home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


1856 год

5 февраля. Пополудни в три часа принесли к нам в обитель тело г. Верре Владимира Петровича, городового врача нашего города. Верре прежде был лютеранского исповедания. В январе настоящего года он заболел горячкою. Во время болезни к нему приехал пастор и напутствовал его по своему обряду; но через несколько дней болезнь усилилась, и г. Верре почувствовал, что для перехода в вечную жизнь лютеранская вера не успокаивает его духа, и потому стал просить присоединить его к Православной Церкви. Когда городской священник с причтом читали надлежащие молитвы присоединения, больной все торопил их и повторял:

— Скоро ли окончите? Соедините меня со Христом!

По миропомазании и после исповеди г. Верре удостоился Причащения Св. Христовых Таин и в радости полной надежды на милосердие Божие уснул телом 2 февраля до трубы Архангельской и всеобщего воскресения.


18 февраля

Отправляли поминовение годовщины блаженныя памяти в Бозе почившего в Петербурге Великого Государя, Всероссийского Императора Николая I. Службу Божию совершал отец Архимандрит Моисей. К вечерне в пятницу, тоже к утрени и к Литургии в субботу благовест был в большой колокол в один край. Этот унылый благовест, как бы из-за могилы, возвещал о кончине великого Отца Отечества и плакал в скорби от великой и тяжкой утраты. При нем Россия направлялась могучей и бестрепетной рукой прямым путем премирного своего назначения. Пресеклась жизнь великого Царя. О Русь Святая, какими путями поведет тебя новое царствование? Тебе надменною рукою врагов Креста уже нанесен был удар коварный из-за ключей Священного Гроба Господня: куда направишь ты теперь полет некогда могучей своей силы? туда ли, на Восток, в лучи светозарного символа спасения міра? иль обратишь ты взор свой к заре кровавой, занявшейся на Западе? Кто исповесть пути Господни? Но ведай, родина моя святая, что воля твоя в твоих руках; в твоих руках и путь спасения!...


21 июня

Пополудни в восемь часов привезено к нам в обитель из Петербурга тело умершего там 12 июня на 51-м году от рождения надворного советника, Ивана Васильевича Киреевского, известного в русской литературе замечательными сочинениями. При жизни своей покойный был очень близок к нашей обители и к старцам нашим. Общение в духе привело и бренные останки этого глубоко православного и русского человека под покров и молитвы нашей святыни. В Петербург Иван Васильевич приехал на время за сыном, вышедшим из Лицея, вдруг заболел холерою и после кратковременной болезни умер на руках у сына и друзей. Тело его погребено за алтарем придела Свят. Николая Чудотворца, позади старца иеросхимонаха Леонида. Будем молиться о упокоении души его в селениях праведных.

А как нужны молитвы нашей земной воинствующей Церкви усопшим, показывает между многими иными свидетельствами рассказ отца Наместника Троице-Сергиевой Лавры, Архимандрита Антония, удостоившего своим посещением и братскою любовью нашу пустынную обитель.

«Когда я поступил в Лавру Пресвятыя Троицы и Прп. Сергия, — рассказывал мне о. Наместник, — там было и братии мало, а диаконов с голосом и вовсе почти что не было. Вскоре, после моего назначения Наместником, к нам в Лавру прибыл и определился в число братии один вдовый приходский диакон. Голос у него был недурной, и он стал всегда служить со мною. Незадолго до праздника он стал проситься у меня на побывку домой. Я и говорю ему:

— Ну, отпустить-то я тебя отпущу. А ну как ты к празднику не вернешься? С кем я тогда служить буду?

— Вернусь, — отвечает, — уж на этот счет будьте благонадежны.

Утром, в канун праздника, спрашиваю:

— Пришел диакон?

Отвечают:

— Нет.

Началось повечерие, а диякона все нет. Большое это для меня было смущение, и сильно я на него за это оскорбился. Перед самой всенощной диякон явился и объявил, что он готовился к Богослужению. Постих мой гнев на него; я и говорю:

— Если готов, то служи!

После Литургии мы пошли на трапезу обедать. Перед трапезой кое-кто из братии стал над дияконом подшучивать:

— То-то что значит на родину съездил, а голос-то на родине и оставил.

Что-то ответил на это диякон, а там и стали они между собою препираться, пока я не вмешался в их распри и не успокоил.

Вернувшись в свою келью, диакон взял кувшин и отправился за водой. Наполнив кувшин, он пошел обратно в келью, стал отпирать дверь и только успел воткнуть ключ, как упал мертвым.

Когда мне об этом сказали, то мне тотчас же представилось, что я был виновником его смерти, так как заставил его, усталого с дороги, служить со мною бдение да еще готовиться к служению Литургии, вычитывать каноны, акафист и повечерие. Тяжело мне это было.

В этом сознании я стал молиться об усопшем диаконе, велел его записать во всех церквах и поминать на всех проскомидиях и на всех церковных службах. Горячо, помню, молился я о душе покойного диакона.

Накануне сорокового дня по кончине диакона я прилег на короткое время в своей келье и вдруг слышу, кто-то ко мне входит. Осветилась моя келья, и предо мною предстал почивший.

— Я пришел вас благодарить, — сказал он.

— За что?

— За молитвы обо мне.

— Не один молился, — отвечаю, — прочая братия также молилась. Я вас велел везде записать и поминать.

— Я, — говорит диакон, — нигде не записан, и меня нигде не поминали.

Потом я спрашивал, было ли это упущение. Оказалось — правда: диакона забыли записать.

Я спросил усопшего:

— Почему же вы знаете, что я о вас молился?

Он мне на это отвечал:

— Если человек и на три сажени зароется в землю, то мы, с кем Господь сотворит милость, видим, какой человек молится, кому молится, за кого и о чем просит. Господу же все известно.

— Как вы прошли мытарства? — спрашиваю.

— Как молния, — ответил он мне.

— Почему же?

— За честь Тела и Крови Господних, так как я только что причастился в день своей смерти.

— А как же вы с братией в трапезе поспорили?

— Господь мне не вспомянул того.

В то же время в Хотьковом монастыре умерла одна монахиня. Я спросил диакона об ее загробной участи.

— Она выше меня! — ответил почивший».

На том и кончилось видение Архимандрита

Антония.


22 июня

В 5 часов утра от нас отправились в Калугу к преосвященному Григорию отец Архимандрит Игнатий Брянчанинов, гостивший в нашей обители с 26 мая, и с ним настоятель наш, о. Архимандрит Моисей. Добрую оставил по себе у нас память Архимандрит Игнатий: смиренный муж и духовный. Из многих духовных бесед его с нашими старцами записываю от многого малое, но, на мой взгляд, глубоко знаменательное.

«В ямщицком селе Тосне, под Петербургом, в 1817 году произошел такой случай, о котором, — так сказывал о. Игнатий, — я узнал со слов лица, заслуживающего всякого доверия. В этом селе жил богобоязненный ямщик Феодор Казакин, женатый, но бездетный, неграмотный, кроткий и поведения во всех отношениях примерного. Был он уже человек лет пожилых, к себе внимательный, не только на выдумку, но и на какую-либо неправду, по простодушию своему, неспособный. Занимаясь кузнечным мастерством, он сам для дела своего выжигал уголья в лесу, версты за три от села, на правом берегу реки Тосны, в местности, называемой Дубок. Однажды Казакин работал один около своей угольной ямы и внезапно, среди бела дня, увидел множество бесов в образе людей обоего пола. Бесы в странных одеждах и в колпаках сидели на высоких деревьях, играли на каких-то невиданных музыкальных инструментах и припевали:

— Наши годы! наша воля!

Они и еще что-то пели, но Казакин с испугу не мог вслушаться. Казакин стал креститься и молиться, но видение не исчезало. Страшно испуганный Казакин бросился бежать домой. Дорога к дому шла по берегу реки, а на берегу росли большие развесистые березы. И на всех березах этих во множестве сидели бесы, играли на инструментах и с торжеством бесчинно припевали:

— Наши годы — наша воля! Наши годы — наша воля!...

С версту от места работы, где впервые увидел Казакин бесов, он их увидел в третий раз: они сидели на деревьях и пели ту же песню:

— Наши годы — наша воля!

До полусмерти испуганный Казакин добежал до села, от которого его отделяла река, и, пока ему подавали с другой стороны реки плот для переправы, он присел отдохнуть и в это время увидел страшного змия, который явился у ног его и хотел уязвить; но Казакин отскочил от змия».

Отец Архимандрит слышал этот рассказ от причетника села Тосны, Ивана Андреева, принявшего монашество в Сергиевой пустыни, где настоятельствует теперь сам Архимандрит Игнатий.

Что могло означать это ликование бесовское, мы теперь, кажется, можем догадываться, если с духовной стороны взглянем на события, совершившиеся вскоре после этого страшного видения. Вспомним восшествие на престол в Бозе почившего Государя Николая Павловича и страшные декабрьские дни 1825 года, подготовленные духовным шатанием цвета русской образованности, бросавшегося, как былие, ветром колеблемое, от одной крайности в другую, от прелести бесовской искаженного мистицизма в прелесть материальных лжеучений, изменяя и в том и другом случае вере и верности отцов своих, строителей царственной нашей Родины, святой Русской земля. Твердая православно-самодержавная рука почившего Венценосца указала и повела было Россию по историческому, Богом намеченному пути ее, но семя тли, брошенное в тучную ее ниву, росло и развивалось, засоряя плевелами пажити Господни.

Умаление веры, развитие, хотя и тайное, западных лжеумствований в недрах благородных образованных русских дворянских семейств; падение нравов, неверность служилых людей данной присяге; воровство всех видов и степеней; казнокрадство; утрата помещичьим дворянством разумения своих обязанностей перед престолом и Родиной; искажение дворянством смысла предоставленных ему прав, вытекающих только из обязанностей, им забвенных, и, главнейшее, отпадение его в массе от сыновства Святой Православной Церкви, следовательно, и от Владыки-Христа — все это и многое другое, ускользающее от монаха, поправшего красная міра, не доказывает ли с очевидностью, что видение тосненского простеца было истинным откровением, обнажившим глубочайшие язвы современности? И что же? Не успели отгреметь Севастопольские громы, а уже мы видим Русь стремящейся по тому же следу давно растленного Запада.

Налагаются на нас язвы тяжкие гнева Божия, но мы не обращаемся, не исповедуем грехов своих, да исцелит нас Господь. Чего же ждать? На что надеяться?

Но да не возглаголют уста моя дел человеческих!...

Сказывал нам о. Архимандрит Игнатий еще и о благодатных видениях Валаамского схимника Кириака. Боже мой, Боже мой! От чего, от какой благодати и истины отпадает бедная, несчастная, израненная духовным врагом своим, святая моя родина!...

В наших книгохранилищах есть рукописное житие его, вернее, повесть о его обращении из тьмы раскола и о благодатных его видениях. Составлена повесть эта им самим по благословению бывшего Саровского и Валаамского настоятеля, игумена святой жизни, Назария. К нам сказание это доставлено отцом Исаиею, братом нашего настоятеля, из Саровской пустыни, где ныне настоятельствует о. Исаия. В память старца нашего, иеросхимонаха Иоанна, обратившегося также некогда из раскола, и в память беседе о. Архимандрита Игнатия, выписываю я повесть Кириака себе в назидание. Так как слог ее — слог прошедшего столетия, то я решил, не изменяя ее существа, передать ее языком современным. В духе глубокого смирения и единственно в исполнение святой обязанности послушания своему игумену Назарию составил сказание это блаженный старец, и потому для верующего христианина оно представляет собою сокровище неоценимое.

«О, горе мне, окаянному! — так начинается история обращения Кириака из раскола в Православие, — да не постигнет меня казнь Страшного Суда Божия за то, что, не сохранив в чистоте ризу Святаго Крещения, дерзаю поведать дивные дела Божии, явившиеся на мне. Но, опасаясь, как бы не прогневать своим дерзновением Божие человеколюбие, вместе и страшусь, как бы не услышать того же, что сказано было Господом ленивому рабу, взявшему талант от господина своего и сокрывшему его в землю... Да будет со мною воля Твоя, Господи! Сотвори со мною, треокаянным, по милости Твоей, за молитвы отца моего и всей о Христе братии, и всех святых, угодивших Тебе! Поспеши, вразуми, направи и благослови, Господи, описать обращение мое, дабы оно послужило не к соблазну, а в пользу чтущим и слушающим и в прославление Святаго Имени Твоего, в славу, радость и честь святой матери нашей, Соборной и Апостольской Церкви.

Родился я от благочестивых христианских родителей в городе Великом Устюге, в котором и проживал некоторое время до перемещения меня в волость Цывозеро, приписанную к городу Красноборску. Возрастая под кровом родной своей семьи, я с самых юных лет обнаруживал наклонность к жизни духовной и наклонность эту проявлял в том, что неопустительно посещал храмы Божии, когда совершалась в них Божественная служба; с большою охотою слушал пение и чтение слова Божия; любил и сам читать жития святых Отцов, но более всего — житие Алексия, Божиего человека. При таком постоянном упражнении и наклонности к жизни духовной, родилось и во мне самом желание поревновать самому житию святых Божиих человеков. А как такой род жизни возможен только под руководством человека, опытного в духовной жизни, то я и решился, прежде чем оставлю жизнь мирскую, поискать руководителя на новом моем пути. Скрывая намерение это от отца и матери, я, приступил к ним с просьбою о дозволении отлучиться мне от них на сторону для приобретения будто бы денег и увеличения нашего состояния. Просьба моя, однако, не имела желанного успеха. Отказывая мне в ней, родители говорили мне:

— Ты у нас только один. Отпустить тебя — значит не видать более.

Неудача моя, однако, этим не окончилась. Отец и мать принудили меня еще и жениться. После женитьбы моей родитель жил недолго. Он умер и оставил меня в летах еще молодых. Независимый уже от воли отца, я прожил в той волости лет пятнадцать, а потом, по скудости землепашества, переселился в другую волость.

Прошу не соблазняться тем, что теперь услышите от меня о прежней распутной моей жизни, которой скрывать я вовсе не желаю. Да и к чему скрывать то, что будет же открыто на Страшном Суде Христове пред лицем всей вселенной, если теперь добровольно не обнаружу я дурных дел моих?

Некогда увлечен был я несколькими бесстыдными девицами, с которыми вошел в незаконные связи, и так провел около десяти лет, пока милосердый Господь не сотворил со мною, окаянным, великой Своей милости и не поразил грешной души моей страхом, памятью смерти и вечными муками. Признаюсь, страх образумил меня тогда и с тем вместе показал в самом отвратительном виде картину порочной моей жизни, при воспоминании более двух лет. Почитая себя — и весьма справедливо — одним из самых закоснелых грешников, я не находил иного средства для примирения со своею совестию, как рассчитаться окончательно с міром, то есть удалиться из него навсегда. С того времени постоянное желание влекло меня в места пустынные; но желание мое не могло скоро осуществиться, потому что в тех местах, где я проживал тогда, не было человека опытного в духовной жизни, которому можно было бы доверить спасение души своей и который был бы силен насытить душу, ищущую небесного хлеба. Жившие по тамошним пустыням отступники от Православия узнали как-то, чего я ищу, и начали посещать меня и предлагать принять участие в их заблуждениях. Более других старался вовлечь меня в свою прелесть двоюродный дядя мой, Григорий Минич. В то время сам он еще не уклонялся явно от Святой Церкви и только скрытно держался раскола еще с детского возраста. Мало-помалу я был увлечен им, не понимая и сам того, какая пагуба заключена в его лжеучении. Ох! увы, грешная душа моя, лишилась ты Божией благодати!

Увлекшись в раскол, я оставил и дом, и жену, и детей, и вместе с моим совратителем, дядею, мы отправились водным путем к городу Архангельску. Здесь отыскали мы подобных себе раскольников, которые, однако, не во всем были между собою согласны: одни называли толк свой — филипповщиною, другие — федосеевщиною, даниловщиною, онуфриевщиною — по именам основателей толков и так далее.

Я не берусь описывать подробно, в чем именно не соглашались между собою эти сектанты, — на это потребовалось бы много времени, — скажу только, что все они были по большей части перекрещеванцы — так они именовали себя в просьбах, в отпускных письмах и в других письменных актах. Браков они не признавали и жить с женами не позволяли: жизнь брачную считали тяжким грехом, но снисходительно смотрели на тех, которые вне брака изобличаемы были в незаконном сожитии. Кроме помянутых толков, между ними есть и беспоповщинцы, которые сами совершают обряд крещения над младенцами, а приходящих к ним не перекрещивают и браков не отвергают.

Такое разнообразие несогласных между собою толков казалось мне такою путаницею, что я свое недоумение высказал и дяде, и небольшому числу единомышленников наших. Все они на общем совещании положили, что мудрования о вере этих толков, разделившихся между собою и самое название их по именам основателей противны Святой Церкви и что святые, при всех случаях, исповедовали себя христианами. После того дядя мой и наши единомышленники отделились от помянутых сект и приискали себе отца, по имени Василия, по отчеству Степанова, во всем согласного с нами. Этот новый руководитель наш прожил в пустыне лет сорок да среди міра лет тридцать, где он был пастухом. Находясь под его управлением, мы не давали братству нашему названия по имени отца нашего, бывшего прежде пастухом; но сторонние люди, тем не менее, не иначе называли наше согласие как пастуховщиною.

Между многими установлениями, какие существовали в нашем согласии, в особенности замечательны нижеследующие: 1) везде при всяких случаях, называть себя христианами, 2) не самосожигаться; 3) не запащиваться; 4) не топиться и 5) каким бы то ни было образом не лишать себя жизни; а если бы довелось кому быть истязанным о вере нашей, то каждый из нас должен твердо держаться ее, хотя бы и пришлось пострадать за нее.

Держась неуклонно этих установлений и других обрядов вместе со службами, которые изучали в новом месте, мы прожили тут около года; потом пускались в море для отыскания пустынного места, и, хотя нашли там пристанище себе и проживали некоторое время, но дух мой все еще не был покоен, потому что мне приводилось в жизни тамошних раскольников, рассеянных по скитам и пустыням, видеть такие поступки и обычаи, о каких мерзко и писать. Чтобы избавить себя от соблазнов и не быть их очевидцем, я решился удалиться оттуда и отправиться в те пустынные места, где проживал прежде. Но наперед направился я к Архангельску и обратился к жившим там братиям и к старцу Василию за советами и наставлениями, какую жизнь мне вести в месте нового моего жительства. Долго уговаривали они меня не бросать их общества, долго убеждали не пускаться в те места, где прежде я обитал, но все их убеждения остались бесплодными. Наконец, уступая моей настойчивости, они предложили мне в напутствие такое наставление: — Где бы ты ни основал свое местопребывание — в міре ли или в пустыне — будь непременно наставником других и не оставляй никого без учения, кто только будет его требовать. В противном случае ты будешь отвечать на Страшном Суде Христовом за душу того человека, который умрет, не получив твоего наставления, если бы он в нем нуждался.

Приняв это благословение и наставление, я отправился от них и поселился в одной пустыне, расстоянием верст на семьдесят от жилых мест, а для совместного жительства пригласил местного жителя. Главная моя забота была та, чтобы жить на новом месте как можно скрытнее от людей и подальше от мест населенных. Несмотря, однако ж, на мои предосторожности, многие из окрестных жителей узнали о месте моего пребывания и начали приходить ко мне и требовать моего учения.

О, горе мне, окаянному и лишенному Божией благодати! Не удержал я скверного языка своего и научил многих богомерзкой прелести. Стоило, бывало, только показаться мне В места жилые за своими надобностями, как все бегут ко мне навстречу. Случалось, я старался избегать подобных встреч, но не всегда успевал в этом. Сначала, как выше сказано, жил я в новых пустынных местах вдвоем только с одним местным жителем; но через три года приехал ко мне из Архангельска и дядя мой, привез с собою брата, по имени Тимофея, и поселились они со мною для совместного жительства. С их прибытием умножилось и число посещавших нас мужчин и женщин, из числа которых в короткое время успело обратиться в раскол около трехсот душ; между ними были и престарелые. Жизнь этих людей и подвиги были изумительны: они простаивали целые ночи на молитве, в слезах и сердечном сокрушении; но, видно, все эти самочинные подвиги не были угодны Богу, о чем можно заключить из того, что когда кто из них умирал, то на другой день к нему и приступить было почти невозможно: тело быстро разлагалось и распространяло страшное зловоние; у некоторых из них даже расседались утробы. Совсем другое замечал я при кончине тех людей, которые прежде смерти прибегали к покаянию и сподоблялись приобщению Св. Таин: кончина этих людей и погребение их были весьма благолепны.

Казалось бы, беспристрастные эти наблюдения могли бы убедить меня в том, что мы сбились с пути правого, ведущего ко спасению и что деяния наши противны Богу. Это и приходило мне, действительно, на мысль, но только иногда, на время; а потом я опять погружался во тьму заблуждения, которая до того омрачила меня, что я уже неспособен был отличить света от тьмы и обратиться к матери нашей, Святой Соборной и Апостольской Церкви.

Убежище наше, где мы скрывались в расколе, не могло долго оставаться тайной. Священник той волости, поблизости которой скрывалось наше братство, узнав, где мы живем и где бываем, донес о том духовной консистории. Тогда по распоряжению правительства немедленно прибыл ночью в место нашего жительства капитан-исправник с чиновниками. Прежде всего он начал допрашивать детей наших, подвергая их вместе с тем жестоким наказаниям. От детей он узнал, в каком жилье находились я и дядя мой с братом Тимофеем, зашедшие туда для некоторой надобности. Приведенный к нам детьми нашими, исправник велел взять меня и дядю, а Тимофей перед этим только что вышел к соседу. Но так как исправник через детей же знал, что вместе с нами был и Тимофей, которого теперь не оказывалось, то и стал допрашивать меня, где он скрывался; однако ж, я не только не открыл места, где находился тогда Тимофей, но старался раздражить исправника ответами, чтобы он убил меня. Такое безрассудство с моей стороны вызвало побои, нанесенные мне плетью, до того жестокие, что тело мое, пробитое на хребте, висело лоскутами и потом, предавшись гниению, совсем отделялось от хребта. Тяжко и невыносимо было тогдашнее мое состояние: больше полугода я находился под стражею и во все это время не переставал страдать от побоев, а вдобавок к тому не имел возможности пользовать мою болезнь лекарствами, почему и не думал остаться живым. Тело мое еще не зажило, а за мною прислан был курьер. В моем еще городе Красноборске оковали меня по рукам и по ногам и в таком виде в продолжение трех недель содержали как в этом городе, так и в других городах — Великом Устюге и в Вологде, куда меня пересылали.

Еще раз повторяю: находясь в оковах, с израненным телом, много тогда претерпел я, но претерпел не по разуму. По словам апостола, только тот венчается, кто страждет невинно: а мои действия, за которые я терпел, противны были учению Святой Церкви. Богу единому известно, что, упорствуя в раскольническом заблуждении, я не желал и не искал суетной славы человеческой или богатства, скоро гиблющего; но как человеку, ищущему спасения, нельзя прийти в познание себя без искушения, то искушение не миновало и меня. Впрочем, я нимало не сетую на постигшие меня скорби, а радуюсь, напротив, что посредством их-то и познал я свою немощь, познал и матерь свою, Святую Соборную и Апостольскую Церковь, которая еще в детстве чрез Святое Крещение отродила и воспитала меня. Супостат и наветчик души моей похитил было меня и загнал во двор не овчий, а в тот двор, в котором витают тьма и заблуждение. Но Господь не оставил меня, овцы своей, блуждавшей по горам: Он отыскал ее, возложил на рамо Свое, принес и водворил в ограду словесных Своих овец. А как все это совершилось, — я начну с того, чем закончил предшествующий рассказ.

По взятии меня под стражу я отправлен был потом под конвоем в Петербург, в тамошнюю Александро-Невскую Лавру, где и содержался в ожидании, когда потребует меня к себе преосвященный Гавриил, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский, для увещания. Время это памятно мне, в особенности тем, что тогда-то именно коварный бес ополчился на пагубу души моей всеми зависящими от него средствами. Когда предстал я пред лицо помянутого архипастыря, мне тогда показалось, что у него обритые усы, а борода острижена. После, однако, одумавшись, я понял, что все это ложь бесовская и мечта, употребленная для того, чтобы я не слушал и не принимал от святителя никаких увещаний, и потому сначала терпеливо слушал некоторые увещания от посещавщего меня по поручению митрополита московского купца, Алексея Степановича Сыромятникова, который все доводы свои представлял от Священного Писания; но потом, заткнув уши, не только не хотел более слушать никаких убеждений, но даже стал ругать его, а от митрополита Гавриила потребовал старопечатных книг с тем, чтобы, опираясь на них, крепче утвердиться мне в своем заблуждении, — в чем со стороны снисходительного святителя и не было отказа.

Между тем, находясь под стражей, постился я, простаивал ночи на молитве и просил Бога — не о том, чтобы познать истинную Церковь, а о том, чтобы устоять в раскольнической прелести. Пользуясь таким настроением моей души, лукавый бес начал внушать мне различные помыслы: «Что сидеть тебе здесь? Надобно же этому положить конец: ведь придется погибнуть против воли!» Вместе с тем стал он приводить мне на память сгоревших и утонувших: «Все они и все святые пострадали за Святую Церковь. Если хочешь, то, видно, и тебе приспело уже время последовать примеру их. Смотри, как они смело дерзали на смерть Бога ради: не убоялись ни огня, ни меча, ни воды. Так и ты смело дерзни за веру христианскую и за Святую Церковь; а чтобы скорее кончить это дело, надобно тебе попоститься дня три и помолиться с прилежанием, без чего такая решимость приведет тебя в ужас и ты не исполнишь того, что совершили они». И я, окаянный, по совету лукавого постился и молился три дня. Вслед за тем лукавый внушал мне: «Солдаты, приставленные к тебе, исполняют свою стражу небрежно — ночью спят, а потому, когда заметишь такую оплошность, сними с себя кушак, привяжи его к чему-нибудь и посредством его спустись в окно, уйди и скройся у своих верных», — то есть у раскольников. Наступила ночь. Смотрю — все солдаты, действительно, погрузились в крепкий сон. Желая воспользоваться этим удобным случаем для исполнения внушенного мне от врага совета, я тогда же снял с себя кушак, прикрепил его к стоявшему недалеко от меня водоносу, который концами утвердил поперек окна, и таким образом хотел опуститься вниз, как в эту самую минуту невидимая сила удержала меня.

«Не уходи, — говорит мне кто-то, — не просто ты взят сюда. Тебе добро будет: ты здесь неисчетным богатством обогатишься и домой уедешь». Слушая эти слова, я утешился ими и вместе с тем ощутил в душе моей какую-то сладость и умиление; из глаз моих струились радостные слезы. Быть может, и воистину добро мне будет, — рассуждал я сам с собою. Но такое утешительное состояние продолжалось недолго: спустя день лукавый враг опять подходит ко мне и внушает новый помысл такого рода: «Здесь для спуска воды устраиваются трубы — стоит только тебе спуститься головою вниз по трубе, и ты будешь непременно мученик». Чтобы не упустить случая к выполнению демонского совета, дождался я ночного времени и, как солдаты уснули, сперва помолился Богу с прилежанием, а потом уже смело, со всего размаху хотел низринуться головою вниз. Но в это самое время невидимая сила Божия снова удержала меня. «Человече, — внушал мне тайный голос, — не погубляй себя всуе! Ты взят сюда судьбами Божиими, и благо тебе будет, и богатства много получишь здесь, и домой уедешь». Голос, произносивший слова эти, был голос тихий, тонкий и сладостный, какого мне не доводилось слышать никогда. Я чувствовал благоухание. Сердце мое в это время исполнялось благими и радостными помыслами, восхвалявшими и ублажавшими Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Но здесь нельзя передать всего того, что перечувствовала и в какой мере насладилась грешная душа моя тогда, когда посетили ее благие и радостные помыслы. Такое отрадное состояние души продолжалось до полудня, а после обеда стали нападать на меня уныние и печаль вместе с злыми и тяжкими помыслами бесовскими, которые хулили Святую Церковь и предлагали столько опровержений против учения ее, что я и перечислить их не в состоянии. Тяжко было мне в то время: сердце мое терзалось и ожесточено было до того, что я не отказался бы и от смерти, если бы только кто решился лишить меня жизни.

В таком состоянии расстроенной души не было уже в ней места для принятия каких бы то ни было увещаний от пришедшего ко мне вышеупомянутого купца, Алексея Степановича Сыромятникова: равным образом не имел я охоты и слушать то, что читал он мне. Я даже и видеть его не желал и осыпал его бранью, чтобы за это подвергли меня мучению.

— Если бы ты хотел истинно освободиться от прелести раскольнической и быть сыном Святой Церкви, — говорил мне Сыромятников, уходя от меня, — ты бы просил Бога с прилежанием и верою, и Господь не оставил бы тебя долее коснеть в заблуждении, но избавил бы от него и от вечного за то мучения.

Слова эти не остались бесплодны: выслушав их, я стал на молитву и молился усердно. Во время молитвы один помысл услаждал меня и говорил: «Поверь, что только та правая Церковь, которая управляется пастырями — епископами и священниками». Другой помысл утверждал напротив: «Та правая Церковь, за которую ты страждешь и за которую непременно должно тебе пострадать до конца». Среди такой борьбы помыслов, со слезами обратился я к Господу и взывал к Нему:

— Господи! откуда бы Ты послал мне голубицу, дабы возвестила сердцу моему: которая истинная Церковь? Господи! не оставь меня погибнуть в борьбе с моими помыслами».

Долго молился я; но вот новые бесовские помыслы напали на меня: «Что ты молишься двусмысленно и несправедливо? ты должен молить Бога о том только, чтобы Он помог тебе до конца пострадать, за что наравне с мучениками и увенчаешься». Но я не поддавался этим помыслам и продолжал молиться, читал прилежно книги, слушал со вниманием увещания Сыромятникова, и не только его одного я слушал, но и многих из жителей как петербургских, так и иногородних, равно и обращенных из раскола, в числе которых был и знакомый мне житель города Ростова, Гавриил Веревкин. Плодом всего этого было то, что я начал было убеждаться в том, что, действительно, мы, раскольники, блуждаем во тьме неведения и уклонились от матери нашей, Святой Соборной и Апостольской церкви. Вследствие этого некоторое время упражнялся я в изучении правоты Православной веры. Но потом, по Божьему попущению, опять постигло меня искушение.

Сильное раздумье овладело мною, когда внимал я искусительным помыслам. «На что решиться мне теперь? — думал я тогда, — и какой способ употребить к отнятию жизни у себя? Сожечь себя огнем? Но этого устроить нельзя: здание, в котором я содержусь, каменное; за мною постоянно следит стража. Утопиться в воде? как это сделать в тесном заключении?..» «Что ж ты долго размышляешь? — говорил мне опять помысл, — вот скоро из Сената придут за тобою, возьмут тебя туда, будут принуждать обратиться к их заблуждению, подвергнут тебя жестоким побоям, от которых ослабнешь и потом, против воли своей, склонишься на их желание. Но смотри, Господь, желая устроить спасение твое, вот какое представляет тебе к тому средство: у караульных солдат есть нож, которым они режут хлеб и кладут без осмотрительности на окно: возьми ты нож этот, скрой его в сапоге твоем; а как настанет день, выйди вон, будто бы для своей телесной нужды, и припрячь орудие это в нечистом месте, а между тем постись и молись с прилежанием Господу Богу и не думай, что, решась на это, будто бы неправо поступаешь, в чем могут убедить тебя прежние примеры и Священное Писание».

Советы дьявола я принял за внушение свыше: семь дней постился, не ел хлеба; а чтобы скрыть свой пост от караульных, притворился больным. Каждую ночь проводил я в молитве и от таких суровых подвигов крайне изнемог, но намерения своего на самоубийство не оставлял; напротив, назначил даже и день, в который положил непременно заколоть себя спрятанным ножом, и для приведения в исполнение замысла ослабевшие свои силы подкрепил немного хлебом. С наступлением рокового дня помолился я Богу, вышел в уединенное место, взял спрятанный нож и, оградив себя крестным знамением, замахнулся уже ножом, чтобы нанести себе крепкий удар. Но, благодарение милосердому Богу! — какая-то невидимая сила удержала мою руку, внушая, как и прежде, не погублять себя. Внушение это сопровождалось некоторою отрадою, какую ощутил я в сердце своем; а потом напал на меня страх, почему опять я скрыл нож в то место, где он был спрятан прежде, и пошел под стражу. «Бог весть, — рассуждал я сам с собою, — Божие ли это внушение или бесовское?..» Спустя несколько дней я решился еще попоститься и помолиться с тем, что если встретится вновь такое же препятствие в посягательстве моем на самоубийство, то надобно будет согласиться, что меня удерживает сила Божия, а не бесовская. Вздумано — сделано: после поста и молитвы я опять вышел в прежнее место, отыскал нож и лишь только замахнулся им для нанесения себе удара, как и в этот раз невидимая сила удержала мою руку. «Не погубляй себя, человече, — говорил мне тайный голос, — ты не случайно взят, тебя Бог привел сюда, и великим богатством обогатишься здесь, и многих обогатишь, и домой уедешь»..

Как прежде, так и теперь я чувствовал в себе то радость, то какой-то страх; и мне пришло на мысль: видно, Господь к мученическому венцу призывает меня! — и принял намерение идти лучше на мучение, за что от Бога причтен буду к лику мучеников, нежели произвольно убивать себя, что запрещено даже и в братстве нашем, к которому принадлежал я. Но чтобы осуществить на деле свое желание и непременно добиться мученичества, я для этого употребил следующий способ: со всеми приходившими ко мне для увещания православными, в том числе и с Сыромятниковым, я стал спорить, называть их всех еретиками и отступниками, а пастырей Церкви — епископов — мучителями и волками. Однако способ этот мне не удался.

Вместо ожидаемых мучений, которых я добивался, потребовал меня к себе высокопреосвященный митрополит Гавриил. Так как в то время были у него посетители из знатного сословия, то велено было мне обождать у келейника, отца Феофана. Я ждал, сидя на стуле. Наконец мне говорят:

— Ступай — митрополит тебя спрашивает!

Я безумно отвечал:

— Не пойду! что мне делать у него? Я его видел много раз. Если же я ему нужен, то пусть сам ко мне придет!

И что же? Кроткий и смиренный святитель, услышав безумные слова мои, не замедлил прийти ко мне. С кроткою улыбкою приблизился он и, положив десницу на правое плечо мое, начал увещать меня самыми кроткими, смиренными и умиленными словами. А я, окаянный, вместо того чтобы воздать архипастырю подобающее поклонение, и не встал даже перед ним со стула, на котором сидел, и к этой дерзости прибавил новую:

— Зачем долго держишь меня? — сказал я ему, — отсылай, куда надлежит!

— Подумай-ка, Ксенофонт, — говорил мне ласково Владыка, — и рассуди своим умом: для чего я держу тебя? Доход ли какой получаю от тебя? чести ли ищу? Воистину, о душе твоей пекусь, дабы спасти ее от вечной погибели.

Так он говорил мне в присутствии разных лиц: священников, купцов и другого звания людей, которые с должным благоговением внимали ему. Потом святитель обратился к иконе Пресвятыя Богородицы, стоявшей на стене и, воздев свои руки, начал молиться:

— О Всемилостивая Госпоже, Дево Владычице, Богородице, Царице Небесная! Ты рождеством Своим спасла род человеческий от вечнаго мучительства диавола, ибо от Тебя родился Христос, Спаситель наш. Призри Своим милосердием и на сего, лишенного милости Божией и благодати; исходатайствуй матерним Своим дерзновением и Твоими молитвами у Сына Своего, Христа Бога нашего, дабы ниспослал благодать Свою свыше на сего погибающего. О Преблагословенная! Ты — надежда ненадежных, ты — отчаянных спасение, Ты — на помощь скорое и готовое заступление! Никто, Заступнице христианская, под Твой покров прибегая, посрамлен не исходит: да не явимся и мы посрамленными пред Сыном Твоим на Суде Его Страшном и да не порадуется враг о душе его!

Затем святитель Божий обратился ко Господу с молитвою:

— Господи Боже мой! Ниспошли благодать Твою свыше и ходатайством Матери Твоея, Пресвятыя Богородицы, отжени гордого и нечистого беса от души его и согрей теплотою Святаго Духа охладевшее сердце его, дабы он мог слышать вопиющий глас от Святыя Матере, Соборныя и Апостольския Церкве, глаголющий: повинуйтеся наставником вашим и покоряйтеся, тии бо бдят о душах ваших (Евр. 13, 17), кои хотят слово и ответ дать пред Тобою, Страшным Судиею. О Господи, помилуй немощь нашу!

Оканчивая молитву эту, высокопреосвященный проливал слезы. Ей! не лгу, любимцы мои: гордый бес не выдержал пламенной молитвы достойного пастыря и оставил меня. Когда Владыка снова увещевал меня, а потом обратился с молитвою обо мне к иконе Пресвятыя Богородицы, в то время преобладала мною гордость бесовская; но когда он проливал слезы, молясь обо мне, тогда как будто кто молотом ударил меня по шее и ударом этим мысли мои вывел из оцепенения: проснувшаяся совесть, этот неподкупный судия, сильно обличала неправоту мою; от стыда горел я, как от огня. «Глупец бессовестный! — говорила мне совесть, — смотри, святитель Божий молится о тебе с воздетыми руками; смотри, он плачет о тебе пред Богом, а ты? ты не устыдился сидеть пред ним в то время, когда подобало бы тебе стоять и плакать о своем заблуждении!»

После этого стало уже ясным для меня то, что прежде казалось темным от помрачения бесовского. Я уже не отвергал более того, что заблуждался доселе; сердце мое умягчилось настолько, что я начинал питать истинную любовь к этому пастырю — словом, я весь переменился и был безгласен пред Владыкою, пред которым встал теперь с благоговением. Заметив во мне такую перемену, святитель продолжал мне делать увещания и делал их целое утро, до обеда стоя на ногах. Наконец он сказал мне:

— Ксенофонт! Если соизволишь с нами пообедать — пойдем: уже пришло время обедать.

Такая ласковость и доброта оскорбленного мною архипастыря изумили меня. Я весь растерялся и молчал. Вспоминая невежество, какое я оказал пред лицем святителя, я горел от стыда и наконец пал ему в ноги, прося прощения.

Это было, помнится мне, в субботу.

Простившись со мною, добрый пастырь поручил людям знающим и обращенным из раскола побеседовать со мною, — и они беседовали. Особенно много говорил со мною Алексей Степанович Сыромятников.

Но все эти беседы не имели на меня благотворного действия: я все еще колебался и ко всему, что говорено было мне, показывал заметное невнимание, и потому многие из моих собеседников стали расходиться по своим местам.

В это самое время Господь послал мне помощь Свою: ко мне пришли двое — обращенный из раскола, по имени Авраамий, живший прежде долгое время в стародубских слободах, и послушник Валаамского монастыря, Алексей Николаевич. Этот Авраамий (отчества и прозвания его не знаю) сначала сообщил мне ласково и кротко о том, как и он находился в заблуждении раскольническом; потом говорил, как он был на Святой горе Афонской, — сколько там мощей и каких именно угодников Божиих, и какие истекают чудотворения от этой святыни, каких подвижников видел там и что слышал от них; а когда заговорил он о Киеве, тогда я спросил его:

— Скажи, любезный приятель, как выгорецкие ответы ссылаются на мощи Киевских угодников Божиих, почивающих в пещерах, якобы они имеют сложение двуперстное?

Он мне отвечал:

— Не верь их ложному свидетельству, а поверь тому, что скажу тебе неложно: заклинаю себя Богом Живым, что они имеют сложение троеперстное, а не двоеперстное.

Я поверил ему и предложил другие сомнения. Когда он разрешил все мои недоумения, мне стало весело и легко, так что никогда не чувствовал я такой радости.

Тогда-то стал для меня понятным настоящий смысл слов — «неисчетным богатством обогатишься», которые голос Божий не раз уже повторял мне, когда покушался я уйти из-под стражи, чтобы укрыться у раскольников, или готов был прекратить жизнь свою самоубийством. Поистине, я вдруг приобрел неисчетное, неописанное и несравненное богатство, посланное мне от Владыки моего и Господа — в познании Святой Соборной и Апостольской Церкви, в которой несомненно пребывает благодать Божия и совершается превеличайшее Таинство

Пречистаго Тела и Крови Иисуса Христа для теснейшего соединения с Ним на веки вечные. Со слезами благодарил я Господа Бога и Пречистую Божию Матерь, что для просвещения сердца моего и разрешения сомнений послан мне был такой человек, с которым беседовал я не как с человеком мне подобным, а как с Ангелом Божиим.

— Поистине, дорогой приятель мой, — сказал я Авраамию, — Бог твоими устами беседует со мною.

Это было в воскресный день и именно в те самые часы, когда совершалась Божественная литургия.

После обедни я с радостию отправился к высокопреосвященному Гавриилу, припал к его стопам и просил у него прощения в моем заблуждении и в том бесчинии, какое оказал ему в субботу, а с тем вместе просил его присоединить меня к Святой Церкви. Выслушав просьбу мою, святитель Божий порадовался обращению моему и возблагодарил Господа и Пресвятую Матерь его. В это же время у него был и генерал Степан Иванович Шешковский. Владыка просил его приказать, чтобы сняли с меня железные оковы, что и было тогда же исполнено.

Получив свободу, я с усердием стал посещать храмы Божии. В один из дней праздничных бывший в то время эконом, а потом наместник здешней Лавры, отец Иоасаф, привел меня к себе в келью и предложил мне разделить с ним трапезу. Напитав меня пищей вещественной, не лишил он и духовной. После обеда пошли мы с ним гулять в сад, продолжая рассуждать о духовных предметах. Простившись же с ним, я дорогою размышлял о том, как совершается святая и Божественная литургия, какое заключается в ней таинство, как над святыми просфорами происходит тайнодействие? И вот мне пришло на мысль постоять в алтаре во время ранней обедни.

— Господи! — взывал я к Царю Небесному, — Сподоби мя сие святое Твое тайнодействие видети.

С этими мыслями взошел я в собор, в котором почивают мощи св. благоверного князя Александра Невского, помолился тут Господу, Пресвятой Богородице и угоднику Божию и просил Всевышнего исполнить желание мое, если оно угодно будет Его святой воле. От собора отправился я в келью и, проходя по галерее, встретил бывшего наместника Лавры, а потом епископа Новгородского, Афанасия. Поклонившись ему в ноги и получив от него обычное пастырское благословение, я сообщил ему свое желание и со слезами просил его исполнить.

— Хорошо, — сказал мне наместник, — Бог исполнит твое желание. В которой церкви желаешь быть?

— Благослови быть, батюшка, на кладбище, у святого и праведного Лазаря! — сказал ему я и поклонился.

— Изволь! — отвечал мне наместник, — я скажу служащему иеромонаху, чтобы он дал тебе место в алтаре; а ты приходи пораньше и, как только придет иеромонах, иди за ним прямо в алтарь, ничего не опасаясь.

Удалившись от наместника, я плакал от радости и размышлял: «Что это будет со мною? Радость к радости. Буди, Господи, воля Твоя!»

В следующий день, только что окончилась утреня, я был уже подле той церкви, где должна была быть ранняя Литургия. Из служащих никого еще не было. Я сел на камень и ожидал их прибытия. Наконец, увидев идущего к церкви иеромонаха, я просил у него благословения постоять в алтаре во время Литургии. Он сказал:

— Хорошо, ступай с Богом!

И в алтаре указал мне место, где я должен был стоять. Здесь, проникнутый страхом, я с большим вниманием следил за ходом совершавшейся проскомидии и, когда служащий иеродиакон начал кадить святой алтарь, почувствовал такое благоухание, исходившее из кадила, какого не случалось мне обонять во всю свою жизнь. Затем во все время, пока совершалась Литургия, дух мой восхищен был как бы на самое небо, так что земного ничего тогда не приходило мне и на мысль. Когда служащий иеромонах, снимая с дискоса звездицу, возгласил: «Победную песнь поюще, вопиюще» и проч., — тогда я еще более чувствовал благоухание, чем прежде, и помысл в эти минуты говорил мне: стой и внимай со страхом — хощет Бог велие чудо показати.

Когда иеромонах возгласил: «Твоя от Твоих Тебе приносяще о всех и за вся», — в это время от Престола Господня, казалось мне, излилось на меня, грешного, необычайное благоухание.

Когда же стал он призывать Святаго Духа на предлежащие Дары, — Святый Престол и иерея, казалось мне, окружили Херувимы и весь алтарь наполнился ими. Сам служащий иерей, предстоящий Престолу Божию, объят был весь огнем; и лишь только сделал он поклон земной пред Святым Престолом, вижу — белый голубь, только в меньшем размере, чем обыкновенный, слетел с вышины и стал парить над святым дискосом; потом слетел на верх Святой Чаши и, сжав крылья, опустился в нее; а Силы небесные в это время, падши ниц, поклонились Святому Престолу.

Когда иерей возгласил: «Изрядно о Пресвятей» и проч., — Силы небесные опять поклонились до земли.

Когда пропели «Достойно есть», — они в третий раз поклонились; потом окружили иерея, осенили главу его, как бы пречудною плащаницею и затем стали невидимы.

Смотря на это чудное видение, я дивился величию таинства и в то время много плакал, повергался пред Господом, просил у Него прощения:

— Прости меня, Владыко Человеколюбие! много согрешил я пред Тобою неведением, когда был в заблуждении раскольническом, износил скверным языком моим хулы на Матерь нашу Святую Церковь, на пастырей ее — епископов и честных иереев и на святые, страшные Таины, то есть на Пречистое Тело Твое и Честную Кровь Твою! Недоумеваю, как терпел Ты, Человеколюбче, окаянство мое?

По окончании Литургии благодарил я литургисавшего иерея и, получив от него благословение, удалился из алтаря со скорбию о том, что долгое время лишал себя общения такой великой святыни. С этого времени я уже не колебался в намерении моем обратиться из раскола в Православие и отправился к Высокопреосвященному Гавриилу. Снова просил я у него прощения в своем заблуждении и повторил прежнюю просьбу мою присоединить меня к Святой Соборной и Апостольской Церкви. Святитель с радостию изъявил согласие исполнить мое желание и пригласил к себе священника Больше-Охтенской церкви, Андрея Ивановича, который и сам был некогда в расколе, когда находился в купеческом звании. Святитель приказал исповедать меня и приобщить Св. Таин. О. Андрей благословил мне приготовиться к Святому Таинству постом, молитвою и хождением в течение недели к каждому Богослужению. Как жаждущий олень спешит на источники водные, так и я спешил исполнить и исполнял повеленное мне. В день субботний, после утрени, исповедал я согрешения свои о. Андрею в церкви святого благоверного князя Феодора, брата святого благовернаго князя Александра Невского, а потом тут же слушал и святую Литургию, которую совершал сам о. Андрей. Стоя близ правого клироса, у каменной колонны, слушая со вниманием святую Божественную службу, я помышлял в себе: не покажет ли мне Господь и теперь какое-нибудь знамение, дабы я с верою и без всякого сомнения причастился святых, животворящих, страшных Таин? И милосердый Господь не оставил втуне моего желания: когда иерей возгласил: «Твоя от Твоих Тебе Приносяще...» я почувствовал, как и прежде, благоухание, исходившее из алтаря от Св. Престола. Потом, когда иерей стал призывать Святаго Духа на предлежащие Дары, тогда, чрез скважины церковных дверей, увидел я, как возблистал в алтаре свет, а от иконы Спасителя взлетел белый голубь и, полетав окрест иконостаса, влетел в алтарь.

Наконец Господь сподобил меня причаститься Христовых Таин. Возрадовалась тогда душа моя о Господе, и радость моя усугубилась еще от того, что день этот был праздников праздник — день Светлого Христова Воскресения. Вспоминая, сколько времени блуждал я вне Православной Церкви и лишался толикой святыни до престарелых лет, я приносил Богу глубокое раскаяние и обязал себя долго, долго пред Ним каяться. Прошу и вас, любимцы мои, помолиться обо мне, по заповеди Господней, возвещенной апостолом: «Молитеся друг за друга, яко да исцелеете» (Иак. 5, 16), дабы по вашим святым молитвам услышано было покаяние мое и милосердием Господним изглажено было неисчетное множество грехов моих.

Не подумайте, любимцы мои, будто, возвещая вам теперь о бывших мне откровениях и о дивных видениях, коих сподобил меня Господь, я делаю это из тщеславия или ради похвалы. Нет! я верую, что все происшедшее со мною и самое обращение мое из раскола в Православие — все это плод не моих грешных молитв; нет, это — плод святых молитв святителя Божия. Поэтому, не крайнее ли безумие было бы с моей стороны на малое время искать себе похвалы от других и навеки за то быть отверженным от лица Господня? Напротив, истину говорю: лучше мне скрыться под землею, чем слышать о себе человеческую похвалу — так ненавистна мне она! Если же я решился сообщить на письме о всем случившемся со мною, то это сделал не по своей воле, а ради святого послушания, какое обязан я оказать отцу игумену Назарию, и ради многих братий моих, блуждающих и доселе в расколе...

Вскоре после того, как приобщился я святых и страшных Христовых Таин, призвал меня к себе Высокопреосвященный митрополит Гавриил и спросил:

— Какое имеешь ты намерение, — дома ли жить или в какой-нибудь святой обители?

Я ответил ему:

— Возвратиться домой нет у меня желания; мое истинное теперь желание поступить в Валаамский монастырь и облечься там в монашеский образ, ибо слышал я, тамошние иноки имеют житие богоугодное.

Владыка изъявил на то свое согласие, и я отправлен был в Валаамскую обитель, где и поныне жительствую и где пострижен в монашество в первый год моего туда поступления.

Кстати, сообщу вам нечто и о том, какие средства употреблял Господь для удержания меня от осуждения ближних.

Однажды прибыли в обитель нашу по своим надобностям чухны, исповедающие веру лютеранскую. Ненастная погода задержала их здесь, а хлебом они были небогаты. Вот и пришли они к настоятелю монастыря с просьбою ссудить их нужным количеством хлеба на то время, пока не прекратится противный ветер. Настоятель не только не отказал им в просьбе, но даже приказал их кормить на братской трапезе. Надобно же было случиться, что в это самое время зашел и я в трапезу. Вхожу туда и вижу: маймисты сидят за столом и вкушают пищу из братской посуды. Признаюсь, не выдержал я: рассудок мой помрачился и недуг раскольнический пробудился во мне снова. Мысленно я начал роптать на настоятеля за то, что он дозволил кормить из братской посуды маймистов — людей, которые отвергают Православную веру. Я решился идти к настоятелю и горячо поговорить с ним, зачем он так делает; но потом раздумал: зачем же мне идти? Ведь я пришел сюда не закон уставлять, а покоряться повелениям других. Да и кто послушает меня?.. С этими скорбными мыслями пошел я в свою келью и пробыл там до вечера. Когда же ударили в колокол к вечерне, я пошел в церковь, не очистив наперед совести своей покаянием в осуждении маймистов и в ропоте на настоятеля обители. Что же? Как Господь судил привести меня к истинному сознанию моего согрешения?.. Прошу не соблазниться, любимцы мои, тем, что хочу написать здесь для вашей пользы... Когда вошел я в храм Божий, мое обоняние сильно поражено было самым смрадным зловонием. Я стал осматривать кругом себя, полагая, что пристала зловонная нечистота к моей одежде, но ничего подобного не заметил. Лучше будет, подумал я, когда уйду отсюда, да не соблазню братию; ибо если сам от себя не могу терпеть смрада, то как же могут терпеть это другие? С этими мыслями я и удалился из церкви в свою келью, где уже не чувствовал зловония. Переночевав в келье, пошел я в положенное время в церковь к утрени. В церкви опять почувствовал прежний смрад. Эти два случая сильно опечалили меня, тем более что я никак не мог понять, что это значит. Пойду еще к обедне, думал я сам с собою, и, если братия почувствует тот же смрад и велит мне выйти из храма, я без прекословия выйду; а если промолчат, буду стоять и ожидать, что последует дальше. Пред тем как надобно было идти в церковь, обратился я с молитвою ко Всевышнему:

— Господи! — взывал я, — открой мне, чем я согрешил пред Тобою, дабы мог я покаяться.

После молитвы пошел я в церковь для слушания св. Литургии; но лишь только вошел туда, опять поразил меня прежний смрад. Грустно стало мне. Стою я и каюсь в согрешениях своих. Когда иерей начал читать молитву: «Благословляяй благословящия Тя, Господи», в это время слышу в сердце моем таинственный голос:

— Как же ты не помнишь согрешения своего? Не ты ли вчера осуждал и уничижал маймистов и настоятеля, роптал и скорбел? того ради благодатию Своею Бог и отвращается от тебя.

Узнав, чем именно подвигнул я милосердого Бога на гнев против себя, я после обедни поспешил к настоятелю обители, отцу игумену Назарию, и, пав к ногам его, поведал ему мой грех, и просил у него со слезами прощения. Выслушав исповедь мою, отец Назарий с любовию простил меня во всем, но при этом подтвердил блюстись на будущее время от подобного греха.

— Аще потеряешь благодать, — говорил он мне, — то не скоро обрящешь ее потом.

Много и еще говорил он в назидание мое: как, например, обращаться с братией и как хранить иноческие обеты.

После принесенного мною покаяния, я хотя более не чувствовал смрада в церкви во время Божественных служб, однако ж, Господь не удостоивал меня несколько времени и тех благодатных ощущений, которых прежде сподоблялся я, многогрешный, во время совершения Божественной литургии. Глубоко чувствовал я эту потерю и беспрестанно повторял: согрешил, Господи, прогневал благодать Твою.

Но прошло с месяц, и Господь снова умилосердился надо мною. Стоя за Божественною литургиею со вниманием и страхом, я, во время призывания иереем Святаго Духа, ощущаю, как и прежде, чудное благоухание, исходящее из алтаря от Св. Престола, — и душа моя чувствует такую радость, какой и описать нельзя; могу только сказать, что, если бы кто в это время показал мне горы золота и обещал дать их в собственность, я отверг бы предложение, даже не взглянул бы на эти горы...

По неисповедимым судьбам Божиим и по моим грехам в настоящее время благодать Господа скрылась от меня. Я сетую об этом, чувствую свою греховность, но не отчаиваюсь в милосердии Господнем; только дай нам, Господи, быть при Святой Матери Нашей Церкви, о грехах своих покаяние приносить, милость Божию и прощение грехов получить и Единаго в Троице Бога хвалить, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков.

Аминь.

Повторяю вам, любимцы мои: все то, что только сообщил я вам здесь, все это сущая правда.

С Божиею помощью и по молитвам отца игумена Назария я, неразумный, написал сие сказание для того, чтобы люди, погруженные, как и я прежде, во тьму заблуждения раскольнического, познали матерь свою, Святую Соборную и Апостольскую Церковь. Если кто в подкрепление сказанного мною присоединит и от себя что-либо в пользу Православной Церкви и к прославлению имени Божия, — то порадуюсь и я и Бога хвалить не престану. Если же кто извлечет что-либо полезное во спасение души своей и из написанного здесь мною, то да помолится и о мне, грешном, дабы чрез молитвы его получить мне во грехах моих прощение как в сем веке, так и в будущем.

В незабвенную память благодеяний Божиих, оказанных многогрешному, написал я собственною моею рукою об обращении моем из пагубного заблуждения раскольнического ко Святей Соборней и Апостольстей Церкви, в 7291 году от создания міра, а от Рождества Христова в 1783 году, в исходе месяца июня и в начале июля. Благодарение приношу Богу и должен всегда приносить Ему, что не попустил Он сатане поглотить душу мою за беззакония мои и свести ее во ад.

Многогрешный и убогий монах Киприан».

На подлинной рукописи — две надписи, разными руками написанные старинным почерком:


1-я надпись

«Оный монах Киприан пострижен в схиму был в 1796 году, и наречено имя ему — схимонах Кириак, а в 1798 г., мая 20 числа, в четверток после полудня преставися».


2-я надпись

«А пред смертию, вставши, сел и попросил воды испить, и испивши так как с ложечку, и с час времени полежавши, паки вставши, сел и сказал сии слова: «Теперь слава Тебе, Господи!» — и с сими словами предаде дух Богу и главу опустил вниз.

Вечная память достоблаженному брату нашему, схимонаху Кириаку. Бог да ублажит его и упокоит и нас помилует, яко благ и человеколюбец. Аминь.

Сие написано в Валаамском монастыре, в незабвенную последующим родом память».


Еще приписано:

«Тетрадь преподобного отца схимонаха Кириака дана, по преставлении, монаху Иоанникию».


9 августа

Видно, положено быть сему в юдоли этой, где духовное, душевное и плотское так сплетены тесно между собою, что и разделить их невозможно, пока не явится великая разделительница — смерть; так вот и мне, убогому монаху, под числом этим приходится отметить не то, что духа, а то, что — плоти. От дождливой погоды появилось изобилие всякого рода грибов: братия всякий день набирала их помногу на трапезу. Находили грибы из породы белых, называемых «боровики», необыкновенной величины: на верхней шляпке в одну поперечную линию по две и по три четверти аршина. Один из таких грибов в две четверти поперек шляпки, совершенно свежий и крепкий, стоял на столе в трапезной, как исполин. Весом он оказался 4 фунта.


13 августа

Понедельник. Утром в 6 часов скончался на конном дворе рабочий, крестьянин помещика Наткина, Михаил. В 1855 году летом он поступил в монастырь наш в число наемных рабочих. Раньше он много раз за поступки свои подпадал под наказания в полиции. Господин его настаивал, чтобы сослать его на поселение, но крестьянин этот убедил отца Архимандрита Моисея освободить его от суда, обещаясь при старости покаяться. На просьбу о. Архимандрита г. Каткин изволил отпустить Михаила в обитель. Михаил жил на конном дворе скромно, заболел в начале августа, приобщен Святых Таин и умер в надежде милосердия Божия.

Так в тишине и тайне монастырской святыни управляются в царство небесное грешные души человеческие.



1855 год | Собрание сочинений. Том 3 | 1857 год



Loading...