home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

Они застыли в ожидании, но по-прежнему было тихо.

— Он исчез, будто привидение! — прошептал Грен. — Пойдем поглядим, что с ним стало.

Яттмур приникла к нему, пытаясь удержать.

— Это чужое место, полное неизведанных опасностей, — сказала она. — Давай не станем искать беду, когда беда сама готова найти нас. Мы ничего не знаем о том, где оказались. Сначала надо выяснить, где мы и можно ли тут жить.

— Я предпочту искать опасность, чем дожидаться, пока она сама найдет меня, — возразил Грен. — Но, может быть, ты и права, Яттмур. Я нутром чую, что это место нехорошее. Что могло случиться с теми глупыми людьми-толстячками?

Они выбрались на пляж и медленно пошли вдоль берега, не переставая внимательно осматриваться, отыскивая знаки присутствия их несчастных спутников, двигаясь меж линией прибоя и прибрежным высоким утесом.

Знаки, которые они искали, не замедлили найтись.

— Они здесь были, — бросил Грен, бегом пускаясь вдоль побережья.

Следы ступней и капель отмечали места, где люди-толстячки проковыляли по берегу, едва волоча ноги. Многие отпечатки были смазаны, указывали то туда, то обратно; частенько попадались отпечатки ладоней, отмечавшие места, где Рыболовы спотыкались друг о друга и падали. Песок явственно выдавал неуклюжий и неуверенный характер их перемещений. После недолгого пути по пляжу следы сворачивали к узкому поясу деревьев с печальными кожистыми листьями, протянувшемуся между пляжем и утесом. Когда Грен и Яттмур шагнули вслед за Рыболовами в полумрак, их заставил остановиться низкий неясный звук. Вблизи раздались стоны.

Вытаскивая меч, Грен заставил себя закричать. Продолжая вглядываться в рощицу, получавшую скудное пропитание из песчаного грунта, он воззвал:

— Кто бы ты ни был, выйди и покажись — или я вытащу тебя оттуда сам!

Стоны стали громче — то была низко звучащая погребальная песнь, смысл которой терялся из-за ее невнятности.

— Это толстячок! — воскликнула Яттмур. — Ты только не сердись на него, если он ранен. — Глаза ее привыкли к тени, и эти слова она прокричала на бегу, прежде чем опуститься на колени в колючей траве.

Один из Рыболовов лежал здесь, тогда как трое его компаньонов сгрудились вокруг. При появлении Яттмур лежащий откатился в сторону, содрогаясь всем телом.

— Я не причиню тебе зла, — сказала Яттмур. — Мы искали, куда вы все подевались.

— Слишком поздно, ибо наши сердца разбиты оттого, что вы не пришли раньше, — провыл Рыболов, и по его пухлым щекам потекли слезы.

Подсохшая кровь, из длинного пореза на предплечье, спутала в этом месте волосы, но Яттмур убедилась, что рана неглубока.

— Хорошо, что мы нашли вас, — сказала она. — Ничего страшного не случилось. Все вы теперь можете встать и вернуться к лодке.

Услышав это, человек-толстячок разразился новыми стенаниями; его товарищи хором поддержали его, просыпав множество торопливых слов на своем путаном диалекте.

— О великие пастухи, видеть вас — несчастье, которое мы испытываем наравне со множеством других. Как же радуемся мы, увидев вас снова, хоть и знаем, что вы убьете нас, бедных безоружных славных толстячков, которые мы и есть.

— Да, да, это мы, и хотя мы рады любить вас, вы нас любить не можете, ибо мы всего лишь бесполезная жалкая пыль, а вы — жестокие убийцы, которые так жестоки с пылью.

— Вы убьете нас, хоть мы и так умираем! О, как мы восхищаемся вашей храбростью, о умные бесхвостые герои!

— Прекратите болтать ерунду! — приказал Грен. — Мы не убийцы и никогда не хотели причинить вам боль.

— Какой же ты умный, повелитель, что делаешь вид, будто остаться без чудесного хвоста нам было совсем не больно! О, мы решили, что вы оба умерли и перестали делать бутерброд в лодке, когда водянистый мир вдруг стал твердым, и мы уползли прочь в добром сокрушении, уползли на всех своих ногах, ибо храп ваш был очень громок. Теперь ты настиг нас снова, и потому, что ты больше не храпишь, мы знаем точно, ты убьешь нас!

Грен дал пощечину ближайшему толстячку, и тот завыл и задергался, будто в агонии.

— Молчите, бормочущее дурачье! Мы не тронем вас, если вы нам доверитесь. Встаньте и расскажите, куда делись остальные.

Это распоряжение вызвало целый шквал новых стонов.

— Ты сам видишь, что мы, четверо печальных страдателей, смертельно погибаем от смерти, которая является ко всем существам, зеленым и розовым, и потому ты приказываешь нам встать, ведь принять любую стоячую позу было бы для нас страшной смертью, и ты смог бы пинать нас ногами, когда наши души уже отлетели бы, и мы останемся, только уже мертвые, рядом с тобой и не заплачем больше своими безвредными ртами. О, мы падаем ниц, уже и так лежа на земле, услыхав про такую хитроумную идею, великий пастух!

Плача, они слепо тыкались в ноги Яттмур и Грена, пытаясь ухватить их за лодыжки и поцеловать, отчего обоим пришлось отпрыгнуть в сторону, избегая этих объятий.

— По-моему, с этими глупыми существами все в порядке, — сказала Яттмур, пытавшаяся осмотреть пресмыкающихся перед ними Рыболовов во время их рыданий. — Они исцарапаны и покрыты синяками, не более.

— Сейчас я их вылечу, — мрачно ответил ей Грен. Его лодыжку поймали жадные пальцы; размахнувшись, он ударил по рыхлому лицу. Содрогаясь от отвращения, он схватил одного из лежавших людей-толстячков и, рывком подняв его, поставил на ноги.

— Как же замечательно ты силен, повелитель, — простонал тот, пытаясь одновременно поцеловать Грену руку и укусить ее. — Твои мускулы и твоя жестокость велики перед бедными маленькими умирающими ребятами вроде нас, чья кровь испортилась внутри них из-за плохих вещей и других плохих вещей, увы!

— Я затолкаю твои зубы тебе в глотку, если ты сейчас же не замолчишь! — пообещал Грен.

С помощью Яттмур он заставил подняться и трех других плачущих людей-толстячков; как она и уверяла, с ними было практически все в порядке, если не считать отчаянных приступов жалости к себе самим. Утихомирив их. Грен спросил, куда делись остальные шестнадцать их товарищей.

— О чудесным образом бесхвостый, ты щадишь это бедное малое число четыре, чтобы насладиться убийством намного большего числа шестнадцать. Какую жертву приносишь ты, жертвуя собой! Мы с радостью говорим тебе о радости, которую ощущаем, рассказывая, в какую сторону ушли наши восхитительные печальные числом шестнадцать, чтобы нас смогли помиловать и мы продолжали бы жизнь, наслаждаясь твоими толчками, и пинками, и жестокими ударами в наши нежные переносицы. Числом шестнадцать уложили нас здесь умереть с миром, прежде чем побежать туда, где ты легко поймаешь их всех и вволю поиграешь в убийство…

И все как один Рыболовы уныло вытянули указательные пальцы в сторону побережья.

— Оставайтесь здесь и не гомоните больше, — приказал им Грен. — Мы вернемся за вами, когда найдем ваших дружков. Не уходите отсюда, или кто-нибудь съест вас.

— Мы будем в страхе ждать твоего возвращения, даже если сперва умрем.

— Уж постарайтесь.

Грен и Яттмур продолжили обход пляжа. Тишина вернулась в мир; даже океан издавал лишь слабое мурлыканье, продолжая ласково тереться о берег. И вновь люди ощутили сильное беспокойство, словно миллион невидимых глаз уставился на них, разглядывая.

Уходя все дальше по берегу, они внимательно осматривали окружавший их мир. Родившиеся в джунглях, они не видели ничего более странного и чуждого, чем пространство моря; тем не менее земля здесь была, кажется, даже еще более странной. И дело было вовсе не в деревьях (с кожистыми листьями — казалось, специально созданными для местного прохладного климата), которые принадлежали к незнакомым видам; да и не в том крутом утесе, отвесном, сером, источенном ветром, чей пик поднимался так высоко над их головами, что все вокруг, покрытое отбрасываемой им унылой тенью, казалось уменьшенным, карликовым.

Наряду с перечисленными чертами доступной глазу чужеродности, здесь присутствовало и нечто иное, чего нельзя было выразить словами, но что казалось еще более навязчиво-странным после перепалки с людьми-толстячками. Мурлыкающая тишина пляжа вносила свою лепту в общую нервозность.

Бросив беспокойный взгляд через плечо, Яттмур снова подняла глаза к вершине нависшего над ними утеса. Обтекавшие ее облака создавали живую иллюзию того, что гигантская стена начинает рушиться.

Яттмур упала на песок и прикрыла глаза руками.

— На нас летят огромные скалы! — вскричала она, увлекая Грена вниз.

Он взглянул вверх лишь однажды. Иллюзия завладела и Греном: высокая, величественная башня из камня плавно оседает прямо на них! Вместе они втиснули свои тела в расщелину между камнями, надеясь спастись, вжав лица во влажную каменную крошку. Оба они были созданиями, принадлежащими джунглям мира-теплицы; вокруг было столько непонятного и чуждого, что единственным ответом мог быть лишь страх.

Инстинктивно Грен призвал гриб, покрывший его шею и голову:

— Сморчок, спаси нас! Мы доверились тебе, и ты привел нас в это ужасное место. Теперь ты должен вытащить нас отсюда, и побыстрей, прежде чем скалы не рухнули нам на головы.

Если погибнешь ты, погибну и я, — сказал сморчок, наполнив голову Грена гнусавым перебором несуществующих струн. И добавил с чуть большим энтузиазмом:

Вы оба можете встать. Движутся облака; утес стоит на месте и никуда не падает.

Пролетело несколько секунд — ожидание, наполненное вздохами прибоя, — и Грен решился наконец в это поверить. Подождав еще немного и обнаружив, что камни действительно на них не рухнули, он поднял голову и взглянул вверх. Почувствовав, что он шевелится, Яттмур захныкала.

Утес по-прежнему падал, и Грену пришлось заставить себя вглядеться чуть пристальней.

Казалось, огромная махина, нагромождение скал, надвигается на Грена с небес. Но в итоге он убедил себя, что утес и не думал шевелиться. Он нашел в себе силы оторвать взгляд от изрытой поверхности горы и окликнуть Яттмур.

— Скала еще не упала на нас, — заметил он. — Можно идти дальше.

Яттмур подняла перепуганное лицо с красными отметинами от песчинок и прилипшими к нему самими песчинками.

— Это волшебная скала. Она всегда падает, но никогда не упадет, — заявила она наконец, внимательно оглядев утес. — Она мне не нравится. У нее есть глаза, и она смотрит на нас.

Они продолжили путь, и Яттмур время от времени нервно задирала голову, оглядывая скалы. Собирались тучи, и их тени легко скользили над океаном.

Побережье продолжало плавно закругляться, и его пески часто совсем пропадали под массивными каменными россыпями, к которым с одного конца подступал лес, с другого — море. Им приходилось с трудом карабкаться по камням, двигаясь по возможности тихо.

— Скоро мы вернемся туда, откуда вышли, — сказал Грен, оглянувшись и обнаружив, что их лодка совсем скрылась за утесом в центре острова.

Верно, — отвечал сморчок. — Мы находимся на крошечном островке, Грен.

«Значит, мы не сможем здесь жить?»

Похоже, нет.

«Но как же мы уйдем отсюда?»

Как и прибыли: на лодке. Некоторые из этих громадных листьев послужат нам парусами.

«Мы ненавидим эту лодку, сморчок, и весь мокрый мир вместе с ней».

Но ты предпочтешь их верной смерти. Как мы сможем тут выжить, Грен? Это всего лишь огромная круглая каменная башня, окруженная узкой песчаной полоской.

Грен погрузился в сумбурные размышления, так и не передав этого внутреннего разговора Яттмур. Самым разумным, решил он, будет оттянуть решение, пока они не найдут пропавших людей-толстячков.

Он начал замечать, что Яттмур все чаще смотрит через плечо на высокую каменную башню. Спокойствие изменило Грену, и он выпалил:

— Да что с тобой такое? Смотри, куда идешь, не то споткнешься и сломаешь шею.

Она взяла его за руку.

— Тсс! Она тебя услышит, — сказала Яттмур. — У этой ужасной скалы целый миллион глаз, и она их с нас не сводит.

Когда Грен начал поворачиваться, она, потянув его вниз, опустила рядом с собой, чтобы укрыться за выступавшим над песком каменным обломком.

— Не дай ей увидеть, что мы догадались, — шепнула она. — Посмотри на нее отсюда.

Так он и сделал, с пересохшим от волнения ртом; его взгляд долго скользил по обширной, бдительно выжидающей серой плоскости. Облако закрыло солнце, скала в приглушенном свете стала еще более отталкивающей, чем прежде. Грен и раньше заметил, что утес кем-то изрыт; теперь же он увидел, насколько правильно расположены рытвины, насколько они напоминают глазные впадины, насколько кажутся жуткими, взирая на него с каменного лица исполина.

— Вот видишь, — шептала Яттмур, — какие кошмарные существа бродят по этому месту! Оно населено злыми духами, Грен! Видели мы живых существ с тех пор, как попали сюда? Ничто не движется в листве, ничто не ползет по песку, ничто не карабкается на ту скалу. Мы видели лишь семя-стрела, которого кто-то сожрал. Лишь мы одни тут живые, но сколько нам еще осталось?

Она еще не кончила причитать, как на каменной башне что-то зашевелилось. Белые глаза — теперь их уже ни с чем нельзя было спутать — повернулись в глазницах; бесчисленные зрачки одновременно шевельнулись, чтобы уставиться в другом направлении, как будто увидев нечто необычное в открытом море.

Напряженная внимательность этого каменного взгляда заставила Грена и Яттмур обернуться. Оттуда, где они прятались, был виден лишь участок моря, обрамленный лежащими на пляже обломками скалы. Этого было достаточно, чтобы заметить далеко в серых водах рябь, отмечавшую путь огромного существа, которое с трудом плыло к острову.

— О тени! Оно плывет прямо сюда! Может, побежим к лодке? — спросила Яттмур.

— Лежи смирно. Оно не могло нас увидеть.

— Волшебная башня с глазами позвала его, чтобы оно явилось и сожрало нас!

— Чушь! — твердо ответил Грен, пытаясь успокоить Яттмур и унять свои тайные страхи.

Как зачарованные, наблюдали они за движением морского чудовища. Клочья пены мешали разобрать, на что оно похоже. Над океаном взлетали лишь два огромных плавника, молотящих воду подобно спятившему гребному колесу. Иногда им казалось, что они видят голову, обращенную к берегу; впрочем, зрение могло их подвести из-за хаотичного танца пены.

Широкая гладь моря вдруг покрылась складками. С неба упал занавес дождя, заслоняя от испуганных наблюдателей картину плывущего монстра и обдавая все кругом вихрем ледяных капель.

Подчиняясь общему импульсу, Грен и Яттмур кинулись под защиту деревьев. Дождь усилился. Какое-то время они не видели ничего за лохмотьями белых кружев, отмечавших границу моря.

Оттуда, из влажного тумана, прозвучал одинокий аккорд — нота, предупреждающая весь мир о скорой гибели. Морское создание просило указать ему путь. И ответ прозвучал почти сразу же: остров или же сама каменная башня откликнулись, подав голос.

Один-единственный дребезжащий звук выбился наружу из самого основания острова. Не то чтобы он был очень громок; но он сразу же заполнил все вокруг, пролившись и на землю, и на море подобно дождю, словно каждый децибел был каплей, которая ощущалась отдельно от остальных. Потрясенная силой этого звука, Яттмур прижалась к Грену и заплакала.

Над ее плачем, над шумом дождя и моря, над переливами в голосе башни поднялся еще один многоголосый звук, черпавший свою силу в страхе, но быстро смолкший. То был единый голос, составленный из множества разрозненных криков, исполненных мольбы и укора, — и Грен сразу же узнал его.

— Пропавшие люди-толстячки! — вскричал он. — Должно быть, они совсем рядом.

Без особой надежды что-то увидеть Грен осмотрелся кругом, смахивая с ресниц капли дождя. Большие кожистые листья склонялись под потоком воды, чтобы выпрямиться снова, ожидая новых струй, хлещущих с отвесных стен утеса. Кроме леса, ничего нельзя было разглядеть, — леса, покорно склонившегося под ливнем. Грен не двинулся с места: толстячкам придется подождать, пока в небе не иссякнут запасы воды. Он остался стоять, где и был, прижимаясь к стволу и обнимая Яттмур.

Когда они всматривались в занавешенное дождем море, непроглядная серая зыбь неожиданно разошлась в стороны.

— О живые тени, это чудовище явилось за нами, — выдохнула Яттмур.

Огромное морское существо выплыло на мелководье и приподняло себя из воды. Грен и Яттмур видели, как дождь, шипя, скатывается узкими потоками с гигантской плоской головы. Приоткрылся рот — темный и узкий, подобно распахнутой могиле, — и Яттмур вырвалась из объятий Грена и, визжа от страха, помчалась по берегу в ту сторону, откуда они оба явились.

— Яттмур! — Мускулы напряглись, чтобы бежать за ней, но воля сморчка всей своей неожиданной мощью обрушилась на Грена, и тот остался на месте, застыв в позе стартующего бегуна. Утратив равновесие, он завалился набок, в испещренный ручейками песок.

Стой, где стоишь, — прогнусавил сморчок. — Это существо явно не гонится за нами, так что надо остаться и посмотреть, что оно станет делать. Морской зверь не причинит нам вреда, если ты будешь сохранять спокойствие.

— Но Яттмур…

Пусть себе бежит, глупое дитя. Потом отыщется.

Сквозь буйство дождя до Грена донеслись неровные, долгие стоны. Огромное существо мучилось одышкой. С превеликим трудом оно втащило себя на пологий пляж в нескольких метрах от лежащего на песке Грена. Дождь укутал остров серыми складками струй; хрипло дыша и болезненно дергаясь, чудище повернуло в сторону, неуклюже переваливаясь в окружении столь же странном, как и оно само, — гротескный символ боли, порождение кошмарного сна.

Голова существа оставалась скрытой от Грена за деревьями. Он мог созерцать лишь бесформенное тело, рывками продвигавшееся вперед, работая громоздкими плавниками, пока совсем не скрылось из виду. По песку пляжа проскользил хвост; затем и его поглотили джунгли.

Ступай за ним и посмотри, куда оно делось, — приказал сморчок.

— Нет, — ответил Грен. Он опустился на колени, и там, где песок смешался с дождем, тело его казалось коричневым.

Делай что говорят, — гнусавил сморчок. В его сознании всегда оставалось место для основной задачи его вида: распространить себя как можно дальше. И хотя этот человек поначалу, кажется, держал слово стать полезным носителем ввиду своего интеллекта, ожидания оправдывались крайне скупо; лишенная рассудка, тупая мощь, только что виденная ими, явно заслуживала более пристального внимания. Сморчок погнал Грена вперед, подавив его протесты.

Пройдя по краю леса, он наткнулся на следы морского существа. Поднимаясь по пляжу, чудовище продавило в песке траншею в рост человека.

Грен опустился на колени, его сердце колотилось все сильней. Явившееся из моря существо не могло уйти далеко; в воздухе был ясно ощутим его солоновато-кислый запах. Грен выглянул из-за дерева, изучая тянущийся по песку глубокий след.

Здесь полоска джунглей неожиданно обрывалась, чтобы сразу же возобновиться. В просвете песок достигал самого основания скалы — там виднелся проход в большую пещеру. Сквозь хлещущий сверху дождь было видно, что следы чудовища ведут прямо туда, но также были видны и размеры самой пещеры: она была достаточно велика, чтобы вместить этого монстра, но не более того. Между тем пещера пустовала и безмолвствовала, она была похожа на рот, вдруг окаменевший в широком зевке.

Ошеломленный, позабывший о своем страхе Грен вышел на открытый участок, чтобы получше осмотреть внутренность пещеры, — и тут увидел некоторых из потерянных шестнадцати людей-толстячков.

Они сжались в тесный кружок под самыми дальними деревьями, скрывавшими проход в лесу, и прильнули к основанию скалы совсем рядом со входом в пещеру. Как им и было свойственно, они нашли прибежище под выступом скалы, с которого прямо на них струилась вода. Длинные волосы прилипли к телам, и теперь толстячки казались действительно вымокшими до нитки, да вдобавок еще и насмерть перепуганными. При появлении Грена они взвыли от ужаса, опасливо сжимая свои гениталии.

— Идите сюда! — позвал их Грен, все еще озираясь в попытках найти объяснение исчезновению морского страшилища.

Когда хлынул дождь, люди-толстячки потеряли всякое соображение; Грену вспомнился идиотский вопль, который они издали при виде монстра.

Теперь же они выказали намерение убежать от него, испуская нечленораздельные звуки и мечась по песку подобно стаду овец. При виде их глупости кровь вскипела в жилах Грена. Наклонившись, он подобрал тяжелый камень.

— Идите сюда, ко мне, безмозглые пузатые младенцы! — крикнул он. — Быстро, а не то чудовище найдет и слопает вас!

— О ужас! О повелитель! Все вещи вокруг ненавидят бедных славных людей-толстячков! — кричали они, налетая друг на дружку и обращая к Грену свои пухлые зады.

Взбешенный, Грен метнул свой камень. Тот попал в ягодицу одного из недотеп — хороший бросок, имевший плохие последствия. Толстячок с визгом подпрыгнул и, развернувшись, помчался по проходу меж деревьев прочь от Грена, к пещере. Подхватив его визг, остальные кинулись за ним, по его примеру схватившись за мясистые огузки.

— А ну вернитесь! — крикнул им вдогон Грен, бросаясь за ними, по следам морского чудища. — Держитесь подальше от пещеры!

Предупреждения были тщетны. Повизгивая, словно дворняжки, толстячки вбежали в пещеру, и собственные вопли посыпались на них, отраженные эхом. Грен не стал задерживаться у входа.

Противный солоноватый запах монстра наполнял, казалось, всю пещеру.

Уходи отсюда, да поскорее, — посоветовал сморчок, подкрепляя совет острой болью, сотрясавшей тело Грена.

Везде из стен пещеры выступали каменные столбы, развернутые к ее центру и заканчивавшиеся глазницами, в точности такими же, как и те, что взирали снаружи башни. И эти глазницы были живыми: когда люди-толстячки вбежали в пещеру и потревожили их, веки приоткрылись и во впадинах заворочались глаза — один за другим, еще и еще…

Обнаружив, что они загнаны в угол, толстячки принялись извиваться в песке у ног Грена и подняли громкий вой, моля о пощаде:

— О могучий большой убийственный господин с прочной кожей, о непревзойденный мастер бегать и ловить, посмотри, как мы бежали к тебе, увидав тебя! Как рады мы осчастливить свои бедные толстенькие глазки твоим видом! Мы бежали прямо к тебе, хоть наш неумелый бег запутался, и отчего-то ноги послали нас не в ту сторону вместо счастливой правильной стороны, потому что дождь совсем расстроил нас.

В пещере открывались все новые и новые глаза, направляя спокойные внимательные взоры на всю группу. Грен крепко ухватил одного из толстячков за волосы и заставил подняться; все прочие тут же умолкли, радуясь, наверное, милости, выпавшей на их долю.

— Теперь послушайте меня, — сквозь сжатые зубы процедил Грен. Он уже возненавидел этих глупцов, ибо они вызвали к жизни все агрессивные инстинкты, прежде дремавшие в нем. — Я никому из вас не желаю зла, как уже говорил. Но сейчас всем вам придется убраться отсюда, немедленно! Здесь таится опасность. Быстро на берег, живо, все вы!

— Ты будешь бросать в нас камни…

— Неважно, что я буду делать! Делайте, что вам говорят! Живо! — Сказав это, Грен подтолкнул толстячка, стоявшего перед ним, к выходу из пещеры.

Как вспоминал потом Грен, именно тогда и начался Мираж.

В стенах пещеры открылось критическое количество глаз.

Время остановилось. Мир позеленел. Человек-толстячок у выхода из пещеры замер, стоя на одной ноге и сильно наклонившись вперед; он тоже позеленел, окаменев в этой нелепой позе. Стена дождя за ним также окрасилась зеленым. Все кругом — зеленое и недвижное.

И все усыхало. Съеживалось. Стремилось уменьшиться, сжаться. Обратиться каплей дождя, вечно падающей в легкие небес. Или стать песчинкой, что начала свое падение в часах, рассчитанных на вечность; протоном, неустанно летящим по своей орбите в крошечной модели безграничного пространства. И достичь в итоге абсолютной необъятности бытия… бытия ничем… безбрежного богатства не существования… и таким образом стать Богом… и тем самым почувствовать, каково быть и вершиной, и фундаментом собственного творения…

…Каково собрать воедино миллиард миров и провести их затем сквозь зеленые звенья единой цепи, имя которой — время… Каково пролететь сквозь еще не созданные запасы зеленой материи, только ждущие своего часа — или эры — в еще не существующем грандиозном хранилище…

Ведь он летел куда-то, разве нет? И радостные (ведь так?) звуки, что сопровождали его в полете, были некогда существами, которых он сам или кто-то иной, кто-то на другом витке воспоминаний, некогда называл «людьми-толстячками». И если то был полет, тогда происходил он в невозможной зеленой вселенной, полной блаженства, в какой-то совсем иной субстанции, нежели воздух, в каком-то ином потоке, нежели время. И летели они, омытые светом, излучая свет.

И они были не одни.

Их сопровождало все сущее. Жизнь подменила время, вот в чем штука; смерть ушла, ибо часы отщелкивали теперь лишь прирост изобилия. Но два существа из всех прочих казались отчего-то знакомыми…

В этом призрачном, другом существовании — о, как сложно было вспоминать о нем, о сне внутри другого сна, — в том существовании, что как-то было связано с песчаным пляжем и серым дождем (серым? ничто не могло сравниться с зеленью, ибо зеленый цвет был бесподобен), в том существовании была падавшая с неба огромная птица и неуклюжее чудовище, медленно выходящее из океана… И они тоже прошли сквозь… мираж и теперь просто купались в удовольствии. Окружавшая их природа не оставляла сомнений в том, что каждому здесь хватит места, чтобы расти и развиваться без ссор и конфликтов — развиваться вечно, если возникнет необходимость, — будь то человек-толстячок, птица или морской монстр.

И с ним было знание, что остальные, в отличие от него, оказались в этом мираже каким-то иным путем. Впрочем, это ровным счетом ничего не значило, ибо здесь таилась сама суть бытия, смысл пребывания в вечном, не требующем усилий полете — танце — песне, — без вмешательства времени или иных систем измерения, без нужды о чем-либо беспокоиться. С одной лишь целью — развиваясь, насыщаться зеленью и добром.

…И все же Грен почему-то стал отставать! Скорость, набранная им после первого толчка, постепенно угасала. Тревога оставалась с ним даже здесь! Понятие пространства здесь тоже что-то значило, иначе бы он не отстал. Они бы теперь с улыбками не оглядывались, маня за собой: птица, чудовище, люди-толстячки. Споры, семена, счастливые, напоенные соком создания не кружили бы сейчас вокруг, спеша заполнить расстояние между Греном и его спутниками. Он не рвался бы с плачем вослед, теряя все… теряя этот вдруг такой дорогой и яркий мир, природу которого невозможно было вообразить.

Он не почувствовал бы страха, затмившего последнюю безнадежную попытку вернуться в райский сад, не увидел бы, как бледнеет зелень, не испытал бы головокружения, не услышал бы глаз — миллиона глаз, разом ему сказавших: «Нет!» — и швырнувших назад, туда, откуда он был родом…

Грен, очнувшись, вернулся в пещеру: он был распростерт на изрытом песке в позе полета. Он был один. Миллион каменных глаз с отвращением захлопнулись, и музыка зелени угасла в его мозгу. Одиночество было полным, ибо присутствие скалистого утеса в пещере более не ощущалось.

Дождь все так же хлестал по песку и деревьям. Грен понял, что безмерная вечность, пронесшаяся за время его отсутствия, длилась не более доли мгновения. Время… чем бы оно ни было… быть может, оно существует лишь субъективно, оставаясь феноменом, порожденным кровеносной системой человека, которая отсутствует у растений.

Грен уселся на песке, изумленный собственными мыслями.

— Сморчок! — шепнул он.

Я здесь…

Настала долгая тишина.

Наконец, без всяких уговоров, сморчок заговорил снова.

Ты обладаешь сознанием, Грен, — прогнусавил он. — Поэтому башня не захотела принять тебя… нас. В людях-толстячках разума не больше, чем в морском страшилище или в птице; они были приняты. То, что осталось для нас миражом, для них теперь — новая реальность. Их приняли.

Вновь тишина.

— Приняли куда? — переспросил Грен. Это было так прекрасно…

Сморчок не дал прямого ответа.

Нынешняя эпоха, — издалека начал он, — это долгий век растительности. Она покрыла всю землю, она укоренялась и распространялась без всяких там размышлений. Она принимала множество форм, приспособилась ко множеству самых разных условий, так что все существующие экологические ниши уже давно заполнены.

Земля невыносимо перенаселена, живых форм на ней теперь куда больше, чем когда бы то ни было прежде. Повсюду растения… и все они изобретательно, бездумно высевают семена, стараясь занять еще большую территорию, увеличить неразбериху, усложнить проблему — как еще одному стебельку найти себе пространство для жизни?

Когда твой далекий предок, человек, властвовал над планетой, он сам мог управиться и с заросшей клумбой в саду. Он пересаживал растения или выпалывал сорняки. Теперь же природе каким-то образом удалось привлечь к решению этой задачи собственного садовника. Камни обтесали себя особым образом и стали передатчиками. Возможно, подобные станции разбросаны по всему побережью… станции, откуда почти любое не имеющее сознания существо может быть отправлено дальше… станции, которые переправляют растения…

— Переправляют куда? — спросил Грен. — Что это за место?

Нечто вроде вздоха пронеслось по пустым галереям его сознания.

Как ты не понимаешь? Я всего только строю предположения, Грен. С тех пор как мы с тобой объединили усилия, я и сам отчасти стал человеком. Кто знает, какие миры лежат перед чужой формой жизни? Для тебя солнце означает что-то одно, для цветка же — нечто совсем другое. Для нас море исполнено ужаса; для того существа, которое мы видели, оно… Мы не найдем достаточно слов, чтобы объяснить, где были; да и как это возможно, если это, совершенно очевидно, был продукт… иррационального процесса…

Грен с трудом поднялся на ноги.

— Меня сейчас стошнит, — простонал он.

Спотыкаясь и покачиваясь, он выбрался из пещеры.

Чтобы постичь другие измерения, другие модели бытия… — продолжал сморчок.

— Заткнись, ради собственной души! — вскипел Грен. — Какая мне разница, существуют ли места… состояния… которых я не могу достичь? Не могу, и все тут. Это был гнусный, отвратительный мираж, так что оставь меня в покое, ладно? Мне худо.

Дождь немного утих. Грен склонился, прижимая голову к древесному стволу. Сердце сильно билось в груди, глаза слезились, его выворачивало наизнанку.

Им придется смастерить паруса, из листьев побольше, и уплыть — ему и Яттмур, да еще четырем выжившим людям-толстячкам. Пора удирать отсюда. Поскольку стало холодней, надо будет, наверное, сшить из тех же листьев нечто вроде одеял. Этот мир вовсе не был земным раем, но в определенном отношении с ним вполне можно было совладать.

Грена все еще рвало, когда до него долетел зов Яттмур. Слабо улыбаясь, он поднял голову. По песчаному пляжу к нему бежала его подруга.


Глава 16 | Теплица | Глава 18



Loading...