home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Фиеста

– У Дэзи нескромный голос, – заметил я. – В нем звенит… – Я запнулся.

– В нем звенят деньги, – неожиданно сказал он.

Ну конечно же. Как я не понял раньше. Деньги звенели в этом голосе – вот что так пленяло в его бесконечных переливах, звон металла, победная песнь кимвал.

Ф. С. Фицджеральд

Во Дворец бракосочетания на Чистых прудах Максим прибыл с отцом и Марьяной. Его немногочисленные гости – Марков, Чугунков, Андрей Добрынин и новый компаньон отца Владлен Василевский со своей женой и десятилетней внучкой – уже ждали на месте, в зале для фуршетов, где были подготовлены легкие закуски и напитки. За десять минут до начала подъехал парадный кортеж невесты. Ее сопровождали мать, сестра, Аркадий Борисович, выполнявший роль посажёного отца, три или четыре подруги в одинаковых нарядах – пленительно стройные райские гурии, неотличимые одна от другой.

В платье от знаменитого лондонского модельера, в газовом облаке фаты, бледненькая от волнения, Кристина была так хороша, что Максим ощутил прилив мальчишеского самодовольства.

Он ловил взгляды случайных зевак, подмечал, как Добрынин прячет досаду за усмешкой, и с удовольствием изображал счастливчика, избранника судьбы. Кристина подала дрожащую ручку, и он повел ее по лестнице в главный зал.

Сейчас казалась далекой и странной нынешняя ночь, когда он лежал в постели и, накрыв голову подушкой, думал, что совершает непоправимое, что отдает свою жизнь и свободу неведомой силе, не знающей жалости и милосердия. Теперь он видел вокруг лица друзей и чувствовал, как собственное его лицо становится строгим и взрослым, напоминая черты отца. На вопросы регистратора он ответил твердо, легко надел кольцо на палец Кристины, и его собственный палец скользнул в золотой обруч, сразу придавший руке значительность. Целуя жену, он поймал ее простодушный и радостный взгляд, а после всех формальностей подхватил ее на руки, словно драгоценную добычу, и, сопровождаемый одобрительными возгласами гостей, перенес через порог банкетного зала.

После церемонии их ждали в резиденции Владимира Львовича, где Максим до этого побывал лишь однажды. Там, в домашней церкви, был назначен обряд венчания, для которого прибыл из Лавры важный духовный иерарх. Торжества завершались банкетом для родственников и гостей. Наутро они с Кристиной летели в Венецию.

Принимая поздравления, Максим старался сохранять независимый вид, хотя это было непросто, ведь сегодня многое происходило с ним впервые. Впервые, пожимая руки, он чувствовал на безымянном пальце кольцо, впервые он видел слезы счастья на глазах своей жены, которая обнималась с матерью и подружками, впервые к нему бросались фотокорреспонденты, караулившие молодых у выхода из дворца.

К радости гостей и журналистов, букет невесты из белых роз и веток эвкалипта поймала Аглая, показав фотокамерам розовый язык. Обнимая кого-то из новых родственников, Марьяна подвернула и, кажется, сломала каблук. Отец, о котором Максим тоже думал этим утром и на лице которого время от времени ловил мрачную тень, расцеловал Кристину с деликатной нежностью, и та наконец дала волю слезам. Она долго и сладко рыдала на плече матери в лимузине, по дороге в имение, пока Аглая насмешливо переглядывалась с Максимом, отщипывая от букета зеленые листки, пахнущие аптекой, микстурой, осенней простудой.

Глядя, как Лариса спокойно и деловито поправляет на лице дочери испорченный макияж, Максим чувствовал, что его по-прежнему тянет к этой женщине с железным сердцем, и сожалел о том, что им пришлось прекратить беззаконную связь.

– Статистика говорит, что в бедных семьях родители больше любят девочек, а в богатых – мальчиков, – говорила Аглая, нахально оглядывая Максима. – А вы кого хотите?

– Родители всех детей любят одинаково, – возразила Лариса.

– Как можно любить одинаково разных людей?

– Ты поймешь, когда сама станешь мамой.

– А если я решу посвятить свою жизнь науке? Или уйду в монастырь?

– Не говори ерунды, – осадила сестру Кристина и обратила к Максиму напудренное, раскисшее от рыданий лицо. – Я больше не буду плакать, зая, честно-пречестно. Ну хочешь, поругай меня? Просто я очень-очень рада! А ты рад?

Он протянул руку и поправил ее волосы, выбившиеся из-под фаты. Кристина улыбнулась радостно и благодарно.

Салон машины, словно модный магазин, был наполнен солнечным светом, цветочными запахами, воздушным колыханием легких тканей. Это был женский мир, с которым раньше Максим соприкасался случайно и на короткое время, но теперь должен был принять в свою жизнь. Он понимал, что не любит свою невесту и вряд ли полюбит жену. Даже мысль о том, что он будет первым мужчиной, с которым она ляжет в постель, не разжигала в нем вожделения. «Человек, не знающий, что делать с самим собой, не может отвечать за жизнь другого», – думал он этой ночью, ворочаясь в непривычно мягкой гостиничной постели. Но теперь, при свете дня, он твердо знал, что справится и не даст повода к нареканиям. Просто со временем эта чужая девушка должна стать частью его жизни, как это происходит с женатыми людьми. Вполне возможно, он даже сделает ее счастливой и сам будет счастлив с ней. По крайней мере, настолько, насколько он способен испытывать счастье.


Кристина не сдержала обещания. Она разрыдалась снова, обнимая своего отца, встретившего молодых в небольшой домовой церкви, и немного поплакала после венчания, которое прошло торжественно и чинно.

Обещанный дождь, которого все опасались, прошел стороной, и столы для банкета все же накрыли в саду. Полосатые палатки, круглые стулья с ажурными спинками, ростбиф и сливовый пудинг в меню напоминали об официальных праздниках в английском университетском городке, где Максим провел два довольно скучных года. Впрочем, тут же подавали блины с икрой, осетрину и водку в запотевших рюмках, и площадка для танцев была построена вокруг трехметровой клумбы, изображавшей герб России, так что никто не мог упрекнуть хозяев в отсутствии патриотических чувств.

На небольшой сцене у цветника расположились пианист за белым роялем, две скрипачки и виолончелист. Обслуживали гостей официанты из депутатского ресторана и молодые парни из корпуса охраны Владимира Львовича, «палицкие дружинники». Максим уже знал, что курсантов в эту полувоенную организацию, которую Лариса причисляла к благотворительным проектам мужа, набирают в спецшколах и детских домах. В поселке Палицы для них был построен закрытый лагерь, и там готовили кадры для охраны руководителей партии, подмосковной и сочинской резиденций.

Вопрос подбора персонала для семьи Кристина начала обсуждать почти сразу после первых поздравлений. К ним за стол посадили «молодежь» – подруг невесты, Добрынина, сыновей крестного министра, – и девушки охотно поддержали тему. Одна из них пожаловалась, что ее матери катастрофически не везет с прислугой, и бесконечные собеседования, отсмотр кухарок и садовников, приемы на работу и увольнения довели несчастную женщину до депрессии. Вторая полагалась на кадровые агентства, третья приводила примеры недобросовестной работы рекрутеров, даже в Европе, где тоже стало не просто найти домашний персонал. «Самый ужас, если появятся дети, – предупреждала Кристину первая. – Найти нормальную няню просто невозможно, мучаются все».

Кристина понимала всю меру ответственности, которая с этого дня ложилась на ее хрупкие плечики.

– Если муж функционирующий предприниматель, или политик, или на должности в правительстве, он не может заниматься еще и домашними делами, он от этого сойдет сума! – повторяла она уроки домоводства для состоятельных девиц. – В бизнесе, как на войне, тылы должны быть прикрыты. И если мужчине придется после работы переключаться на управление домашним персоналом, он просто не сможет полноценно выполнять свои задачи.

Сыновья министра, застенчивые и толстощекие, налегали на закуски и не вмешивались в разговор. Добрынин тоже помалкивал, но время от времени посылал затуманенные взгляды подругам невесты, чьи пухлые губки и точеные носики были вырезаны по тому же лекалу, что и черты Кристины.

– Обслуга – это же не просто рабочий персонал, – продолжала она свою лекцию. – Это живые люди, которые готовят тебе еду, стирают белье и все остальное. Ведь роботов для дома пока что не придумали! Главное, соблюдать с ними свой авторитет и ровный тон общения, даже если тебя что-то дико раздражает.

– Ой, это так сложно с нашими людьми! – качала увитой цветами головкой одна из подружек. – Они тебе улыбаются в глаза, а за спиной завидуют, обворовывают, да еще обсуждают хозяев с кем попало.

– Все равно, нельзя срываться. Это матрица. Никогда нельзя показывать, что они люди второго сорта, потому что тогда они тебя возненавидят и всегда найдут способ отомстить.

Стараясь удерживать рекомендуемый ровный тон, Максим проговорил:

– Думаю, пока нас только двое, нам не потребуется много обслуги.

Кристина посмотрела на него ясным, ничего не выражающим взглядом.

– Милый, но я же не собираюсь сидеть сложа руки. Я привыкла заниматься делом. Просто у мужа своя работа, а у жены – своя. Женщина создает условия для выживания мужчины.

– Мужчине нужно не так много, – заметил Максим, вспомнив студенческую жизнь в кампусе и путешествия по Мексике с Юджином.

– Но я не мужчина, я должна поддерживать планку привычного комфорта! И вообще, я думаю, что это просто обязанность жены – дать семье женское начало в противовес мужскому началу мужа. Мне пока не интересно делать бизнес или идти в политику. Я собираюсь целиком посвятить себя дому и семье. Мне кажется, ты должен быть рад, что у тебя такая несовременная жена.

Тетка Кристины Алена Львовна, крупная женщина с красным, как отбивная котлета, лицом, подошла к их столу и обхватила невесту мощными руками, чмокнула в макушку. Максим пытался уклониться, но тоже получил мокрый поцелуй в висок.

– Горько! – крикнула Алена, и гости за соседними столами подняли бокалы.

Максим поцеловал Кристину, отпил вина.

Именно так много лет назад он представлял свою женитьбу. Красавица невеста на пять-шесть лет моложе, цветы, высокие гости, банкет в английском вкусе, классическая музыка. Осуществленные фантазии разочаровывали, но об этом предупреждал еще ирландский острослов, рассуждая о сбывшихся или не сбывшихся надеждах.

Сверкая крупными бриллиантами, Алена подсела к столу и начала что-то пьяно втолковывать племяннице.

– Нервничаешь? – спросил Добрынин, когда они вдвоем с Максимом пошли посмотреть на поле для гольфа. – Да ладно, я бы сам очковал. Ты, главное, мозг не загружай. Не важно, сколько денег, любой бабе одно надо: чтоб ей впендюривали как минимум два раза в неделю, а поначалу лучше каждый день. Самое забавное, что именно от этого они влюбляются как кошки. Чем ты спокойнее, тем больше они заводятся.

– Уж как-нибудь разберусь, – заверил друга Максим.

– Кстати, Жирный на тебя круто в обиде, что его не позвали. Но я поддерживаю, пусть сперва научится основам этикета. Кстати, ты не против, если я прощупаю сестренку? Как ее, Глаша, что ли?

– Почему я должен быть против? – пожал плечами Максим, чувствуя при этом что-то вроде укола ревности. – Хотя, как я понял, ты ее не особо заинтересовал.

– Заметь, то, что женщина говорит, и то, чего она действительно хочет, – это две большие разницы. Кстати, мать у них вообще роскошная, выглядит на тридцать лет. Как думаешь, если ей предложить немного праздника и романтизма?..

Максим выдавил из себя усмешку.

– Да иди ты… к Айболиту.

– Может, по вискарю? – спросил Добрынин. – Принести?

– Давай, – согласился Максим, хотя не собирался пить. Он чувствовал, что хотя бы несколько минут должен побыть один, и пошел мимо столиков к дому.

Лариса, Аркадий Борисович и муж Алены Феликс что-то весело и увлеченно обсуждали. Марьяна настороженно оглядывала гостей и хозяев, отец вертел в руках рюмку. В который раз Максим отметил, что в волосах отца прибавилось седины, и складки возле губ сделались глубже, тогда как Владимир Львович в последние месяцы заметно помолодел. Приближенные проговаривались, что он прошел оздоровительный курс в какой-то швейцарской клинике, сделал подтяжку лица и готовил новую предвыборную программу.

Отец кивнул Максиму, подошел.

– Ну как ты? Счастлив? Прогуляемся?

– Да, все отлично.

– Ну, я рад.

– Тебе, похоже, не особенно нравится? – спросил Максим, примеряясь к его неспешному и твердому шагу.

– Главное, чтобы нравилось тебе.

– Я справлюсь.

Возле небольшого пруда, где плавали два лебедя с подрезанными крыльями, отец остановился.

– Впрочем, для полноценной биографии нужно хотя бы раз жениться на красивой блондинке.

– Она красит волосы, – зачем-то сказал Максим, который сам узнал это, только когда в первый раз увидел Кристину раздетой.

– Значит, она блондинка в глубине души, со всеми вытекающими последствиями.

Максим невольно вспомнил о матери, природные темно-русые волосы которой постепенно сделались ореховыми, затем золотистыми, а в последний год ее жизни белыми и жесткими, как проволока.

– Какие же последствия меня, по-твоему, ожидают?

– Просто будь к ней немного снисходительнее, – произнес отец, помолчав. – В своих ошибках всегда виноваты мы сами, не нужно искать причину в других.

Максима позвали – повара готовились вынести торт, нужно было снова позировать для свадебного альбома, глотать опротивевшее шампанское, целовать молодую жену.

Только часа через полтора он улучил минуту, чтобы подняться в апартаменты новобрачных на втором этаже, зайти в ванную комнату и умыть разгоряченное лицо.

Когда кто-то тихо постучал в дверь, он решил, что это Кристина, но с удивлением обнаружил на пороге Аглаю.

– Ну что, жених, решил сбежать через окно? – спросила она насмешливо. – Можно войти?

Она оглядела пышную атласную постель с тюлевым пологом, походя оторвала от подушки розовый бант, прикрепила к волосам. Уселась на кровать и, продолжая улыбаться, скинула с плеч бретельки платья.

Максим растерялся. Глядя на обнажившиеся тяжелые белые округлые полушария, он попытался сглотнуть сухим горлом, но вместо этого издал какой-то нелепый звук. Его поразило, какой распутной и зрелой казалась ее грудь в сравнении с еще детским лицом. Улыбаясь, она потянулась вперед, взяла его за руки, и он почувствовал ладонями тепло и мягкость чуть влажной на ощупь плоти.

– Неужели настоящие? – спросил он, ощущая наплыв яростного возбуждения.

– А что, не похоже?

– Одевайся и уходи, – потребовал он, отнимая руки.

Но она обхватила его, прижалась, не отпуская. Платье съехало вниз, обнажая ее до пояса.

– Ты же сам хочешь… Можешь делать со мной все.

– Мне не нравятся эти игры, – возразил он, чувствуя, что больше не может сопротивляться ее натиску.

– А мне нравятся.

Она поцеловала его. Рот, такой живой в сравнении с толстыми, словно вареники, губами Кристины, впивался торопливо, горячо и сладко. Максим сжал ее грудь, расстегнул брюки, усадил ее на подлокотник кресла. Она предупредила:

– Я никогда этого не делала. Только видела в Интернете. Хочу, чтобы ты был первым.

И тут же обхватила его член губами.

Поначалу он пытался двигаться осторожно, но затем, чувствуя, что в уплату за это странное лишение невинности должен наградить ее неким откровением, позволил себе сделать то, чем и сам никогда не занимался на практике. Сжав ее затылок, он несколько раз втолкнулся глубоко и сильно и больше не отпускал ее, насаживаясь все яростнее и быстрее, не давая ей вырваться, не слушая мычания и хрипов. В этот момент он ни о чем не думал и не стал бы останавливаться, даже если в комнату вошли все гости, что были на свадьбе. Розовые занавески и банты мелькали перед его глазами, как вагоны проносящегося поезда. Содрогаясь всем телом, он кончил ей в рот. Достал платок.

Было странно видеть, как она, откинувшись в кресле, расставив колени и развалив по сторонам тяжелые груди, вытирает мокрое лицо. Движения ее были ленивыми и медлительными, и он почувствовал, что сделал все правильно; что именно такого откровения она и ждала.

– Неплохо для первого раза, – проговорил он, чувствуя, что в этот момент беззастенчиво копирует отца.

– Наверное, ужасно быть проституткой, – заявила Аглая и усмехнулась через силу. – Но мне кажется, у меня бы получалось.

Максим помог ей надеть бретельки, застегнул бюстгальтер, почти равнодушно, как шнуровал бы школьные ботинки младшей сестре. Сказал:

– Тебе надо умыться. Я сейчас посмотрю, чтобы никого не было в коридоре.

– Мне все равно, – возразила она.

– А мне нет, – проговорил он тоном, не терпящим возражений.

Оркестр уже ушел с эстрады, включили электронную музыку. Подружки невесты танцевали, вскидывая руки и радостно взвизгивая, как привыкли делать в ночных клубах и на своих закрытых вечеринках. Кристина тоже отплясывала с ними, задрав подол платья. Максим подошел.

– Где ты был? – спросила жена.

«Трахал твою сестру», – хотел было ответить он, но вспомнил, что Кристина не понимает шуток.


Утром после завтрака Максим застал на террасе Владимира Львовича. Тот сидел за накрытым крахмальной скатертью столом, крошил хлеб и бросал воробьям. Он сделал знак, и Максим подошел, сел напротив.

Птицы чирикали, налетали друг на друга, дрались за крошки.

– Видишь, вон тот, бойкий, с куцым хвостом. Я его давно заметил. Самый драчливый. И получает больше остальных. Смотри, какой кусок заглотил. Но хитрому тоже удается урвать. Видишь, этот нацелился, а другой поднырнул под него и утащил. А тот догнал и вырвал… Похоже на модель жизни.

Максим промолчал. Тесть поднял на него тусклые, несвежие глаза.

– Ты очень похож на своего отца, молодой. Сейчас покажется абсурдом, но мы и в самом деле верили, что на обломках самовластья напишут наши имена. Я сам был убежден, что из руин недостроенного коммунизма волшебным образом поднимется новое государство, где лев ляжет с ягненком… Где будет и свободное предпринимательство, и социальная справедливость, такой гибрид демократической Америки, ленинских идеалов, России девятьсот тринадцатого года… Верили, что рынок все отрегулирует, даст людям свободу. Это было волшебное чувство. Мы не могли знать, что все закончится тем же, с чего началось… На самом деле изменить ничего нельзя. Не будет другой жизни, счастливой жизни. Не будет другой страны. Только эта, всегда одна и та же.

Максим подумал, что, может быть, понимает это лучше, чем кто-либо другой.

Лариса подошла к ним, поставила перед мужем чашку с травяным чаем. Спросила с кроткой улыбкой:

– У вас все хорошо?

– Да, – ответил Владимир Львович и прикрыл глаза.


Парижские тайны | Власть мертвых | Ведьма



Loading...