home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 24

Яттмур собиралась спросить у Собрата совета, как быть с Греном и сморчком. Но, не владея искусством связного повествования и подбора существенных деталей, она поведала ему буквально всю историю своей жизни, включая рассказ о детстве, прошедшем в пастушьем племени, на окраине джунглей близ Черной Глотки. Затем она описала появление Грена и его подруги, открыла Собрату обстоятельства гибели Пойли и последовавших за тем странствий — пока судьба, подобно бурному морю, не вынесла их на пустынные берега Большого Склона. Яттмур закончила рассказ рождением сына и тем, как обрела она уверенность в том, что сморчок угрожает младенцу.

Все это время Собрат из народа ловцов-несунов лежал, с виду безразличный к ее рассказу, на своем валуне, и тяжелая нижняя губа его низко свисала, открывая оранжевые десны вокруг зубов. На траве рядом с ним — совершенно невозмутимо — лежали татуированные женщины, по обе стороны от скрюченного носильщика, так и стоявшего между ними как монумент озабоченности, с воздетыми над головой руками. Ни на кого из них Собрат даже не взглянул; взгляд его блуждал в небесах.

Наконец он произнес:

— Твой случай достаточно интересен. Мне довелось выслушать подробности множества ничтожных судеб, не слишком отличных от твоей. Собрав их воедино, то бишь синтезировав их в своем уникальном разуме, я способен выстроить истинную картину этого мира на последних его стадиях.

В гневе Яттмур вскочила на ноги.

— Ну, за эти слова я могу спихнуть тебя с насеста, наглая ты рыба! — воскликнула она. — Это все, что ты можешь мне сказать? Ты, предлагавший помочь?

— О, я могу сказать куда больше, человечек. Но твоя проблема проста и для меня все равно что не существует. В своих путешествиях я и прежде встречал сморчков, подобных вашему, и пусть они сообразительные ребята, у них все же есть несколько слабых мест, в которые легко может вцепиться мой разум.

— Прошу тебя, быстрее дай мне совет.

— Совет у меня только один: когда твой дружок Грен потребует ребенка, отдай ему младенца.

— Этого я не могу сделать!

— Хе-хе, но ты должна! Не надо пятиться. Подойди ближе, и я объясню, почему это необходимо.

План Собрата Йе не понравился Яттмур. Но за его тщеславием, его самодовольством скрывалась неодолимо упрямая сила; сам его вид внушал благоговение; даже и то, как он жевал слова, делало их особенно вескими. Поэтому Яттмур покрепче прижала Ларена к груди и согласилась на все предписания.

— Я не решаюсь пойти в пещеру и остаться там с Греном, — сказала она.

— Тогда прикажи своим существам-толстячкам позвать его, — посоветовал Собрат. — Да поспеши. Я совершаю свои путешествия от имени Рока, и этот могущественный повелитель держит в руках слишком многое, чтобы утруждаться твоими ничтожными заботами.

Раздался громовой раскат, словно некое могучее существо сигналило о своем согласии с его словами. Яттмур с опаской глянула на солнце, все еще украшенное торчащим в сторону огненным пером, и отправилась поговорить с толстячками.

Они лежали все вместе, распростершись в уютной теплой грязи, болтая, стискивая друг дружку в объятиях. Когда Яттмур вошла, один из них бросил в нее горсть песка.

— Раньше ты не приходила в нашу пещеру, или никогда не заходила, или никогда не хотела прийти, и теперь слишком поздно хотеть приходить сюда, жестокая бутербродная дама! И рыбный ловец-несун плохая компания… нам он не нравится. Бедняжки толстячки не хотят, чтобы ты приходила сюда… или они попросят славных вострошерстов схрумкать тебя в пещере.

Яттмур застыла на месте. Гнев, жалость, понимание поочередно сменяли друг друга, и наконец она твердо сказала:

— Если вы и правда так думаете, ваши беды только начинаются. Вы же знаете, что я хочу быть вашим другом.

— Из-за тебя все наши беды! Быстрей уходи!

Яттмур попятилась и, направившись к другой пещере, где лежал Грен, услышала, как толстячки что-то кричат ей вослед. Намерены они извиниться или по-прежнему грозят, было не понять. Сверкнула молния, запутавшая тень Яттмур вокруг ее колен. Дитя заворочалось в руках.

— Лежи тихо, — шепнула Яттмур. — Он тебя не тронет.

Грен лежал навзничь на прежнем своем месте в глубине пещеры. Молния высветила коричневую маску, сквозь прорези которой блестели глаза. Яттмур видела, что взгляд Грена устремлен на нее, но он не шевельнулся и не заговорил.

— Грен!

Он по-прежнему лежал молча, неподвижно.

Дрожа от напряжения, разрываясь меж любовью и отвращением, Яттмур нерешительно прислонилась к стене у входа. Когда молния сверкнула вновь, она провела ладонью перед лицом, словно отгоняя ее прочь.

— Грен, я отдам тебе ребенка, если хочешь.

Теперь он шевельнулся.

— Выйди и возьми его; здесь слишком темно.

Сказав это, Яттмур вышла наружу. Стоило ей до конца ощутить прискорбную сложность ее нынешней жизни, и ее замутило. Изменчивый свет затеял игру над угрюмыми склонами, совсем закружив ей голову. Ловец-несун все еще возлежал на плите; в ее тени стояли опустевшие тыквенные плошки из-под еды и питья и одинокий носильщик — руки к небу, глаза в землю. Яттмур тяжело села, опершись спиной о плиту, качая Ларена на коленях.

Прошло совсем немного времени, и из пещеры вышел Грен. Шагая медленно, словно его колени совсем ослабли, он приблизился к ней.

Яттмур не смогла бы сказать, отчего ее лоб покрылся потом — из-за жары или от напряжения. Смотреть на покрывшую лицо Грена вязкую массу ей было страшно, и потому Яттмур прикрыла глаза, чтобы открыть их, когда он подойдет ближе, когда склонится над ней и ребенком. Издав радостный возглас, Ларен уверенно протянул ручонки к отцу.

— Разумный мальчишка! — произнес Грен чужим голосом. — Ты будешь удивительным малышом, чудо-ребенком, и я никогда тебя не оставлю.

Теперь дрожь, колотившая Яттмур, настолько усилилась, что она уже не могла держать младенца ровно. Но Грен низко склонился над ним, встав на колени подле Яттмур, и та уловила исходящий от него едкий, клейкий аромат. Сквозь трепещущую завесу ресниц она увидела, как гриб на лице Грена задвигался.

Сморчок навис над головой Ларена, готовясь упасть. Яттмур не видела ничего другого — только покрытую ноздреватыми спорами мякоть гриба, часть большого камня и одну из пустых тыкв. Ей казалось, что ее дыхание вырывается наружу короткими вскриками, так что и Ларен начал вторить ей, — а пористая масса продолжала медленно скользить по лицу Грена вниз, неохотно и плавно, точно давно остывшая густая овсянка.

— Давай! — крикнул Собрат Йе голосом, не терпящим возражения.

Одним быстрым движением Яттмур прикрыла ребенка тыквенной чашей. Упавший сморчок был пойман в нее и оказался в придуманной Собратом ловушке. Когда Грен сполз набок, Яттмур увидела, как корчится настоящее его лицо, подобно веревке в узлах боли. Свет наплывал, накатывая и отливая вновь, быстро, словно биение сердца, но Яттмур знала лишь одно — кто-то кричит. Прежде чем упасть самой, она так и не различила в крике свою собственную истошную, высокую ноту.

Две горы сошлись вместе, как челюсти великана, и зыбкая, визжащая фигурка Ларена затерялась где-то между ними. Придя в себя, Яттмур одним рывком села, и устрашающее видение растаяло.

— Ну, так значит, ты все еще жива, — сердито молвил ловец-несун. — Будь добра, поднимись на ноги и угомони, наконец, своего ребенка, поскольку мои женщины на это не способны.

Невероятно, но все кругом оставалось почти прежним, как и до обморока, хоть ей и казалось, что блуждание в ночи длилось целую вечность. Сморчок оставался недвижим в поймавшей его чаше, а Грен лежал рядом, лицом вниз. Собрат Йе по-прежнему возлежал на своем камне. Парочка татуированных женщин держала Ларена у своих сухих грудей, безрезультатно пытаясь его утихомирить.

Встав, Яттмур забрала у них младенца, прижав к одному из своих набухших сосков, который он, умолкнув, сразу же принялся потягивать губами. Это мирное ощущение постепенно остановило ее дрожь.

Лишь затем Яттмур подошла к Грену.

Когда она коснулась плеча своего друга и спутника, он обернул к ней лицо.

В глазах Грена стояли слезы слабости. Повсюду на его плечах, в волосах, на лице зияли крошечные бело-розовые точки — там, где стебельки сморчка проникали под кожу в поисках пропитания.

— Его больше нет? — спросил Грен, и голос вновь принадлежал ему самому.

— Взгляни, — ответила Яттмур, придвинув свободной рукой тыкву, чтобы он смог заглянуть в нее.

Долго всматривался Грен в еще живого сморчка, беспомощного и недвижного, лежащего в тыкве, подобно кучке экскрементов. Внутреннее зрение поспешило назад — теперь скорее с удивлением, чем со страхом, — чтобы вновь пережить все, что случилось с Греном после того, как сморчок впервые упал на него в лесу Нейтральной Полосы, все те события, что пронеслись мимо, подобно сну: как путешествовал он по земле и воде, как совершал странные поступки и, самое главное, как овладевал знанием, прежде неведомым его рассудку.

Грен видел, что все, бывшее с ним, происходило под руководством гриба, отныне не более властного и сильного, чем кусок сожженной на углях пищи, лежащей на блюде; совершенно спокойно вспоминал теперь Грен, как поначалу с радостью прислушивался к его советам, как бывал доволен, чувствуя этот новый стимул, ибо он помогал ему преодолевать естественные ограничения. И лишь когда базовые нужды сморчка конфликтовали с его собственными, процесс этот становился злом, буквально выводя его из себя, сводя с ума, — да так, что, действуя по указке сморчка, он едва не пожирал себе подобных.

Все кончено. Паразит побежден. Никогда больше не услышит он гнусавый внутренний голос, бубнящий в его мозгу.

И тогда не радость победы, но одиночество наполнило его. Грен копался в темных коридорах собственной памяти, думая: «Он все же оставил мне нечто полезное: теперь я могу оценить ситуацию, я могу собраться с мыслями, я даже могу вспомнить, чему он научил меня… а он так много знал».

Теперь ему казалось, что, несмотря на все причиненные сморчком беды, тот погрузился в сознание Грена, как в заросший ряской, застоявшийся пруд, а оставил его кипящим жизнью морем, — и уже не с гневом, но с жалостью взирал Грен вниз, в чашу, которую держала перед ним Яттмур.

— Не плачь, Грен, — услышал он ее голос. — Мы спасены, мы все в безопасности, и все будет хорошо.

Он хрипло рассмеялся в ответ.

— Да, со мной все хорошо, — согласился он. Грен собрал свое испещренное оспинами лицо в улыбку и пожал ладони Яттмур. — Со всеми нами все будет хорошо.

И тогда усталость захлестнула его. Грен перекатился на бок и мгновенно уснул.

Когда же он очнулся вновь, Яттмур была занята Лареном: она купала младенца в горном ручье, и тот взвизгивал от удовольствия. Женщины с татуировками также были там; они таскали взад-вперед тыквы с водой, поливая ею ловца-несуна на его камне. Носильщик стоял невдалеке, согбенный, как всегда, в своей услужливой позе. Людей-толстячков не было видно.

Грен осторожно сел. Лицо его опухло, но голова прояснилась; что же почувствовал он перед самым пробуждением? Что так обеспокоило его? Уголком глаза Грен заметил какое-то движение и, обернувшись, увидел, как по довольно далекому склону скатываются большие и мелкие камни. Чуть дальше камни тоже катились вниз.

— Это землетрясение, — гулко произнес Собрат Йе. — Я обсуждал его с твоей подругой Яттмур и уже объявил ей, что причин для беспокойства нет. Конец света наступает точно по расписанию, как я и предвидел.

Грен поднялся на ноги и сказал ему:

— У тебя громкий голос, рыболикий. Кто ты?

— Я спас тебя от ненасытного гриба, человечек, ибо я — Собрат и Прорицатель края Гор Ночной Стороны, и все, населяющие эти горы, прислушиваются, когда я говорю с ними.

Грен все еще обдумывал это заявление, когда Яттмур подошла к нему со словами:

— Ты уснул и очень долго спал, когда сморчок оставил тебя. Мы тоже отдохнули и теперь должны собираться в дорогу.

— В дорогу? И куда же мы уйдем отсюда?

— Я объясню тебе, как объяснил и Яттмур, — сказал Собрат, моргнув, когда женщины опрокинули над ним очередную тыкву, полную воды. — Я посвятил жизнь странствиям по этим горам, проповедуя Слово о Земле. Но пришло время и мне вернуться в Щедрую Бухту, где живет мое племя, чтобы получить там новые распоряжения. Бухта лежит на самом краю Земель Вечного Заката; если вместе со мной вы дойдете до нее, то с легкостью вернетесь в бескрайний лес, где вам и место. Я поведу вас, а вы будете помогать и прислуживать мне в дороге.

Видя замешательство Грена, Яттмур поддержала Собрата:

— Ты и сам знаешь, что мы не можем оставаться на Большом Склоне. Нас доставили сюда вопреки нашему желанию, и теперь, когда у нас появился шанс уйти, мы не должны упустить его.

— Если ты хочешь этого, так и будет, но я устал от путешествий.

Земля задрожала снова. С нечаянным юмором Яттмур сказала:

— Надо оставить эту гору, пока она сама не оставила нас. — И добавила: — И еще мы должны убедить людей-толстячков уйти с нами. Оставшись здесь, они погибнут — или от голода, или от рук вострошерстых горцев.

— О нет! — вскричал Грен. — Они достаточно путались у нас под ногами. Пусть эти отвратительные создания останутся здесь. Не хочу, чтобы они снова увязались за нами.

— Поскольку они сами не желают сопровождать нас, этот вопрос решен, — объявил Собрат Йе, дернув при этом хвостом. — А теперь нам пора идти, поскольку меня нельзя заставлять ждать.

У них не было практически никакой клади, настолько их жизнь была близка к извечным путям природы. Приготовиться уйти означало лишь проверить оружие, собрать немного пищи в дорогу и бросить прощальный взгляд на пещеру, давшую им приют на время появления на свет Ларена. Наткнувшись взглядом на лежавшую рядом тыквенную чашу с ее содержимым, Грен вопросил:

— Как быть со сморчком?

— Пусть гниет здесь, — предложила Яттмур.

— Сморчка мы заберем с собой. Мои женщины понесут его, — решил Собрат Йе.

Его женщины уже нашли себе занятие; беспорядочные линии их татуировок слились с морщинами, когда они протянули вверх руки, поднимая Собрата с его пьедестала и водружая на спину носильщика. Меж собой они обменивались лишь хриплым ворчанием, хотя одна из них и могла давать сопровождаемые жестами односложные ответы, когда к ней обращался Собрат, но пользовалась при этом языком, которого Грен не мог разобрать. Он завороженно следил за процессом перемещения, пока Собрат Йе не утвердился на своем привычном месте, поддерживаемый поперек рыбьего тулова сгорбленным старцем.

— И давно этот бедный калека таскает тебя по горам? — спросил Грен.

— Таков удел его расы, и это великая честь — служить племени ловцов-несунов. Он рано был обучен своему делу. Он не знает о какой-либо другой жизни и ни о чем не жалеет.

Они двинулись вниз, и две женщины-рабыни возглавляли процессию. Яттмур оглянулась, чтобы увидеть троих толстячков, печально наблюдавших за их уходом из пещеры. Она махнула рукой и крикнула. Они медленно поднялись и крадучись двинулись вперед, едва не залезая на плечи друг другу, чтобы держаться как можно ближе.

— Пойдемте с нами! — ободряюще крикнула Яттмур. — Идемте, добрые ребята, мы позаботимся о вас.

— Нет уж, с меня хватит, — сказал Грен. Нагнувшись, он подобрал несколько камней и швырнул их в толстячков.

Одному из толстячков камень угодил в пах, другому в плечо; лишь тогда они помчались обратно к пещере, крича на бегу, что ни одна живая душа не любит их.

— Ты слишком жесток, Грен. Не стоило оставлять их на милость вострошерстов.

— Говорю тебе, я сыт ими по горло. Путешествовать лучше самим по себе. — Сказав это, он похлопал Яттмур по плечу, но переубедить так и не сумел.

Пока они спускались по Большому Склону, крики толстячков замерли далеко за их спинами. И с тех пор ни Грен, ни Яттмур не слыхали более их голосов.


Глава 23 | Теплица | Глава 25



Loading...