home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 22

Жизнь на горном кряже была вполне сносной, а временами и более чем сносной, ибо дух человеческий во все времена обладал особым даром — находить выход из самых безвыходных ситуаций.

Величественный и одновременно грозный пейзаж, ставший их прибежищем, подавлял, превращая человеческие фигуры в песчинки. Близившаяся к концу пастораль Земли и полная страстей драма погодных катаклизмов разворачивались перед ними, не беря в расчет зрителей. Меж склоном и облаками, среди снега и грязи, люди влачили жалкое существование.

Пусть течение времени не отмечалось более сменой дня и ночи, иные происшествия могли поведать о его беге. Разражались грозы, падала температура; порой хлещущий с неба дождь был ледяным, порой его капли обжигали, и люди с криком спешили обрести убежище в пещерах.

Грен все больше замыкался в себе по мере того, как сморчок все прочнее зажимал в своих тисках его волю. Понимая, что только собственное хитроумие завело их в этот жуткий тупик, сморчок все более отчаивался; инстинкт размножения все сильнее давил на него, и в итоге он вовсе отрезал Грена от общения со своими спутниками.

И еще одно событие явилось вехой в бесконечном потоке времени. Во время одной из гроз Яттмур родила сына.

Это стало смыслом ее жизни. Она назвала младенца Лареном и обрела душевный мир.

На склоне горы в далеком уголке планеты Яттмур, баюкая, качала на руках спящего сына.

Вершину горы омывали лучи вечного заката, ее подножие скрывалось в ночи. Все вокруг покрывала ночь, лишь изредка прерываемая красноватыми огнями — там, где горы устремлялись ввысь, стараясь достичь света — будто подражая живым существам.

Даже там, где тьма была наиболее плотной, она все же не была абсолютной. В точности как и смерть не совсем окончательна — химикаты, составлявшие жизнь, воплощаются в чем-то новом, чтобы вскоре возродиться сызнова, — так и темнота часто давала о себе знать лишь меньшим уровнем освещенности: то было царство, где таились существа, изгнанные из более светлых и более населенных областей.

Среди этих изгоев были и «кожистые перья», парочка которых носилась высоко над головой матери, совершая в полете акробатические трюки, — они то устремлялись к земле со сложенными крыльями, то расправляли их снова, чтобы воспарить вновь в восходящем потоке теплого воздуха. Младенец проснулся, и мать показала ему летающих в небе существ.

— Вон они летят, Ларен, у-уух, вниз в долину и — гляди, вот они! — снова к солнцу, вон как высоко.

Младенец сморщил носик, порадовав Яттмур. Кожистые летуны ныряли и переворачивались в воздухе, отблескивая на свету, прежде чем скрыться в путанице теней, — для того лишь, чтобы вынырнуть из них снова, словно из морской пучины, взвиваясь порою настолько высоко, что почти касались низких облаков. Те распространяли вокруг себя бронзовое свечение; такие же неотъемлемые части пейзажа, что и сами горы, облака отбрасывали свет на погруженный во тьму мир, разбрызгивая его, словно капли дождя, пока пустынные холмы не окрашивались мимолетной, смутной желтизной и золотом.

Среди этого сплетения света и сумрака парили «кожистые перья», питавшиеся спорами, которые даже здесь летели плотным потоком, несомые ветром прочь от вечно воспроизводящей себя махины, покрывшей солнечную сторону планеты. Ларен забулькал от удовольствия, вытянув кверху ручонки; его мать Яттмур тоже защебетала, радуясь каждому движению ребенка.

Один из перьев-летунов круто падал вниз. Яттмур следила за ним с нарастающим изумлением, заметив теперь, что птица вовсе потеряла контроль. Она юзом пошла к земле, и вторая птица, ее верный товарищ, следовала за нею, ярко мерцая крыльями. На мгновение Яттмур показалось, что птица сумеет выровняться, но затем та с хорошо слышным хлопком врезалась в горный склон!

Яттмур поднялась на ноги. Она видела «кожистое перо» — недвижный комок, над которым по-прежнему кружил осиротевший товарищ.

Она не единственная следила за фатальным нырком. Чуть поодаль на склоне один из людей-толстячков бросился к упавшей птице, криком подгоняя на бегу своих компаньонов. Яттмур ясно расслышала в разреженном воздухе слова: «Идите и посмотрите глазами на упавшую птицу с крыльями!», она слышала и топот подошв толстячка, рысцой спешившего вниз по склону. По-матерински опасливо она смотрела ему вслед, сжимая Ларена и сожалея — как о любом происшествии, нарушавшем спокойствие ее размеренной жизни.

Но кто-то кроме них тоже заметил упавшую птицу и уже торопился к ней. Яттмур заметила на склоне несколько фигур, ловкими прыжками преодолевших горную кромку. Она насчитала восемь затянутых в белое существ с острыми носами и большими ушами, хорошо заметных на темно-синем фоне долины. За собой они тянули волокушу.

Они с Греном называли этих созданий «горцами» и следили за ними с неусыпным вниманием, ибо те были быстры и хорошо вооружены, хотя никогда и не делали людям ничего дурного.

Несколько секунд картина не менялась: трое толстячков трусцой направлялись вниз, восемь горцев спешили вверх, и над их головами описывала круги единственная птица, не знавшая, что ей предпринять — спуститься ниже и оплакивать товарища или же спасать собственную жизнь. Горцы сжимали в руках луки со стрелами; крошечные на таком расстоянии, они высоко подняли свое оружие, и Яттмур преисполнилась тревоги за судьбу трех пухлых недоумков, с которыми она проделала столь долгий путь. Прижав Ларена к груди, она выпрямилась в полный рост и позвала их:

— Эй, толстячки! Вернитесь!

Как раз в это время самый нетерпеливый из дикарей-горцев пустил стрелу. Быстро и точно просвистела она — второе «кожистое перо» по спирали помчалось вниз. Прямо под ним первый из бегущих толстячков пригнулся и завизжал. Падавшая птица, все еще слабо махавшая крыльями, в падении ударила его меж лопаток. Споткнувшись, тот упал, а птица, беспомощно трепыхаясь, запрыгала вокруг него.

Толстячки добежали до спешивших им навстречу горцев.

Резко развернувшись, Яттмур бросилась к пропахшей дымом пещере, давшей приют ей самой, Грену и их младенцу.

— Грен! Пожалуйста, выйди! Толстячков сейчас поубивают. Они там, внизу! На них напали те ужасные белые люди с большими ушами. Что нам делать?

Грен лежал, опираясь на каменную колонну, сцепив пальцы обеих рук на животе. Когда в пещеру вбежала Яттмур, он удостоил ее взглядом, но затем снова опустил глаза. Мертвенно-бледными казались его черты по соседству с блескучей утробно-коричневой порослью, покрывшей его голову и шею, окружившей лицо Грена множеством липких складок.

— Ты собираешься сделать хоть что-нибудь? — гневно вопросила Яттмур. — Да что с тобой такое творится?

— Люди-толстячки нам бесполезны, — ровно произнес Грен. Тем не менее он поднялся на ноги.

Яттмур протянула ему руку, которую Грен апатично сжал, и потащила его к выходу.

— Я привыкла к этим бедным созданиям, — сказала она словно бы самой себе.

Оба уставились вниз, где на темном фоне приплясывали силуэты.

Трое толстячков с трудом одолевали склон, таща за собой одно из «кожистых перьев». Рядом с ними поднимались горцы, тянувшие свою волокушу, на которой бесформенной грудой покоилась вторая птица. Обе группы вполне дружелюбно шагали рядом, и их болтовня сопровождалась энергичной жестикуляцией со стороны толстячков.

— Ну, и что теперь думать? — всплеснула руками Яттмур.

То была странная процессия. Лица горцев в профиль были карикатурно заострены; они шли неровно, иногда припадая на все четыре конечности, чтобы одолеть особенно крутые участки склона. Язык, на котором они говорили, долетал до Яттмур как короткий лай, хотя они по-прежнему были еще слишком далеко, чтобы можно было различить, что именно говорилось, — если, разумеется, их речь была хоть отчасти вразумительна.

— Что ты скажешь, Грен? — снова спросила она.

Он не говорил ничего, не сводя пристального взгляда с маленькой компании, явно направлявшейся к пещере, которую он приказал заселить людям-толстячкам. Когда они проходили через рощу долгоногов, он видел, что они тыкали в него пальцами, смеясь. Но и тогда он даже не шевельнулся.

Яттмур всматривалась в лицо Грена, внезапно охваченная жалостью из-за недавно случившейся с ним странной перемены.

— Ты так мало говоришь и так скверно выглядишь, любимый. Вместе мы, ты и я, ушли так далеко, и только друг друга мы могли любить, и все же теперь мне кажется, что ты покинул меня… Сердце мое источает одну только любовь, губы мои несут одну только нежность. Но любовь и нежность теперь не нужны тебе, о Грен, мой Грен!

Она обняла его — лишь для того, чтобы почувствовать, как он отстраняется. Но все же Грен заговорил, и каждое слово падало с его губ, будто ледышка:

— Помоги мне, Яттмур. Будь терпелива. Я болен.

Внимание ее было отвлечено другими вещами.

— Ты поправишься. Но что там делают эти дикари-горцы? Могут ли они оказаться друзьями?

— Сходи и посмотри, — произнес Грен тем же ледяным голосом. Он снял ее руку с плеча, не спеша вернулся в пещеру и улегся, заняв прежнюю позу со сцепленными на животе пальцами. Яттмур опустилась у входа на корточки, не решаясь что-либо предпринять. Толстячки и горцы скрылись во второй пещере. Женщина беспомощно оглядывалась, оставаясь на прежнем месте, а над нею громоздились облака. Вскоре пошел дождь, сменившийся снегом. Ларен заплакал и получил в утешение грудь.

Мысли Яттмур медленно разворачивались вовне, затмевая собой дождевые брызги. Перед ней вставали смутные картины — те картины, что представляли собой ее способ размышлений, хотя и не поддавались какой-либо логике. Дни безопасной жизни в пастушьем племени представлялись Яттмур нежным красным цветком, который при небольшой перемене угла зрения мог бы стать ею самой, поскольку счастливые дни, проведенные в безопасности, она отождествляла теперь с собою: Яттмур не рассматривала себя как нечто отличное от окружающего мира, от самого хода событий. И пытаясь обрести саму себя, она видела лишь далекую фигурку, окруженную другими людьми, словно в танце, — или же как одну из девушек, чья очередь подошла нести корзины к Долгой Воде.

Теперь дни красного цветка ушли в прошлое, разве только новый бутон развернул лепестки у ее груди. Хоровод фигур отдалился, а вместе с ним исчез еще один символ — яркий желтый лоскут. Этот милый лоскуток! Вечное солнце над головой, подобное потоку горячей воды, светлые тонкие пальцы, счастье, которое и не подозревало о себе самом, — то были нити, соткавшие воображаемый ею желтый лоскут. Издалека Яттмур наблюдала за тем, как она отбросила его в сторону, чтобы последовать за странником, обладавшим лишь одним преимуществом: он был сама неизвестность.

Незнакомец представлялся ей большим, прихотливо изрезанным листом, за которым пряталось что-то слабо шевелившееся. Она пошла за этим листом — маленькая фигурка ее самой придвинулась ближе, как-то сгорбившись, тогда как желтый лоскут и алые лепестки беззаботно упорхнули прочь от одного-единственного дуновения ветерка или времени. Лист обрел упругость и плотность, обернувшись вокруг нее. Фигурка самой Яттмур увеличилась, выросла, и в ней закипела жизнь: внутри потекло молоко, снаружи выступил мед. И для красного цветка не было музыки милее, чем музыка налившегося зеленью листа.

Но все это потускнело. Широкой поступью приблизилась гора. Гора и цветок были противопоставлены друг другу. Гора вытянулась в бесконечность одним крутым склоном, не имевшим ни подножия, ни вершины, ни конца, ни начала: его основание окутывал непроглядный туман, его пик скрывало плотное облако. Чернота тумана и облаков надвигалась, вскоре затянув ее грезы, как жирный иероглиф зла; в то же время новый угол зрения обратил горный склон в символ всей ее нынешней жизни. В лабиринте сознания нет места парадоксам, здесь остаются лишь отдельные мгновения; и в момент появления горы все яркие цветки, лоскуты и зеленая плоть пропали, словно их никогда и не было.

Над настоящей горой прокатился раскат грома, пробудивший Яттмур от ее сна наяву, расколовший все ее картинки.

Она посмотрела в пещеру, на Грена. Тот лежал недвижно. Распахнутые глаза невидяще смотрели перед собой. Сон наяву вразумил Яттмур, и она сказала себе: «Это волшебный сморчок, это он доставил нам все беды. Я и Ларен стали его жертвами точно так же, как и бедняга Грен. Он болен, потому что сморчок терзает его. Он на голове Грена и внутри нее. Я сама должна найти способ победить волшебный гриб».

Понимание отнюдь не равнозначно обретению спокойствия. Подняв ребенка и спрятав грудь, Яттмур встала в проеме входа.

— Я пойду в пещеру толстячков, — сказала она, не особенно рассчитывая на ответ.

Грен все же ответил:

— Ты не можешь нести Ларена в такой ливень. Отдай его мне, и я сам позабочусь о нем.

Яттмур пересекла пещеру, приблизившись к Грену. Хотя свет и был тускл, ей показалось, что гриб в волосах и на шее Грена выглядит темнее обычного. Он явно увеличился, нависнув надо лбом Грена так, как никогда прежде. И внезапный приступ отвращения заставил ее отдернуть уже протянутого к нему ребенка.

Грен бросил на нее из-под нависшего сморчка взгляд, который она не узнала; в нем застыла та смертоносная смесь тугоумия и хитрости, что гнездится в самом сердце зла. И Яттмур инстинктивно прижала Ларена к себе.

— Отдай его мне. Ему не будет больно, — сказал Грен. — Человеческого младенца так многому можно научить…

Хотя его движения теперь и были по большей части замедленными, со своего ложа он вскочил с прежней силой. Яттмур с гневом отпрыгнула, шипя на Грена, выхватив свой нож, распространяя страх всеми своими порами. Она оскалилась на него, словно дикое животное.

— Держись подальше.

Ларен испустил раздраженный писк.

— Отдай мне ребенка, — повторил Грен.

— Ты сам не свой. Ты пугаешь меня, Грен. Сядь снова! Отойди! Отойди от меня!

Но он приближался, делая шаг за шагом до странности плавно, будто его нервной системе приходилось реагировать на приказы сразу двух соперничавших центров контроля. Яттмур подняла нож, но Грен этого даже не заметил. В глазах его застыло неподвижное слепое выражение, словно они были плотно занавешены.

В последний миг Яттмур не выдержала. Уронив нож, она стремглав выбежала из пещеры, крепко прижимая к себе дитя.

Гром прокатился по склону, оглушив ее на бегу. Прошипела молния, ударившая в одну из нитей огромной паутины ползунов, протянутую к облакам откуда-то неподалеку. Затрещав, нить загорелась, но дождевые струи почти сразу же погасили огонь. Яттмур бежала к пещере людей-толстячков, не решаясь даже оглянуться.

И лишь оказавшись у входа, Яттмур осознала наконец, насколько ложными могли оказаться ее опасения. Впрочем, мешкать было уже поздно. Когда она вбежала в пещеру из-под дождевого полога, то и люди-толстячки, и горцы вскочили, чтобы встретить ее.


Глава 21 | Теплица | Глава 23



Loading...