home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 25

Они спускались по неровному краю Большого Склона, и заполнившие долину тени поднялись, чтобы встретить их. Был момент, когда темнота омывала идущим ноги по колени; быстро поднимаясь, она поглотила их целиком, и солнце скрылось за чередою впереди лежавших холмов.

То озеро тьмы, в котором они теперь шли и в котором им предстояло идти еще долго, не было абсолютно непроницаемым. И хотя над головами пока не высились облачные утесы, которые отражали бы солнце, часто мелькавшие молнии высвечивали тропу у их ног.

Когда сбегавшие по Большому Склону ручейки слились в один довольно мощный поток, тропа пошла вниз почти отвесно, поскольку вода обточила камень, пробивая себе дорогу, а людям пришлось следовать ему, придерживаясь более высокого берега, и спускаться по обрыву одной тесной группой. Необходимость проверять дорогу замедлила спуск; люди с трудом обходили камни, многие из которых явно прикатились откуда-то сверху во время последних толчков. Кроме звука их шагов, с шумом бегущей воды могли соперничать лишь то и дело раздававшиеся стоны старца-носильщика.

Вскоре нараставший рев поведал им о близости водопада. Вглядываясь во тьму, люди увидели свет, мерцавший, насколько они могли судить, на вершине откоса. Соображения безопасности заставили процессию остановиться.

— Что это может быть? — недоумевал Грен. — Какое существо способно жить в этой жалкой бездне?

Никто не ответил.

Собрат Йе что-то пофыркал для умевшей говорить женщины, и та в свою очередь что-то промычала своей немой спутнице. Не сделавшая более ни шагу бессловесная женщина тут же начала пропадать, замерев в позе, отразившей нечто похожее на сосредоточенное внимание.

Яттмур вцепилась пальцами в плечо Грена. Тому еще не доводилось видеть своими глазами этот номер с исчезновением. Окружающие их тени делали зрелище еще более жутким по мере того, как изрытый склон проступал сквозь тело женщины. Какое-то время ее сложные татуировки висели в воздухе без намека на опору. Грен напрягал глаза, пытаясь хоть что-то разглядеть, но женщина сгинула, столь же неразличимая, как и эхо от падавшей рядом воды.

Никто не сошел с места, пока она не вернулась.

Женщина молча произвела несколько жестов, которые были обращены ее спутницей в понятное для Собрата хриплое ворчание. Хлестнув толстым хвостом по икрам носильщика, чтобы заставить того двигаться снова, Собрат молвил:

— Ничего страшного. Там один или два вострошерста. Вероятнее всего, охраняют мост, но сбегут, когда мы подойдем ближе.

— Откуда тебе знать? — бросил Грен.

— Пожалуй, неплохо бы немного пошуметь, — протянул Собрат Йе, не ответив на заданный ему вопрос. И тут же испустил глубокий протяжный крик, едва не сведший с ума обмерших от неожиданности Грена и Яттмур; ребенок тут же принялся вторить Собрату плачем.

По мере их продвижения впереди замерцал свет и скрылся за кромкой откоса. Поднявшись до того места, где он был виден еще совсем недавно, они смогли бросить взоры вниз, вдоль отвесного обрыва. Сверкавшие молнии высветили шесть или восемь остромордых существ, прыжками несшихся в лощину; один из них держал в руке грубый факел. Они то и дело оглядывались через плечо и коротко взлаивали, бранясь.

— С чего ты взял, что они убегут? — спросил Грен.

— Ты говоришь слишком много. В этих местах следует быть поосторожнее.

Они подошли к какому-то подобию моста; здесь часть скалы, служившей потоку берегом, обрушилась одним массивным куском, и воде пришлось пробить в нем тоннель, чтобы вскоре с высоты низвергнуться вниз, в очередную долину; скала покоилась на противоположном утесе, образовав над водою нечто вроде арки. Поскольку дорога казалась особенно крутой, а ее опасность возрастала из-за царившего здесь сумрака, люди двигались крайне осторожно. И едва они успели сделать первые шаги по осыпающемуся под ногами мосту, как откуда-то снизу совершенно неожиданно вспорхнуло целое полчище крошечных летающих существ.

Воздух наполнился черными тельцами и тихим хлопаньем крыльев.

Потрясенный Грен размахивал ножом, стараясь задеть кого-то из летящих. Затем все они оказались вверху. Подняв голову, Грен увидел несметное количество маленьких летунов, круживших над их головами.

— Всего-навсего летучие мыши, — небрежно заметил Собрат Йе. — Идем же. Быстрота передвижения вам, людям, несвойственна.

Они двинулись дальше. Вновь вспыхнула молния, одарив мертвый мир тьмы застывшим мгновением жизни. В трещинах под ногами идущих, свисая с одной стороны моста до пенящихся внизу вод, поблескивала паутина, подобную которой ни Грен, ни Яттмур ни разу не видели, — этакое множество длинных седых бород, свисавших прямо в реку.

При виде их Яттмур вскрикнула, и Собрат Йе надменно молвил:

— Все странные явления, которые вам приходится наблюдать, имеют свое значение, но вы, люди, не умеете его понять. Да и откуда вам, живущим на земле, уметь?.. Разум и способность размышлять всегда исходили из моря. Я и мои Собратья — единственные хранители мудрости этого мира.

— От скромности ты явно не умрешь, — сказал Грен, помогая Яттмур одолеть наиболее опасный отрезок пути через реку.

— Летучие мыши и пауки населяли старый прохладный мир множество эпох тому назад, — продолжал Собрат, — но развитие растительного царства поставило перед ними дилемму: или принять новые условия жизни, или погибнуть. Поэтому они постепенно ушли с арены наиболее неистовых ристалищ, удалились во тьму, к которой летучие мыши были, по крайней мере, приспособлены. И в ходе отступления оба вида сформировали альянс.

Собрат продолжал рассуждать со степенностью проповедника даже и тогда, когда несший его старик стонал, выбиваясь из последних сил, чтобы с помощью женщин вытащить его с груды камней на твердую землю. Голос Собрата Йе уверенно изливался на слушателей, бархатистый и плотный, как сама ночь:

— Для благополучного развития яиц паукам необходимо тепло; во всяком случае больше тепла, чем имеется в этих краях. Поэтому, отложив свои яйца, паучиха прядет для них сумку, и летучая мышь покорно относит ее на Большой Склон или на один из множества прочих высоких пиков, что достают до солнца. Когда паучата вылупляются, с тем же покорством мышь приносит их назад. Но и мышь трудится не бескорыстно.

Взрослые пауки плетут две паутины: одну обычную, а другую — особую, она наполовину погружена в воду, и ее нижняя часть представляет собой ловчую сеть. Туда попадает рыба или мелкие живые организмы, и паук вытаскивает их из воды, чтобы накормить голодных мышей. Здесь постоянно происходят подобные странности, о которых вам, живущим на суше, не может быть ничего ведомо.

Теперь они брели вверх по осыпи, полого выходящей на равнину. Взбираясь на склон и словно бы одолевая гору, они мало-помалу обретали представление об окружающей местности. Из сплетения теней то и дело выступали багровые зубцы — там, где поднимался очередной достаточно высокий холм, омытый закатным солнцем. Теснящиеся вверху облака отбрасывали вниз свечение, которое меняло силу с каждой минутой. Заметные издалека ориентиры то появлялись, то исчезали, словно за внезапно задернутым занавесом. Постепенно облака укрыли самое солнце, и идти в сгустившейся тьме пришлось с удвоенной осторожностью.

Довольно далеко слева от них возник мерцающий огонек. Если это был тот же факел, что они видели у лощины, тогда вострошерсты явно не отстали, следуя за ними по пятам. Этот свет напомнил Грену о заданном ранее вопросе.

— Так как же одной из твоих женщин удается растворяться в воздухе? — спросил он.

— До Щедрой Бухты путь еще неблизок, — отметил Собрат Йе. — Таким образом, меня, возможно, развлекло бы сполна ответить на твой вопрос, благо я нахожу тебя чуточку более интересным, нежели большинство прочих особей, принадлежащих к твоему народу.

Итак, история земель, по которым мы путешествуем ныне, никогда не будет собрана воедино, ибо жившие здесь существа исчезли, не оставив о себе иной памяти, кроме никому не нужных костей. И все же живы некоторые легенды. Моя раса, ловцы-несуны, — великие путешественники; на протяжении множества поколений мы бывали повсюду, собирая эти старые предания.

Так нам стало известно, что Земли Вечного Заката, вопреки их очевидной пустынности, служили прибежищем множеству созданий. И все эти существа следовали одним и тем же путем.

Они всегда приходили из ярко-зеленых земель, над которыми пылает солнце. Всегда направлялись либо в небытие, либо в земли Вечной Ночи, и очень часто это означало для них одно и то же.

Каждая волна этих существ была способна продержаться здесь лишь несколько поколений. Всякий раз появлялись другие, загонявшие прежних обитателей все дальше во тьму, прочь от солнца.

Когда-то здесь процветала раса, известная нам как Люди Стаи, потому что охотились они стаями… совсем так, как это делают вострошерсты, когда их припирает нужда, только с гораздо лучшей организацией. Подобно тем же вострошерстам, Люди Стаи имели острые зубы и производили живое потомство, но передвигались они на четырех ногах.

Да, Люди Стаи были млекопитающими, но все же они не были людьми. Подобные различия для меня малозначимы, ибо Точное Определение не входит в число моих привычных занятий. Так или иначе, мне кажется, ваше племя некогда знало Людей Стаи под именем «волки».

Вслед за Людьми Стаи сюда явилась стойкая к холоду раса, близкая к людям, и они привели с собой четырехногих животных, снабжавших их пищей и одеждой, с которыми эти люди совокуплялись.

— Разве это возможно? — переспросил Грен.

— Я лишь повторяю тебе старые легенды. Что возможно, а что нет — не моя забота. В общем, эти люди назывались Овцеводами. Они изгнали Стаю и в свою очередь были сметены волной Ревунов — видом, по легенде произошедшим от брачного союза Овцеводов с их животными. Некоторые Ревуны все еще живут где-то, но подавляющее их большинство было перебито в ходе очередного нашествия, когда здесь появились первые Силачи. То были кочевники… я сам однажды наткнулся на нескольких из них, но они оказались жестокими и непроходимо глупыми варварами. Вслед за ними пришла еще одна, побочная ветвь человечества — Пахари, раса, имевшая небольшой дар к выращиванию урожая, но никаких других способностей.

Пахарей вскоре прогнали вострошерсты… или Бамбуины, если называть их правильно.

Вострошерсты живут в этом краю, то обретая силу, то теряя ее, вот уже много веков. Действительно, как гласят мифы, им удалось перенять умение готовить пищу у Пахарей, умение изготавливать примитивный транспорт — у Силачей, умение разжигать огонь — у Людей Стаи, дар речи — у Овцеводов и так далее. Насколько легенда правдива — не мне судить. Остается лишь непреложный факт — вострошерсты действительно заполонили эти холмы.

Они капризны и своенравны; верить им нельзя. Порой они подчиняются мне, а порой не желают. К счастью, они опасаются мощи моего народа.

Честно говоря, я бы не удивился, если вы, народ, обитающий на деревьях… Бутербродники, так вас, кажется, называли те толстяки?.. если вы станете провозвестниками нового нашествия, новой волны захватчиков. Впрочем, даже если и так, откуда вам об этом знать…

Большая часть этого монолога пропала втуне; Грену и Яттмур приходилось смотреть себе под ноги, продвигаясь по каменистой равнине.

— И кто же эти люди, что прислуживают тебе, точно рабы? — спросил Грен, указав на старика-носильщика и женщин с татуировками.

— Я полагал, что ты догадаешься сам… Они — потомки Пахарей, которые вымерли бы все без остатка, если б не наша защита.

Видишь ли, Пахари регрессируют. Наверное, я как-нибудь в другой раз постараюсь объяснить, что это значит. Они регрессировали больше, чем кто-либо другой. Они вообще превратятся в ожившие овощи, если только стерильность не погубит их расу прежде. Искусство речи они утратили давным-давно. Хоть я и говорю «утратили», на самом же деле это стало их достижением, ибо выжить они могли, только уничтожив все, что стояло между ними и растительным уровнем.

Подобные изменения неудивительны в нынешних условиях, но вместе с ними протекала и более необычная трансформация. Пахари потеряли представление о времени; в конце концов, ничто уже не напоминает нам о времени суток или года… так что охваченные упадком Пахари совсем позабыли, что такое время. Для них оно представляется единицей, за которую они берут продолжительность своей жизни. Это был — и до сих пор остается — единственный временной отрезок, который они способны различать: «период бытия».

Так им удалось сделать свою жизнь двунаправленной, и теперь они могут жить на любом отрезке ее протяженности.

Яттмур и Грен обменялись растерянными взглядами, потерявшимися в сумраке.

— Ты имеешь в виду, эти женщины могут жить сразу и вперед, и назад? — спросила Яттмур.

— Этого я не говорил. Да и сами Пахари не так описали бы свои ощущения. Их сознание не похоже на мое или даже на ваше, но когда, скажем, мы подходили к мосту, охраняемому вострошерстом с факелом, я заставил одну из них перенестись немного вперед по ее «периоду бытия» и посмотреть, прошли ли мы по мосту без досадных происшествий.

Вернувшись, она заверила меня, что прошли. Мы двинулись дальше, и она оказалась права, как и всегда.

Разумеется, они передвигаются вдоль по времени только тогда, когда им что-нибудь угрожает; самый процесс этого перемещения изначально был их способом защиты. Например, когда Яттмур в первый раз предложила нам пищу, я заставил женщину забежать ненамного вперед, посмотреть, не отравились ли мы. Вернувшись, она сообщила, что мы все еще живы, и тогда я узнал, что могу есть без опаски.

Точно так же, когда я впервые увидел вас обоих в компании с вострошерстами и этими… как вы их называете?.. людьми-толстячками, я послал женщину взглянуть, нападете ли вы на нас. Как видите, даже такая жалкая раса, как Пахари, имеет свое применение!

Они медленно продвигались через предгорья, бредя в глубоком зеленоватом сумраке, сдабриваемом светом, который отражался от теснившихся вверху облаков. То и дело где-то слева вспыхивали, чтобы тут же пропасть, движущиеся огоньки — за ними по-прежнему шли вострошерсты, зажегшие еще несколько факелов в помощь первому.

Пока Собрат Йе вел свой неспешный рассказ, Грен с вновь обретенным любопытством поглядывал на двух женщин из племени Пахарей, возглавлявших процессию.

Поскольку обе шли обнаженными, он видел, как мало развиты их половые признаки. Скудные волосы украшали лишь головы, отсутствуя на венериных холмах. Бедра их были узки, тощие груди — отвислы, хотя, насколько можно было судить об их возрасте, обе женщины были еще далеко не старухи.

Они шли не торопясь и не мешкая, не оглядываясь. Одна из женщин несла на голове тыквенную чашу, в которой был заточен сморчок.

В сознании Грена пробежала неприятная волна понимания, насколько странным должно оказаться мировосприятие этих женщин по сравнению с его собственным; на что могут быть похожи их жизни, как могут течь их мысли, если их «период бытия» не последователен, но представляет собой вереницу отрывочных, перемешанных эпизодов?

Помолчав еще немного, Грен спросил у Собрата Йе:

— Счастливы ли они, эти женщины из племени Пахарей?

Ловец-несун от души рассмеялся.

— Мне никогда не приходило в голову задать им подобный вопрос!

— Спроси их сейчас.

Раздраженно взмахнув хвостом, Собрат произнес:

— Все вы, люди и вам подобные, носите на себе проклятие пустого любопытства. Это отвратительная черта, которая не приведет ни к чему хорошему. Отчего я должен заговаривать с ними? Для того лишь, чтобы удовлетворить твою страсть?

И потом, чтобы перемещаться внутри собственной жизни, необходимо полное отсутствие интеллекта; неспособность отличить прошлое от настоящего и будущего требует огромной степени безразличия. Пахари вообще не имеют языка; подари им идею передачи мыслей словами — и тем самым подрежешь им крылья. Заговорив, они не смогут перемещаться. Пока они способны перемещаться, ничего вразумительного от них не услышишь.

Вот почему я постоянно таскаю за собою двух женщин сразу… Предпочтительнее иметь рядом женщин, они куда более безразличней мужчин. Одна женщина знает определенный минимум слов, чтобы суметь понять мои приказания; жестами она передает их подруге, которую таким образом можно заставить переместиться при возникновении опасности. Все это очень неудобно и сложно, но зато это избавило меня от множества неприятностей в моих странствиях.

— А тот бедолага, что несет тебя? — спросила Яттмур.

Из уст Собрата Йе вырвался дрожащий, протяжный вздох презрения.

— Ленивый чурбан, да и только! Я езжу на нем с тех пор, когда он был еще ребенком, а он уже почти ни на что не годен. Эй ты, праздный урод! Поторопись, не то мы так никогда и не попадем домой.

Еще немало поведал им Собрат по пути. На отдельные его слова Грен и Яттмур реагировали с гневом, который успешно скрывали. На другие никак не реагировали. Собрат Йе без конца разглагольствовал, пока его голос не стал попросту частью заполненной грозовыми раскатами тьмы.

Они продолжали идти даже после того, как хлынул ливень, превративший равнину в жидкую грязь. В зеленом свете плыли облака; вопреки непогоде, люди чувствовали, что становится все теплее. Дождь так и лил, не переставая. На открытом месте не спрячешься, и они упрямо продолжали передвигать ноги, бредя словно в гигантской миске с пузырящемся в ней супом.

К тому времени, как гроза утихла, они успели начать новый подъем. Яттмур настаивала на остановке, хотя бы ради младенца. Нежившийся в струях дождя Собрат с неохотой согласился. Под прикрытием прибрежной скалы им далеко не сразу удалось развести из влажной травы хилый костер. Малыш был накормлен. Все они немного перекусили, экономя запасы.

— Мы почти достигли Щедрой Бухты, — объявил Собрат Йе. — С вершин той горной цепи предстанет она перед вами — ее спокойные соленые воды темны, и лишь один луч света падает на нее, деля пополам. О, как прекрасно будет вернуться в море! Вам, бродящим по земле, повезло, что мы такая посвященная раса, а не то мы никогда не променяли бы океан на вашу погруженную во мрак невежества сушу. Что ж, предсказывать будущее — наш тяжкий удел, и исполнять это подобает радостно…

Он принялся покрикивать на своих женщин, требуя, чтобы те поспешили собрать еще травы и корней для кострища. Те подняли Собрата на прибрежную насыпь, несчастный же носильщик сгорбился внизу, застыв с занесенными над головой руками едва ли не над самым огнем, и дым клубился вокруг него, овевая теплом замерзшее тело.

Видя, что Собрат Йе отвлекся, Грен поспешил к носильщику и ухватил того за плечо.

— Понимаешь ли ты меня, друг? — спросил он. — Говоришь ли на том же языке, что и я?

Старик не поднял головы. Опущенная на грудь, словно шея была перебита, она немного покачивалась из стороны в сторону, пока носильщик бормотал что-то неразличимое. Когда мир застыл, высвеченный новой молнией, Грен заметил шрамы на шее носильщика, спускавшиеся вниз вдоль верхних позвонков. В подобной молнии ослепительной вспышке понимания Грен осознал, что этот человек был некогда искалечен — с тем чтобы уже никогда не суметь приподнять головы.

Опустившись на одно колено рядом с ним, Грен с ужасом уставился на лицо скрюченного калеки. Разглядеть ему удалось лишь искаженный гримасой рот да горящий уголек глаза.

— Могу ли я довериться племени ловцов-несунов, друг? — спросил он.

Рот медленно приоткрылся, будто бы в утомительно долгой агонии. Слова выходили из него с трудом, словно были материальны.

Грен услыхал:

— Нехорошо… я уже не хорош… упасть, сломаться, умереть… видишь, все кончено… еще один подъем… греховодник Йе — ты понесешь Йе… у тебя сильная спина… несешь Йе… он знает… я уже не гожусь…

Что-то капнуло на руку Грена, когда он отшатнулся от носильщика; была ли то капля слюны или, быть может, слеза, — он не мог сказать.

— Спасибо, друг, мы еще поглядим, кто кого понесет, — сказал Грен. Отойдя туда, где Яттмур подмывала Ларена, он прошептал ей: — Я костьми чуял, что этой разговорчивой рыбе не стоило доверять. Он задумал использовать меня как вьючное животное, когда этот человек погибнет… Так говорит носильщик, а обычаи ловцов-несунов уже должны быть ему известны.

Прежде чем Яттмур смогла ответить, Собрат Йе заревел со своего насеста.

— Что-то приближается! — заявил он. — Женщины, немедленно помогите мне сесть верхом. Яттмур, затопчи костер. Грен, подойди и взгляни сам — что ты увидишь отсюда?

Вскарабкавшись на насыпь, Грен уставился во тьму, пока женщины вновь водворяли Собрата Йе на спину носильщику. Даже их тяжелое дыхание не скрыло от Грена звуков, которые, должно быть, слышал и сам Собрат: далекое, настойчивое завывание, то набиравшее, то терявшее силу — в ровном ритме, исполненном злобы и тоски. При этих звуках кровь отхлынула от его лица.

Грен легко различил группу примерно из десятка огней, расползшихся по равнине не особенно далеко от них, но зловещие звуки шли с другой стороны. Затем его глаза заметили какое-то движение; Грен таращился во мрак, пытаясь получше разглядеть фигуры бегущих, и сердце его бешено колотилось в груди.

— Я их вижу, — доложил он Собрату Йе. — Они… они светятся в темноте.

— Стало быть, это Ревуны… те люди-животные, о которых я говорил. Они приближаются к нам?

— Похоже на то. Что будем делать?

— Спускайся к Яттмур и помолчите оба! Ревуны подобны вострошерстам; если их разозлить, они способны натворить бед. Я пошлю женщину — пусть переместится и поглядит, что должно произойти.

Дважды состоялась пантомима, сопровождаемая хрипом и жестикуляцией — и перед исчезновением женщины, и после ее появления. Все это время зловещий вой Ревунов набирал силу.

— Женщина переместилась и увидела, как мы взбираемся на склоны там, впереди; так что, очевидно, мы не пострадаем от Ревунов. Просто подождем, пока они пробегут мимо, потом пойдем дальше. Яттмур, позаботься, чтобы этот твой младенец вел себя потише.

Немного успокоенные словами Собрата, они встали под насыпью и приготовились ждать.

Наконец тесно сбившиеся вместе Ревуны промчались мимо на расстоянии броска камнем. Их используемый для устрашения тявкающий вой звучал то выше, то ниже. Разглядеть, бегут ли они, несутся скачками или прыгают, подобно зайцам, было решительно невозможно. Они стелились по земле — очень быстро и без всяких видимых усилий, словно видения больного рассудка.

И даже испуская глухое белое свечение, их тела не позволяли разглядеть себя в подробностях. Были ли их силуэты насмешкой над человеческими формами? Впрочем, можно было заметить, что они очень высоки и худы, точно изможденные призраки, — прежде чем они оставили замерших на месте наблюдателей позади, легкими прыжками скрывшись за неровностями равнины и волоча за собою свой жуткий крик.

Грен вдруг осознал, что обнимает Яттмур и Дарена, дрожа всем телом.

— Что это было? — спросила Яттмур.

— Я уже говорил, женщина, это Ревуны, — ответил ей Собрат Йе, — раса, о которой я упоминал прежде, загнанная далеко в пределы Вечной Ночи. Верно, это стадо совершило охотничью вылазку и теперь возвращается домой. Чем скорее мы одолеем ту гору, тем сильнее будет моя радость.

И они двинулись дальше, но теперь Грен и Яттмур шли, не испытывая прежней легкости помыслов.

Обретший привычку оглядываться, Грен первым заметил, что огоньки, горевшие слева и принятые ими ранее за факелы вострошерстов, понемногу приближаются. Сквозь ночную тишь к нему порою долетал их лай — подобно ветке, упавшей в воду и несомой плавным речным потоком.

— Вострошерсты догоняют, — предупредил он Собрата Йе. — Они следуют за нами по пятам почти всю дорогу и, если мы не поторопимся, настигнут нас на этом склоне.

— Такая целеустремленность не похожа на них. Обычно они забывают о цели своих действий, едва успев определить ее. Должно быть, их влечет к себе что-то впереди… пища, скорее всего. Тем не менее в темноте они чувствуют себя вполне уверенно; нельзя допустить, чтобы они напали на нас. Шевелитесь. Поживей, мой пахарь-иноходец, хоп-хо!

Но факелы горели все ближе. По мере трудного восхождения по долгому, такому долгому склону свет облаков над ними усилился настолько, что в конце концов они различили смазанные очертания тел факельщиков. Их преследовала внушительная толпа порождений ночи — пусть пока еще на значительном расстоянии.

Заботы их все умножались. Яттмур заметила еще одну группу преследователей, настигавших их справа. Взлаивания и улюлюканье эхом метались по голым камням; вне сомнения, целая армия вострошерстов отчаянно пыталась нагнать путников.

Согнувшись и хватаясь за выступы крутой скалы, маленькая компания почти бежала вверх по склону, подгоняемая тревогой.

— Достигнув вершины, мы будем спасены. Хоп-хо! — ободряюще кричал Собрат Йе. — Очень скоро пред нами предстанет гладь Щедрой Бухты. Эге-гей там, ленивая, уродливая скотина!

Не промолвив ни слова, не издав ни стона, несший его калека вдруг рухнул под ним, выбросив Собрата в ближайшую рытвину. Несколько медленно истекших мгновений Собрат Йе лежал там, оглушенный, гладким брюхом кверху; затем одним ударом мощного хвоста перевернулся на камнях и тут же принялся что было мочи костерить своего «скакуна».

Что до татуированных женщин, то они остановились и та, что несла на голове сморчка, поставила тыкву на землю, но ни одна не подошла помочь упавшему носильщику. Это сделал Грен, подбежавший к нему — вороху жалких костей, — и перевернувший его как можно бережнее. Тот не издал ни звука; уголек глаза погас.

Перебив Собрата Йе, Грен гневно закричал на рыбоподобного наездника:

— На что ты теперь жалуешься? Разве этот несчастный калека не таскал тебя, пока последний глоток воздуха не оставил его тело? Ты выжал из него все силы до последней капли, так что молчи теперь и будь этим доволен! Он погиб и отныне свободен, никогда больше не ляжешь ты на его согнутую спину!

— Тогда ты сам понесешь меня дальше, — ответил Собрат, не раздумывая. — Если мы не уберемся отсюда как можно быстрее, нас всех раздерут в клочья эти отряды вострошерстов. Послушай, как они кричат… они уже близко! Так что прояви смекалку, человек; если ты предпочтешь жизнь, то заставишь этих женщин поднять меня к тебе на спину.

— Ну уж нет! Ты останешься валяться здесь, в этой канаве! Без тебя мы сможем идти куда быстрее. Ты отъездил свое.

— Нет! — сиреной рассек тишину ночи голос Собрата Йе. — Ты не имеешь понятия, на что похож гребень этой горы. Там существует тайный проход к Щедрой Бухте, и лишь я один могу найти его. Эти женщины ничем тебе не помогут. Ты застрянешь на вершине, не зная дороги вниз, это я обещаю. Вострошерсты сожрут тебя.

— О, Грен, я так боюсь за Ларена. Давай возьмем Собрата, только не надо здесь стоять и спорить, прошу тебя.

Грен воззрился на Яттмур. В тусклой предрассветной дымке она была лишь смутным пятном, меловым наброском на поверхности скалы, но все же Грен стиснул кулак, как если бы перед ним возник настоящий противник.

— Ты хочешь увидеть, как я стану вьючным животным?

— Да, да, стань чем угодно, только не мясом в глотках вострошерстов! Подумай о всех нас! Это всего лишь одна-единственная гора, разве не так? Ты таскал на себе сморчка куда дольше, и без всяких жалоб.

Охваченный горечью, Грен поманил к себе женщин с татуировками.

— Так-то лучше, — заявил Собрат Йе, ерзая меж обнявших его рук Грена. — Только вот еще попробуй держать голову чуть ниже, чтобы не тыкать ею в мое горло. О, гораздо лучше. Да, верно, ты быстро схватываешь. Вперед, хоп-хо!

Низко склонив голову и скрючившись, Грен карабкался по склону с ловцом-несуном на спине рядом с несшей ребенка Яттмур и с двумя женщинами племени Пахарей, шедшими впереди. Неутешный лай вострошерстов их подгонял. С трудом они пересекли речное русло, и вода обдала холодом их ноги; помогая друг другу, они поднялись на отвесный каменистый берег и вышли на менее трудный участок.

Яттмур видела, что солнце покоится уже на следующей вершине. Когда она решилась оглядеться, перед ней предстал иной, более радостный мир, окруживший идущих новыми холмами и склонами. Отряды вострошерстов затерялись за лежащими сзади скалами.

Небо пересекали полосы света. Кое-где над головой проплывали ползуны, спешившие скрыться на ночной стороне или направлявшиеся в космос, — будто сама надежда подала Яттмур добрый знак.

Им предстоял еще долгий путь, но солнце уже будто навалилось им на плечи, и после крутого подъема они встали, задыхаясь, на гребне горы. Скрытый ранее неровный склон отвесно уходил вниз, и спуститься по нему не сумел бы никто.

В тени, внизу покоилась морская бухта, широкая и безмятежно-спокойная. Прямо посередине ее пересекала косая полоса света, отбрасывавшая блики на всю скалистую чашу, в которой покоился кусочек моря, — в точности, как описывал это Собрат Йе. Под поверхностью воды двигались какие-то существа, порой вспарывая спинами ее гладь. На полоске берега шевелились другие фигуры, неспешно курсировавшие между примитивными белыми хижинами, на таком расстоянии крошечными, как мелкие жемчужины.

Один лишь Собрат Йе не смотрел вниз.

Его глаза обратились сначала к солнцу, а затем — к хорошо видной с этой высокой точки узкой кайме полностью освещенного мира, землям, где солнце светило постоянно. Яркий блеск был почти нестерпимым.

— Как я и предсказывал, — простонал Собрат, — все порождения этого мира растворяются в свете. Настает день, когда к нам придет Великий Миг и все создания станут частью вечнозеленой вселенной. Как-нибудь потом я расскажу вам о ней.

Молнии, ставшие редкими над владениями Вечного Заката, все еще неистовствовали на освещенной стороне. Один особенно мощный разряд прогремел над лесом… и молния осталась стоять, упершись в него. Извиваясь, подобно змее, застрявшей меж небом и землей, она не пропала, но продолжала сверкать огромной колонной, чье основание понемногу начало зеленеть. Зелень поднималась к небу, и по мере ее продвижения огненный столб выпрямлялся и набухал, пока нечто вроде протянутого пальца не застряло в космическом куполе, а кончик его не потерялся из виду в подернутом маревом небе.

— А, теперь я видел знак знаков! — потрясенно молвил Собрат Йе. — Теперь я видел его и знаю точно: приближается конец мира.

— Что это такое, во имя ужаса? — спросил Грен, вытянувший шею и взиравший на зеленую колонну из-под тяжкого груза на плечах.

— Споры, пыль и прах, чьи-то надежды, чей-то незаконченный рост, эссенция из многих столетий Земли, ее зеленый фитиль, не меньше. Он тянется ввысь, поднимается и разворачивается, подыскивая поле для нового сева. Почва у основания той колонны, должно быть, уже запечена в кирпич! Целый мир надо нагревать — долго, терпеливо, целых полвечности, — пока он вконец не загустеет от собственного плодородия. Тогда стоит лишь дать ему новый заряд, влить в него новый поток — и отраженная энергия поднимет по нему сам экстракт жизни, поддерживаемый и уносимый в космос галактическим течением.

Грену сразу припомнился остров Высокого Утеса. Хоть он и не понимал, что именно подразумевает Собрат, рассуждая об уносимом галактическим течением экстракте жизни, это очень походило на пережитое им в странной пещере, пещере каменных глаз. Он пожалел, что не может сейчас же расспросить Собрата об этом.

— Вострошерсты догоняют нас! — вскричала Яттмур. — Прислушайтесь! Я слышу их крики.

Оглянувшись на только что пройденный путь, они увидели копошащиеся в сумерках крошечные фигурки; все еще сжимая чадившие факелы, они медленно, но верно карабкались вверх, покрыв собою весь склон, не поднимаясь на две ноги, но одолевая его на всех четырех.

— Куда дальше? — спросила Яттмур. — Если ты не перестанешь болтать, Собрат, они скоро схватят нас.

Прервав созерцание, Собрат Йе объявил:

— Нам нужно подняться еще немного по гребню горы. Всего ничего. За торчащим впереди высоким пиком лежит тайный проход вниз по скалам. Там мы спустимся к тоннелю, ведущему прямо сквозь склон горы к Щедрой Бухте. Не беспокойтесь: эти негодяи еще довольно далеко.

Грен заспешил к указанному Собратом пику даже прежде, чем тот кончил говорить. С волнением прижав Ларена к плечу, Яттмур побежала впереди, но вскоре остановилась.

— Собрат, — позвала она. — Взгляни! За твоим пиком лежит упавший с неба ползун. Наш путь к спасению закрыт!

Пик торчал на самом краю склона, словно дымовая труба, выстроенная на коньке остроконечной крыши. Позади него лежало массивное тело ползуна. Лишь то, что к бегущим была обращена его затененная сторона, терявшаяся на укрытом такой же тенью склоне, не позволило разглядеть его раньше.

Собрат Йе испустил громкий стон.

— Как же нам забраться под этот гигантский овощ? — воскликнул он и с разочарованием хлестнул хвостом по ногам Грена. Тот споткнулся и упал, задев женщину с тыквенной чашей на голове. Вместе они распростерлись на траве, а Собрат извивался между ними, натужно крича.

Женщина издала визг, выражавший что-то среднее между стоном боли и воплем ярости; обеими руками она закрывала кровоточащее лицо. Собрат орал на нее — она не замечала. Когда Яттмур помогла Грену подняться, Собрат Йе обратился к нему со словами:

— Будь проклято ее питающееся дерьмом отродье! Я приказываю ей заставить вторую женщину переместиться во времени и посмотреть, как мы сможем спастись отсюда. Толкни ее, дай ей хорошего пинка, только заставь обратить на меня внимание, — и сразу же подними меня на спину. Да будь поосторожней в будущем.

Он снова принялся кричать на женщину.

Без всякого предупреждения та вскочила на ноги. Ее исцарапанное лицо было подобно смятому фрукту. Ухватив чашу и размахнувшись ею, она с силой опустила тыкву на череп Собрата, и тот затих на траве, лишившись чувств. Чаша разбилась при ударе, и из нее, подобно патоке, медленно, с почти летаргическим упорством вытек сморчок, покрывший ровным слоем голову Собрата Йе.

Озабоченные взгляды Грена и Яттмур скрестились. В глазах обоих застыл один и тот же оставшийся невысказанным вопрос. Рот женщины, умевшей перемещаться, приоткрылся, и она беззвучно захихикала. Ее компаньонка с плачем опустилась на колени; единственный миг неповиновения за весь ее «период бытия» прошел, как не бывало.

— Что же теперь делать? — спросил Грен.

— Попробуем найти нору Собрата; это сейчас важнее всего, — ответила ему Яттмур.

Грен коснулся ее плеча, пытаясь обрести хоть немного уверенности.

— Если ползун еще жив, мы попробуем развести под ним огонь и прогнать его, — сказал он.

Оставив женщин-пахарей дожидаться, когда очнется Собрат Йе, они поспешили к лежащему на откосе ползуну.


Глава 24 | Теплица | Глава 26



Loading...