home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 23

Грен осел у входа в пещеру и застыл на коленях, упершись ладонями в острый гравий.

Его восприятием завладел полный хаос. Картины громоздились, подобно дымке, танцуя и изгибаясь в его сознании. Он видел растущую вокруг стену, сложенную из крошечных клеток, липкую, словно пчелиные соты. Если бы у него была и тысяча рук, он бы все равно был бессилен оттолкнуть эту стену, спихнуть ее обратно вниз; пальцы быстро покрывались затруднявшим движения клейким сиропом. И теперь стена клеток нависла у него над головой, постепенно опускаясь. Лишь одно отверстие зияло в ней. Выглянув из него, он видел чьи-то тоненькие фигурки, далеко-далеко. Одной из них была Яттмур, стоявшая на коленях, жестикулируя и плача, оттого что он не мог пробиться поближе к ней. Другие фигурки, судя по всему, были толстячками. Еще в одной Грен узнал Лили-Йо, предводительницу прежнего племени. И еще в одной — скорченное, жалкое создание! — он признал самого себя, безжалостно вырванного из собственного убежища.

Мираж сгустился, перемешиваясь, и пропал вовсе.

Грен оперся спиной о стену, сполз по ней, и клетки вокруг начали лопаться, выталкивая из себя, подобно отвратительным маткам, скопище ядовитых тварей.

Наполненные ядом создания обернулись жадными ртами, глянцевито-блестящими коричневыми ртами, выплевывавшими звуки и слова. Они вторглись в его сознание, обретя голос сморчка. Они навалились со всех сторон — так быстро и неудержимо, что поначалу не их смысл, но причиненный ими шок обрушился на него. Грен хрипло закричал, да так и хрипел не останавливаясь, пока не разобрал, что в голосе сморчка звучит не столько жестокость, сколько сожаление; Грен постарался унять колотившую его дрожь и прислушаться к словам.

В зарослях Нейтральной Полосы, где обитает мое племя, нет созданий, подобных вам, людям, — рассуждал сморчок. — Там нашим уделом была жизнь за счет простых растительных существ. Ни одно из них не имело мозга; мы служили им мозгом. С тобой все было иначе. Я слишком долго блуждал в поразительных дебрях древнего мусора, сохранившихся в бессознательной части твоего разума.

Я увидел в тебе так много потрясших меня вещей, что совсем позабыл, кто я и чем занимаюсь. Ты пленил меня, Грен, — точно так же, как пленил тебя я.

И все же настало время, когда я должен вспомнить о своей истинной природе. Я питался твоей жизнью, чтобы сохранить и напитать собственную; это моя функция, мой единственный способ выживания. И ныне я достиг последнего рубежа, ибо наступило время моей зрелости.

— Я не понимаю, — выдавил Грен.

Передо мной лежит выбор. Вскоре я должен буду разделиться и выпустить споры; это система, с помощью которой я размножаюсь, и я мало могу контролировать ее. Я мог бы рассеяться, разделиться прямо здесь, надеясь, что мой отпрыск как-нибудь сумеет выжить на этом пустынном склоне, вопреки дождю, и льду, и снегу. Или же… я мог бы перейти к другому, новому хозяину.

— Но не к моему ребенку!

Отчего бы и не к нему? Ларен для меня — единственный выход. Он юн и свеж; контролировать его будет гораздо проще, чем тебя. Воистину, он еще слишком слаб, но вы с Яттмур будете приглядывать и ухаживать за ним, пока он еще не способен самостоятельно заботиться о себе.

— Нет, если это будет означать заботу и о тебе тоже!

Еще прежде, чем Грен закончил говорить, на него обрушился удар, сотрясший самый его мозг, заставивший его скорчиться у стены пещеры в приступе невыносимой боли.

Ты и Яттмур ни в коем случае не оставите младенца. Ты это знаешь, и я прочел это в твоих собственных мыслях Кроме того, я ясно вижу: если возникнет хоть слабая надежда выбраться отсюда, уйти подальше от этих жалких пустых нагромождений камня к залитым светом плодородным землям, вы уйдете. Это входит также и в мои планы. Время не терпит, человек; я должен действовать в соответствии с необходимостью.

Зная каждую струнку твоего тела, я сочувствую твоим страданиям, но вся твоя боль остается для меня пустым звуком, если противопоставить ее моей собственной натуре. Мне необходим свежий, желательно неразумный хозяин, который быстро отнесет меня назад, в залитый солнцем мир, где я смогу высеять споры. Итак, я избрал Дарена. Это будет наилучшим решением для моего собственного наследника, не так ли?

— Я умираю, — застонал Грен.

Нет, еще не умираешь, — гнусаво отвечал сморчок.

В дальнем углу пещеры толстячков сидела Яттмур, сонно склонившая голову. Зловонный воздух, неумолчная путаница голосов, шум дождя снаружи — все это вместе притупило ее сознание. Она дремала, и Парен спал рядом, на груде сухой листвы. И хозяева пещеры, и гости поужинали почерневшим «кожистым пером», полуприготовленным, полусожженным на чадившем костре. Даже ребенок проглотил несколько кусочков.

Когда потерявшая всякое соображение от страха и горя Яттмур появилась у входа в пещеру, люди-толстячки пригласили ее войти, воззвав: «Зайди к нам, милая бутербродная дама, выйди из дождящей мокроты, где падают облака. Приди, и мы вместе пообжимаемся, чтобы сделать тепло без воды».

— Кто эти незнакомцы? — Яттмур с подозрением оглядела восьмерых горцев, ухмылявшихся и подпрыгивавших вверх-вниз при виде нее.

Вблизи они казались грозными страшилищами: головы вытянуты и больше человеческих, бугрящиеся плечи, подобно воротникам, окружены торчащим в стороны длинным мехом. Поначалу они сбились вместе, прячась за толстячками, но вскоре окружили Яттмур, оскалив зубы и перекрикиваясь в гнусной пародии на речь.

Лица горцев показались Яттмур самыми страшными, какие ей только приходилось видеть. Выступающие вперед челюсти, низкие брови; подвижные носы и короткие желтоватые бороденки; уши торчали из спутанного короткого меха, словно свернутые ломти сырой плоти. Совершая быстрые и беспорядочные движения, горцы, кажется, ни на мгновение не могли остановить смену выражений на своих лицах; за их серыми губами то и дело проступали длинные и острые ряды зубов, со всех сторон летели вопросы:

— Ты, йап, ты живешь тут? На Большом Склоне ты, йаккер-йаккер, живешь? С толстячками, с людьми-толстячками живешь? Ты с ними вместе, йип-пер-йап, спать-спишь, бегаешь, живешь, любишь на большом-большом склоне?

Один из самых здоровых горцев окатил Яттмур этим градом вопросов, прыгая перед ней и гримасничая. Голос его был настолько хриплым и утробным, а фразы так часто прерывались коротким лаем, что она лишь с большим трудом могла разобрать слова.

— Йиппер-йаппер, да, живешь ты на Большом Черном Склоне?

— Да, я живу на этой горе, — произнесла Яттмур, не отступив ни на шаг. — А где живете вы? Что вы за люди?

Вместо ответа горец широко раскрыл глаза — так, что они оказались окружены узкой полоской красноватого хрящика. Затем он крепко зажмурился, распахнул челюсти и испустил высокий щелкающий аккорд смеха.

— Эти вострошерстые люди, они наши боги, милые вострые боги, бутербродная дама, — объяснили толстячки, втроем возникшие перед ней; каждый старался оттащить двух других в сторону, чтобы первым ее успокоить. — Эти вострошерстые люди зовутся вострошерстами. Они наши боги, хозяйка, ибо они бегают повсюду на горе Большого Склона, чтобы быть богами для милых старичков-толстячков. Они боги, наши боги, они большие яростные боги, бутербродная дама. У них хвосты!

Это последнее замечание прозвучало воплем триумфа. Вся толпа, заполнявшая пещеру, помчалась вдоль стен, визжа и улюлюкая. Действительно, у вострошерстов имелись хвосты, дерзко торчавшие из крестцов под бесстыдными углами. Толстячки гонялись за ними, пытаясь ухватить и поцеловать. Когда Яттмур отшатнулась, Ларен, пару секунд взиравший на начавшийся переполох широко раскрытыми глазами, начал вопить что было мочи. Танцующие фигуры вторили ему, перемежая крики быстро выплевываемыми, неразличимыми словами.

«Дьявол пляшет на Большом Склоне, Большом Склоне. Зубов, много зубов, кусать-рвать-жевать, ночь или свет, на Большом Склоне. Люди-толстячки поют хвостам вострошерстых богов. Есть много большого-плохого-разного, и песни о нем звучат на Плохом Склоне. Ешь, кусай и пей, когда дождем прольется дождь. Аи, аи, аи-йа!»

Они галопом носились вокруг Яттмур, и она не успела даже охнуть, когда один из наиболее резвых вострошерстов выхватил Ларена из ее рук. Яттмур закричала, но ребенок уже исчез, унесенный прочь от матери с выражением крайнего удивления на крошечном личике. Длиннозубые чудища перебрасывали его друг дружке, сначала высоко, а затем низко — то едва не задевая свод, то чуть не касаясь пола, лаем выражая удовольствие от веселой игры.

Разъяренная Яттмур накинулась на ближайшего к ней вострошерста. Раздирая в клочья его длинный белый мех, она чувствовала под ним крепкие мускулы, задвигавшиеся, когда существо, ощерясь, обернулось к ней. Вверх взмыла серая безволосая рука, и в ноздри Яттмур вцепились два пальца, с силой толкнувшие ее назад. Слепящая боль вспыхнула между глаз. Яттмур покачнулась, поднеся ладони к лицу, потеряла равновесие и растянулась на утоптанной земле. Вострошерст мгновенно набросился сверху. Почти сразу же остальные последовали за ним, устроив кучу-малу.

Это и спасло Яттмур. Вострошерстые люди принялись бороться меж собой и совсем позабыли об упавшей. Она отползла в сторонку, чтобы спасти Ларена, лежащего рядом, целехонького и молчащего от удивления. Облегченно всхлипывая, она прижала его к себе. Младенец тут же принялся плакать, но когда она со страхом обернулась, вострошерсты успели забыть и о ней, и о своей драке; проголодавшись, они опять совали в огонь куски «кожистого пера».

— О, не пускай мокрый дождь в свои глаза, чудесная бутербродная дама, — сказали сгрудившиеся вокруг нее толстячки, неловко похлопывая по плечам, пытаясь огладить ей волосы. Яттмур была встревожена их фамильярностью, ведь рядом не было ее друга, но тихо сказала толстячкам:

— Вы так боялись меня и Грена, отчего же вы совсем не страшитесь этих жутких созданий? Разве вы не видите, насколько они опасны?

— Разве ты не видишь, не видишь, видишь, что у этих богов с вострой шерстью есть хвосты? Только хвосты, что растут на людях, только люди с хвостами, только они боги для нас, для бедных людей-толстячков.

— Они убьют всех вас.

— Они наши боги, и мы будем счастливы убиться богами с хвостами. Да, у них есть острые зубы и хвосты! Да, и зубы у них, и хвосты тоже востры.

— Вы все равно что дети, а они опасны.

— Аи-йее, опасность заменяет вострошерстым богам зубы во ртах. Но их зубы не обзывают нас, не называют обидными именами, как ты и мозг-человек Грен. Лучше умереть весело, хозяйка!

Толстячки плотно обступили забившуюся в угол Яттмур, но она то и дело посматривала из-за их волосатых плеч на сидящих у костра вострошерстов. На время они почти совсем успокоились, занятые пожиранием «кожистого пера»: отрывая куски руками, они тут же засовывали их в пасти, в то же время передавая по кругу объемистую кожаную флягу, из которой по очереди отпивали. Яттмур заметила, что даже между собой они говорили на ломаном языке людей-толстячков.

— Надолго ли они останутся здесь? — спросила она.

— В пещере они живут часто, потому что любят нас, в пещере, — ответил один из толстячков, гладя ее по руке.

— Они приходили и раньше?

Три пухлых лица расплылись в улыбках.

— Они приходят повидать нас, и раньше, и снова, и снова, потому что любят милых людей-толстячков. Ты и мужчина-охотник Грен не любите милых, милых толстячков, и оттого мы плачем на Большом Склоне. И вострошерсты скоро заберут нас отсюда, чтобы найти новое зеленое дерево, нашу новую мамочку. Йеп-йеп, вострошерстые боги заберут нас!

— Вы бросите нас здесь?

— Мы уходим от вас, чтобы бросить на холодном и пустом, на темном Большом Склоне, где все большое и темное, потому что вострые боги отведут нас в зеленое местечко с теплыми мамочками-деревьями, где склоны не могут жить.

В духоте и вони, с капризничавшим на коленях Лареном, Яттмур совсем запуталась. Она заставила толстячков повторить все еще раз, что они охотно и сделали, пока ей не открылось значение их слов, значение слишком простое и очевидное.

Грен уже довольно давно перестал скрывать отвращение, которое испытывал к толстячкам. Эта новая востроносая раса предложила увести их с горы назад, к толстым деревьям, что помогали людям-толстячкам и захватывали их в добровольное рабство. Инстинкт подсказывал Яттмур, что верить долгозубым горцам не стоит, но она не смогла бы заставить толстячков вести себя осторожнее. И вскоре поняла, что они с ребенком вскоре останутся на этой горе одни, не считая Грена.

От постоянного беспокойства и усталости она заплакала.

Толстячки придвинулись ближе, неумело стараясь успокоить ее: они дышали ей в лицо, похлопывали по грудям, щекотали, строили забавные гримасы малышу. Яттмур была слишком несчастна, чтобы противиться их прикосновениям.

— Пошли с нами в зеленый мир, милая бутербродная дама, чтоб снова пожить вдалеке от Большого Склона с нами, славными ребятами, — бормотали толстячки. — Ты будешь спокойно и уютно спать вместе с нами.

Подбадриваемые ее безразличием, они начали исследовать более интимные части тела Яттмур. Та не протестовала, и когда их простенькая похоть была удовлетворена, толстячки оставили ее одну в темном углу. Позднее один из них вернулся, неся с собой порцию опаленного «кожистого пера», которую Яттмур безропотно съела.

Жуя, она размышляла: «Грен убьет моего ребенка своим отвратительным грибом. Значит, я должна рискнуть ради Ларена и уйти вместе с людьми-толстячками». Едва это было решено, она почувствовала себя спокойнее и погрузилась в дремоту…

Разбудил Яттмур плач Ларена. Успокоив его, она выглянула из пещеры. Снаружи было темно, как и всегда. Дождь на время утих; воздух наполняли громовые раскаты, словно мечась меж землею и плотными облаками в поисках спасения. Толстячки и вострошерсты спали вповалку на полу, подергиваясь во сне от шума. В голове у Яттмур гудела тупая боль, и она подумала: «Нет, мне уже не заснуть в таком грохоте». Но мгновением позже, со свернувшимся у нее на груди Лареном, она вновь закрыла глаза…

Снова она проснулась из-за вострошерстов. Возбужденно взлаивая, они выбегали из пещеры.

Ларен спал. Оставив ребенка на груде сухой листвы, Яттмур отправилась посмотреть, в чем дело. И отскочила от выхода из пещеры, лицом к лицу столкнувшись с вострошерстами. Чтобы защитить головы от дождя — который вновь хлестал с прежней силой, — они покрыли их чем-то вроде шлемов, вырезанных из тех же высушенных тыкв, используя которые Яттмур приноровилась готовить и умываться.

В тыквах зияли отверстия, прорезанные специально для ушей, глаз и носов. Но тыквы все равно были больше мохнатых голов, которые они покрывали; с каждым движением они раскачивались из стороны в сторону, отчего вострошерсты становились похожими на сломанных кукол. Из-за этого, да еще и потому, что тыквы были размалеваны разноцветными узорами, вострошерсты обретали отчасти гротескный вид, сохраняя при этом все элементы устрашения.

Когда Яттмур выскочила под хлещущий дождь, одно из существ прыгнуло к ней, заградив ей путь и кивая тыквенной головой.

— Йаг-тяг, тык, ты оставайся спать в пещере для сна, мамаша. Сквозь дыж-дождь сюда идут плохие вещи, которые нам, отважным ребятам, совсем не по нраву. Так мы их кусать, и рвать, и кусать опять. Бррр, бафф, лучше тебе ууй-ти, йай-ти, уйти подальше от вида наших зубов.

Яттмур уклонилась от его цепкой лапы, слыша, как барабанивший по грубому шлему дождь мешается с невразумительным потоком, состоявшим из воя, тявканья и слов.

— Почему мне нельзя оставаться снаружи? — спросила она. — Вы что, боитесь меня? Что происходит?

— Ловцы-несуны идут, йам-йап, и словят тебя! Гррр, пусть они словят тебя!

Вострошерст оттолкнул Яттмур и отпрыгнул в сторону, где сгрудились его товарищи. Создания в нелепых шлемах прыгали на своей волокуше, огрызаясь друг на друга при дележе луков и стрел. Трое толстячков стояли поодаль, лаская друг друга и указывая вниз по склону.

Причиной переполоха была группа медленно шествовавших фигур, потихоньку поднимавшихся к пещере. Сперва, щурясь сквозь ливень, Яттмур решила, что приближаются только два существа; но затем их оказалось трое — и она ни за что не могла сообразить, кем же они, такие странные, могут быть. Но вострошерсты знали, кто это.

— Ловцы-несуны, ловцы-несуны! Убийцы-ловцы-несуны! — взлаивали они с растущим беспокойством. Но, хотя бредущая сквозь дождь троица и поражала странностью, даже Яттмур не сочла бы идущих опасными. Тем не менее охваченные волнением вострошерсты принялись подпрыгивать даже выше прежнего; один или двое уже нацелили луки сквозь колышущуюся завесу дождя.

— Стойте! Не стреляйте в них, пусть подойдут! — крикнула Яттмур. — Они не обидят нас.

— Ловцы-несуны! Ты, ты, йап, ты лучше молчи, женщина, и не вреди, а то как бы тебе самой не навредили! — неразборчиво кричали взволнованные вострошерсты. Один из них бросился к ней головой вперед и ударил тыквенным шлемом по плечу. Отскочив, Яттмур побежала прочь. И тут ей в голову пришла одна мысль.

Она не могла сама совладать с вострошерстами, но Грен со сморчком, возможно, сумеют.

Хлюпая по лужам, она поспешила к своей пещере. И, не остановившись на пороге, забежала прямо внутрь.

Грен стоял у стены при входе, наполовину скрытый тенью и выступом скалы. Яттмур пробежала мимо, прежде чем осознала это, и обернулась лишь тогда, когда он стал неумолимо наклоняться к ней.

Беспомощная от шока, она кричала и кричала, скалясь от ужаса при виде него.

Поверхность сморчка была теперь лоснящеся-черной, его прежде гладкую поверхность усеивали прыщи… и он опустился, накрыв собою все лицо Грена. Лишь глаза слабо отблескивали где-то посередине, когда он бросился к ней.

Яттмур рухнула на колени. Лишь это она могла сделать, чтобы увернуться от надвигавшегося кошмара, настолько поразил ее вид громадного клубка черной поросли на плечах Грена.

— О, Грен! — слабо пискнула она.

Согнувшись, он резко ухватил Яттмур за волосы. Физическая боль прояснила сознание женщины; хоть ее тело и сотрясала дрожь, она вновь почувствовала, что способна мыслить.

— Грен, этот сморчок убивает тебя, — шепнула она.

— Где ребенок? — вопросил он. Хоть голос Грена и звучал приглушенно, в нем была слышна и дополнительная отстраненность, гнусавый тон, который вселил в женщину новую тревогу. — Что ты сделала с ребенком, Яттмур?

Съежившись от страха, она отвечала чудовищу, бывшему Греном:

— Ты даже говоришь не так, как прежде, Грен. Что случилось с тобой? Ты знаешь, я тебя вовсе не ненавижу… Скажи мне, что случилось, и тогда я смогу понять.

— Почему ты не принесла ребенка?

— Ты больше не похож на Грена. Ты… Ты ведь теперь стал сморчком, верно? Ты говоришь со мной его голосом.

— Яттмур… Мне нужен ребенок.

С трудом поднимаясь на ноги, хоть он по-прежнему держал ее за волосы, Яттмур сказала, насколько смогла, ровно:

— Скажи, зачем тебе понадобился Ларен.

— Младенец мой, и он мне нужен. Где ты оставила его?

Яттмур ткнула пальцем в укрытую сумраком глубину пещеры.

— Не глупи, Грен. Он лежит там, за твоей спиной, спит в дальнем углу.

Едва Грен обернулся взглянуть и его внимание оказалось отвлечено, как Яттмур вырвалась из его рук и побежала. Визжа от переполнявшего ее ужаса, она одним прыжком вылетела из пещеры.

И вновь дождь заструился по лицу Яттмур, всего несколько мгновений спустя возвращая ее в оставленный ею мир — хотя кошмарное видение с Греном, казалось, длилось вечно. Оттуда, где она стояла, неровности склона скрывали собой странную троицу, которую вострошерсты назвали «ловцами-несунами», но вся группа у волокуши была прекрасно видна. Все они стояли неподвижным полукругом — люди-толстячки и вострошерсты, — глядя в ее сторону, отвлекшись из-за ее криков от других занятий.

Она подбежала к ним, вопреки всей их непредсказуемости радуясь, что снова видит их. Лишь тогда решилась Яттмур обернуться.

Грен вышел вслед за нею из пещеры и там остановился. Нерешительно постояв, он развернулся и вновь скрылся во мраке. Вострошерсты зашептались и запричитали под нос, очевидно пораженные увиденным. Пользуясь удобным случаем, Яттмур указала рукой назад, к пещере Грена, и произнесла:

— Если вы не станете повиноваться, мой ужасный дружок со смертельным лицом-губкой придет и сожрет вас всех. А теперь пусть эти другие люди подойдут ближе, и не вздумайте вредить им, пока они не покажут, что настроены враждебно.

— Ловцы-несуны, они не, йап-йап, не хорошие! — хором вырвалось у горцев.

— Делайте как я говорю, не то лицо-губка сожрет всех вас без остатка — и уши, и мех, и все остальное!

Три медленно шествовавшие фигуры приблизились. Две из них своими очертаниями во всем походили на людей, хоть и очень тощих, но разлившийся вокруг тусклый красный свет не позволял различить деталей. Фигура, заинтересовавшая Яттмур больше прочих, завершала процессию. Передвигавшаяся на двух ногах, она разительно отличалась от попутчиков, будучи очень высокой и обладая, на первый взгляд, непомерно большой головой. Временами казалось, что позади первой головы имеется вторая, сзади свисает хвост, а сама фигура движется, крепко обхватив верхний череп обеими руками. Впрочем, частично скрывавшие ее струи дождя награждали ее мерцающим ореолом из разлетавшихся в разные стороны брызг, что затрудняло и без того слабый обзор.

Странная троица остановилась, так и не подойдя совсем близко, словно испытывая терпение Яттмур. Она крикнула, чтобы эти трое приблизились, но они не обратили на ее призыв никакого внимания. Абсолютно неподвижно стояли они на склоне, по которому лились дождевые потоки, — и один из более-менее человеческих силуэтов впереди вдруг стал размываться по краям, пока не стал полупрозрачным, а затем и вовсе невидимым!

И люди-толстячки, и нетерпеливые вострошерсты все это время молчали, впечатленные, очевидно, угрозами Яттмур. Во время исчезновения одной из трех фигур все они принялись что-то шептать, хотя вострошерсты не выказали особого удивления.

— Что там такое происходит? — спросила Яттмур у одного из толстячков.

— Весьма-очень странную вещь слышат мои уши, бутербродная дама. Несколько странных вещей! Сквозь противный мокрый дождь бредут двое духознавцев и мерзкий ловец-несун, он несет мерзкую поклажу, духознавец под номером три в мокром дожде. Потому-то вострошерстые боги кричат вслух так много плохих мыслей!

Сказанное мало что прояснило для Яттмур. Вдруг разозлившись, она фыркнула:

— Скажи своим вострошерстам, пусть замолчат и отойдут назад к пещере. Я хочу говорить с этими новыми людьми.

— Эти чудесные вострые боги не станут делать то, что ты им говоришь, не имея хвоста, — возразил толстячок, но Яттмур не удостоила его ответом.

Она двинулась вниз по склону, широко раскинув руки и растопырив пальцы, чтобы вновь пришедшие видели, что она не желает им зла. Пока она спускалась, дождь стал понемногу стихать и вскоре прекратился вовсе, хоть гром и продолжал катиться по окрестным холмам. Те два существа, что были впереди, стали видны намного лучше… и внезапно их вновь стало трое. Размытый контур обрел плотность, превратившись в тощую человеческую фигурку, смотревшую вперед, на Яттмур, с тем же пристальным вниманием, что и две других.

Сбитая с толку этим неожиданным появлением, Яттмур встала как вкопанная. И в это время фигура потолще шагнула вперед и обогнала обоих спутников, взывая на ходу:

— Привет вам, порождения вечнозеленой вселенной! Собрат Йе из племени ловцов-несунов явился к вам, неся истину. Так готовьтесь же принять ее!

Голос его был глубок и гулок, будто бы проходя сквозь множество связок и пазух, прежде чем обрести силу. Шагая рядом с этим добродушным глашатаем, две другие фигуры также приблизились. Яттмур видела, что это действительно были люди — две женщины, наверняка принадлежавшие к очень простому, примитивному племени: они были полностью обнажены, не считая покрывавших их тела сложных татуировок, и хранили на лицах одинаковое выражение неодолимой глупости.

Чувствуя, что от нее требуется что-то сделать или сказать, Яттмур поклонилась и приветствовала пришедших словами:

— Если вы явились с миром, добро пожаловать на нашу гору.

Разбухшая фигура испустила нечеловеческий рев торжества и отвращения:

— Гора вовсе не ваша! Это гора, Большой Склон, нагромождение грязи, камней и булыжников, владеет вами! Земля не принадлежит вам, эта планета сама вас породила.

— Смысл моих слов был куда проще, пока ты не увел его далеко, — растерянно сказала Яттмур. — Кто вы?

— Настанет время, и все сущее отправится в долгое странствие! — последовал ответ, но Яттмур уже не слушала; рык разбухшего незнакомца вызвал за ее спиной какие-то спешные действия. Обернувшись, она увидела, что вострошерсты собираются уходить: мечась и повизгивая, сталкиваясь и пихая друг дружку, они тянули свою волокушу, пока та не развернулась под уклон.

— Унесите нас с собой или давайте бежать, только медленно, рядом с вашей чудесной машиной для езды! — кричали люди-толстячки, суматошно подпрыгивая и катаясь в грязи у ног своих обожаемых, жутковатых с виду богов. — О, пожалуйста, поубивайте нас чудесной милой смертью, только заберите бегом или волоком подальше от Большого Склона, от бутербродных людей и теперь еще от этого большого ревущего молодца-несуна. Возьмите нас, возьмите нас, жестокие милые боги из племени вострых богов!

— Нет-нет-нет. Ух-ух, уходите прочь, неуклюжие люди! Лихо побежим мы и вернемся за вами скоро, в тихое время! — кричали в ответ вострошерсты, прыгая вокруг.

Все обратилось в движение. Не теряя ни минуты, вопреки очевидным хаосу и неразберихе отъезда, вострошерсты потащили свою волокушу, побежали рядом и позади нее, по необходимости подталкивая или придерживая, перепрыгивая через нее или подскакивая прямо на ней, крича, бормоча, подбрасывая в воздух свои тыквенные шлемы и ловя их снова, быстро перемещаясь по изрытому склону, направляясь прочь, в покрытую сумраком долину.

С удовольствием оплакав свою судьбу, покинутые богами люди-толстячки крадучись вернулись ко входу в свою пещеру и встали там, пряча глаза от новоприбывших. Когда шумный караван вострошерстов отдалился, Яттмур расслышала детский плач в пещере и, моментально забыв обо всем, бросилась туда, подобрала Ларена с груды листьев и укачивала, пока тот не забулькал от восторга. Лишь тогда она вынесла сына наружу, чтобы продолжить беседу с тучной фигурой.

Но не успела она появиться у входа, как странный пришелец заговорил сам:

— Эти острозубые вострошерсты сбежали при виде меня. Что за набитые листьями идиоты! Животные с жабами в головах, да и только. Хоть они и не послушали меня сегодня, настанет время, и им придется выслушать все до конца. Все их племя будет отсюда изгнано, подобно уносимым ветрами голосам.

Пока существо разглагольствовало, Яттмур внимательно пригляделась к нему, и ее удивление продолжало нарастать. Она не могла уразуметь, как возможно подобное, ибо голова оратора — гигантская рыбообразная махина с широкой нижней губой, опускавшейся настолько низко, что та полностью скрывала отсутствие подбородка, — никак не соответствовала остальному телу. Ноги его, хотя и согнутые, на вид казались вполне человеческими, а руки недвижно покоились за ушами; грудь, похоже, прикрывал поросший длинными волосами нарост, напоминавший вторую голову. То и дело позади существа мелькал висящий там большой хвост.

Рядом с говорящим стояли две покрытые татуировками женщины, устремившие неподвижные взгляды прямо перед собой; по ним никак нельзя было догадаться, видят ли они что-либо и способны ли думать… да и вообще, способны ли к чему-либо, кроме ровного дыхания.

Теперь же странная раздутая фигура оборвала свою речь, чтобы воздеть глаза к плотным облакам, затянувшим солнце.

— Я, пожалуй, присяду, — произнес незнакомец. — Поместите меня на подходящий камень, женщины. Вскоре небо очистится, и тогда все мы увидим то, что должно.

Приказ предназначался не Яттмур или толстячкам, несчастной группкой сбившимся у входа в свою пещеру, но двум татуированным женщинам. Остальным оставалось лишь наблюдать, как незнакомец зашагал вперед, сопровождаемый своею унылой свитой.

Неподалеку были разбросаны обломки скал. У одного из них, особенно большого и плоского, странное трио остановилось… и затем раздутая фигура разделилась на две, когда женщины приподняли верхнюю ее часть над нижней! Одна половина, подобная толстой рыбе, осталась лежать на камне, вторая же застыла рядом в низком поклоне.

Внезапно пришедшее понимание заставило Яттмур резко втянуть воздух, тогда как люди-толстячки завыли в испуге и, обгоняя друг дружку, скрылись в пещере. Раздутая фигура, этот ловец-несун, как называли его вострошерсты, оказался двумя разными существами! Гигантская рыба, очень похожая на дельфинов, виденных Яттмур во время странствий по океанским просторам, передвигалась по земле с помощью сгорбленного старца.

— Ты два разных человека! — воскликнула девушка.

— Ничего подобного! — заявил дельфиноподобный со своей плиты. — Я известен как Собрат Йе, величайший из всех Собратьев народа ловцов-несунов, Прорицатель края Гор Ночной Стороны, приносящий в мир истинное слово. Разумна ли ты, женщина?

Покрытые татуировками спутницы Собрата отошли и встали рядом с человеком, принесшим его на гору. Казалось, они беспокоятся о нем, но ничего не делают, чтобы облегчить участь носильщика. Женщины плавно двигали ладонями перед ним, но так ничего и не сказали. Одна из них издала хриплый звук, похожий на хрюканье. Что же до самого мужчины, тот, по всей вероятности, таскал на себе Собрата вот уже множество сезонов сбора плодов подряд. Хоть груз и был снят с его плеч, он не разгибался, словно все еще влачил свою тяжкую ношу. Живое воплощение уныния, он стоял, согнувшись пополам, по-прежнему охватив воздух над собою высохшими руками, уперев взгляд себе под ноги. Время от времени он переступал ногами, в остальном же оставался неподвижен.

— Я спросил, имеешь ли ты разум, женщина, — звучным грудным голосом напомнило существо, назвавшееся Собратом Йе. — Говори, поскольку ты умеешь говорить.

Яттмур отвела глаза от пугающего ее носильщика и спросила:

— Что вы здесь ищете? Явились ли для того, чтобы помочь?

— Ты говоришь словно женщина человечьего племени! — заметил Собрат Йе.

— Зато твои женщины не слишком много говорят!

— Они не люди! Они не могут говорить, как тебе должно быть известно. Разве никогда прежде не встречала ты Пахарей, татуированное племя?

В любом случае, отчего взываешь ты к Собрату Йе за помощью? Или тебя постигла беда?

— Ужасная беда. У меня есть друг, которого…

Собрат Йе хлопнул одним из плавников.

— Молчи. Не утруждай меня теперь своим рассказом. У Собрата Йе найдутся заботы и поважнее… например, наблюдать за просторным небом — морем, в котором плывет крошечное семечко Земли. Кроме того, Собрат голоден. Накорми меня, и я помогу тебе, если сумею. Мой мозг — одно из самых могущественных порождений этой планеты.

Не обратив внимания на эту похвальбу, Яттмур сказала, обведя рукой его пеструю свиту:

— Ты не вспомнил о своих спутниках… разве они также не голодны?

— Никто из них не обременит тебя, женщина. Они довольствуются остатками трапезы Собрата Йе.

— Я накормлю всех, если ты и вправду постараешься помочь мне.

Яттмур поспешила уйти, игнорируя новую речь, которую начал было Собрат. Она уже почувствовала, что с этим существом можно иметь дело, не то что с непредсказуемыми вострошерстами; самодовольное и умное, оно тем не менее было в ее власти, ибо Яттмур отчетливо уяснила, что, если понадобится, она легко сможет сделать Собрата совершенно беспомощным, стоит только убить его носильщика. Встреча с существом, с которым она могла говорить с позиции силы, ободрила Яттмур; к самому же Собрату она не чувствовала ничего, кроме расположения.

Люди-толстячки всегда были заботливы и нежны с Лареном, словно умелые няньки. Яттмур передала им ребенка и прежде, чем начать готовить пищу для странных гостей, убедилась, что они всерьез решили развлекать его. Вода сбегала с ее волос, одежда начала высыхать, но Яттмур даже не замечала этого.

В большую тыквенную кожуру она запихнула остатки жаренного на костре «кожистого пера» и прочую снедь, собранную людьми-толстячками, — побеги из рощицы долгоногов, орехи, вяленые грибы, ягоды и мясистое тыквенное нутро. Еще одна тыква стояла в пещере, заполненная водой, капавшей из трещины в своде. Ее Яттмур тоже вынесла вверх.

Собрат Йе все еще возлежал на своем камне, купаясь в тусклом палевом свете и не сводя глаз с солнца. Опустив пищу на землю, Яттмур тоже подняла глаза вверх.

Облака разошлись. Над вздыбленным морем окутанных сумраком окрестностей низко висело солнце. Но теперь оно стало другим, переменив привычную форму. Искаженное атмосферой, оно казалось сплюснутым, но никакой обман зрения не был повинен в заметной деформации: солнце развернуло огромное бело-красное крыло, почти столь же большое, как и само светило.

— О! Благословенный свет распростер крыло и собирается улететь, покинуть нас! — вскричала Яттмур.

— Пока мы все в безопасности, — объявил Собрат Йе. — Я предвидел, что это случится. Не беспокойся. Куда более полезным занятием было бы принести мою пищу. Ты сумеешь понять смысл, когда я скажу, что языки всепожирающего пламени вскоре должны будут поглотить весь наш мир, но перед проповедью меня следует покормить.

Как бы там ни было, Яттмур не могла оторвать глаз от странного небесного явления. Гроза удалилась из области сумерек в края могучей смоковницы. Над лесом облака громоздили на пурпуре свои бежевые краски; молнии сверкали почти непрерывно. И в центре всего этого висело вдруг изменившее форму Солнце.

Когда Собрат вновь напомнил о своем голоде, Яттмур поднесла пищу ближе; движения ее казались скованными.

В то же мгновение одна из татуированных женщин начала растворяться в воздухе. От неожиданности Яттмур едва не уронила тыквы, завороженно глядя на чудо. Еще миг — и от женщины осталось лишь смазанное пятно, только бессмысленное переплетение ее татуировок, но они тоже потускнели и быстро исчезли.

Никто не шелохнулся. Татуировки мало-помалу вернулись, и за ними последовала сама женщина, ко всему безразличная и худая, как прежде. Подняв ладони, она шевельнула ими в сторону второй женщины. Та повернулась к Собрату и тихо произнесла два или три слога.

— Хорошо! — воскликнул Собрат Йе, хлопнув могучим рыбьим хвостом по плите, на которой возлежал. — Ты поступила мудро, не отравив пищу, мать, и я съем то, что ты принесла.

Женщина, делавшая вид, что способна говорить, вышла вперед и, приняв тыкву из рук остолбеневшей Яттмур, отнесла пищу Собрату. Запустив руку в тыкву, она принялась кормить его, пригоршнями запихивая еду в объемистую пасть. Тот шумно, с видимым удовольствием насыщался, лишь однажды остановившись, чтобы отпить воды.

— Кто вы такие? Что вы такое? Откуда явились? И как исчезаете? — спросила Яттмур.

Голос Собрата Йе глухо зазвучал из набитого рта:

— Кое-какие ответы я могу дать, но не все. С тем же успехом ты можешь ведать, что лишь одна из этих немых женщин способна «исчезать», как ты выразилась. Дай мне поесть. Помолчи.

Наконец трапеза Собрата окончилась.

На самом дне тыквы он оставил несколько крошек, и теперь ими должны были насытиться трое несчастных, скромно отошедших в сторонку, чтобы поесть. Женщины поддерживали своего скрюченного спутника, чьи руки, словно парализованные, оставались поднятыми над головой.

— Теперь я готов выслушать твою повесть, — заявил Собрат Йе, — и постараться как-нибудь помочь, если это возможно. Знай, что я происхожу от мудрейшей расы на этой планете. Мое племя покрыло все широкое пространство морей и большую часть наименее плодородной земли. Я — Прорицатель, Собрат, владеющий Наивысшим Знанием, и я снизойду, чтобы помочь, если сочту твою просьбу достаточно интересной.

— Гордость твоя необъятна, — сказала Яттмур.

— Ха! Что в гордости, когда всей Земле суждено погибнуть? Начинай же свою глупую историю, мать, если ты вообще собираешься поведать ее.


Глава 22 | Теплица | Глава 24



Loading...