home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Ведьма

Дева в печали меж тем, на корму уходящую глядя,

Много мучительных дум питала в душе оскорбленной.

Катулл

Марьяне представлялось, что ее московский быт отличается аскетической простотой, но сборы и перевозка вещей, с которыми не хотелось расставаться, отняли довольно много времени. И до сих пор, спустя месяц после того, как была распакована прибывшая с грузовой машиной мебель, разобраны коробки с посудой и одеждой, она никак не могла привыкнуть к новому порядку и вечно искала какую-то нужную мелочь в гардеробной или в комоде среди белья.

Георгий постепенно разбирал и перевозил на Мытнинскую семейный архив, какую-то мебель из квартиры своей покойной матери, и по негласной договоренности они пока обосновались на Конногвардейском, хотя там давно пора было затевать ремонт. Максим с молодой женой решили поселиться в Озерном, и Марьяна хвалила себя, что не позволила продать отцовский дом. Об отце она вспоминала все также часто, хотя постепенно боль утраты стерлась за остротой другой боли.

Приятели и доброхоты, вновь окружившие ее по приезде, не замедлили сообщить об очередном романе ее мужа, в котором оскорбительно было все – открытая беззастенчивость, неприличный разрыв в возрасте и умственном развитии, уровень которого читался по лицу нового любовника даже на профессиональных снимках. Но главное – внешнее сходство нынешнего с бывшим. Как ни старалась, Марьяна не могла усмотреть в этой истории хоть что-то кроме распущенности, и ее недавняя готовность к прощению вновь наталкивалась на непреодолимый внутренний протест.

Георгий же всячески давал ей понять, что намерен и дальше жить так, как считает нужным, что его устраивает это положение вещей, а ее терпение и молчание являются естественным условием семейного согласия. Он снова взял с ней тот снисходительно-дружеский тон, который когда-то покорил ее, а теперь вызывал только раздражение. И если наедине она как-то сносила его вечную насмешливость, то бывать вместе на людях становилось настоящей мукой. Она не знала, почему он все еще ложится с ней в постель – то ли из жалости, то ли из чувства противоречия, но даже в темноте, не видя его лица, чувствовала, что он представляет на ее месте другое, ненавистное ей тело, и в эти минуты ее душевный разлад становился почти невыносимым.

Не добавила гармонии в их отношения и свадьба Максима, когда новые родственники почти демонстративно выказали Марьяне свое пренебрежение. Все, что она слышала об этой семье от Салова и других, было в той или иной мере чудовищно, но Георгий прекрасно с ними ладил, словно бы не замечая их непорядочности, чванства и дурновкусия. И Максим, которого, как ей казалось, спасала до времени наследственная козыревская брезгливость, был заражен уже теми же болезнями.

Сама же Марьяна успела проникнуться отвращением к показной роскоши и плоской демагогии, призванной оправдать неандертальское свинство московской элиты. Поэтому она так и не завела подруг ни среди скучных терпеливых «старых» жен, ни в кругу вульгарных «новых». Раз от раза ей все неприятнее было слушать рассуждения друзей Салова о том, что деньги – легальный механизм социальной сегрегации в демократическом обществе, где в теории все имеют равные права, но главные радости жизни вкушают только избранные. Салов не рассуждал, но нахватывал себе и своему семейству демократических свобод на сейчас и впрок, чтобы «все как у людей» – омары и спаржа, винный погреб, бриллианты в ушах жены и в бархатном мешочке в сейфе, коллекция авангардной живописи.

Воспитанная в уважении к созидательному труду, Марьяна быстро узнала цену людям у власти. Невежественные, самодовольные, хитрые, смекалистые, но не умные, они придумали такую схему круговой поруки, которая работала только на извлечение их личной прибыли. Как обычные уголовники, связанные соучастием в убийстве, они все были замешаны в систему безостановочной перекачки государственных денег на свои заграничные счета. Для обозначения воровства подбирались латинские термины и эвфемизмы, но Марьяну уже не могли обмануть значительные лица и научные слова. Страшно было понимать, что все сферы жизни втянуты в эту систему, отбрасывающую, как шлак, профессиональных и честных людей. Новые хозяева не хотели и уже не умели строить ничего, кроме коррупционных схем. И все надежды на демократию, свободный рынок, саморегулирующуюся экономику разбились о реальность человеческих свойств.

Иногда Марьяна думала что, может быть, в характере Георгия ее привлекало это главное сходство с отцом – созидательное отношение к жизни. В нем тоже был талант творца; он не приспосабливался к жизни, а строил собственный мир, существующий по тем законам, которые ему представлялись справедливыми. С ранней юности Марьяна знала, что покорится только мужчине, наделенному волей и амбициями вождя или полководца. И Георгий из всех, кого она встречала в жизни, больше других соответствовал этому образу. Тем горше было понимать, что ни леди Гамильтон при Нельсоне, ни Жозефиной при Наполеоне она не стала.

При этом она всей кожей ощущала ужас, думая, что может снова все потерять. Любовь была столпом, подпирающим свод мироздания, и без Георгия мир мог рухнуть, похоронив ее под обломками. Она не любила детей, а при мысли о том, что в ее организме на девять месяцев поселится инородное тело, заранее ощущала дурноту, словно при ней описывали неприглядные признаки болезни. Но когда-то Георгий хотел от нее ребенка, и в последние полгода ей все чаще на ум приходил тот способ привязать к себе мужчину, которым пользуются большинство женщин.

В медицинском центре, который порекомендовала подруга Света, ей подробно рассказали о дорогой, но действенной методике экстракорпорального оплодотворения. Заботливая медсестра поставила ширму и помогла ей лечь. Хрупкая женщина-врач с проворными руками действовала нежно и ловко, и Марьяна почти не испытала неприятных ощущений, которыми всегда сопровождались подобные процедуры. Поэтому, когда речь зашла о необходимости обследовать и Георгия, ей было не так тяжело было признаться, что с этим могут возникнуть сложности.

– Мы пока не обсуждали это с мужем. То есть я уверена, что он хочет ребенка, но не знаю, станет ли он проходить обследование.

– Сколько лет вы в браке? – спросила доктор.

– Около трех лет. Но раньше я не готова была иметь детей. Я перестала предохраняться два месяца назад. В любом случае я хотела больше узнать про искусственное оплодотворение. Мне сказали, что ваш центр также предоставляет услуги подбора суррогатных матерей.

Врачиха смотрела на нее, сощурив глаза.

– Почему вы считаете, что не сможете самостоятельно родить?

– Просто я хотела бы рассмотреть все варианты. Мы с мужем достаточно обеспеченные люди. Но в нашей семье есть сложности. Мне бы не хотелось об этом говорить.

Женщина кивнула, но взгляд ее стал неприятным и цепким.

– Понимаю. После сорока лет сексуальная активность мужчины несколько снижается, но это вполне нормально.

Вдруг решив идти до конца, Марьяна заявила:

– Мой муж проявляет большую активность, но в основном с другими мужчинами. Он гомосексуалист. А мне тридцать семь лет, я на грани критического возраста. Раньше я не хотела детей, потому что не люблю младенцев и считаю, что совсем не обязательно увеличивать и без того чрезмерную популяцию человечества. Но я хочу сохранить свою семью. Я не могу остаться одна. Мы с мужем собирались развестись, но теперь решили снова быть вместе. И я подумала, что ребенок может спасти наш брак.

Врачиха выслушала ее с показным бесстрастием.

– Вы обращались к семейному психологу? – спросила она, снова что-то записывая в карте.

«В конце концов, это ее работа, – подумала Марьяна. – Горничная моет унитазы, гинеколог разбирает грязное семейное белье».

– Муж не выносит никаких психологов. Считает их шарлатанами. Вам, вероятно, кажется, что я говорю странные вещи. Но я и в самом деле не понимаю, почему женщине навязывается этот… так называемый долг перед природой. Мне всегда была неприятна мысль, что мое тело должно стать инкубатором для какой-то неизвестной рассады. Но, возможно, если я смогу забеременеть, я буду чувствовать это по-другому.

– Возможно, – кивнула доктор, делая какой-то знак медсестре.

– Не думайте, я никого не обвиняю. Я заранее знала, что он предпочитает мужчин. Он держался первое время, но потом все снова началось, и отношения были ужасные. Но теперь я учусь принимать неизбежное. Мы давно знаем друг друга. Я не должна его потерять, иначе все было зря. – Марьяна чувствовала, что сбивается с мысли, но продолжала говорить. – Когда боль причиняет человек, которого любишь, не знаю, как вам объяснить… я ощущаю лавину агрессии. Мне хочется закричать ему в лицо… Хочется ударить, оскорбить, любым способом привлечь к себе внимание, чтобы он тоже почувствовал боль! Пусть он тоже страдает! Я готова терпеть что угодно, только не безразличие. Мне нужно знать, что он не уйдет. Ребенок – это моя гарантия… Как вы думаете, я смогу полюбить этого ребенка? Или все бесполезно?

Краем глаза Марьяна заметила, что медсестра открыла шкафчик и капает лекарство в пластиковую рюмку. Запах валерьянки заставил ее очнуться. Она поднялась со стула, снова села.

– Выпейте, пожалуйста, – проговорила медсестра, но Марьяна отстранила ее руку.

– Спасибо, это не обязательно. Со мной все хорошо.

Докторша смотрела на нее внимательным и одновременно безразличным взглядом.

– Я все же посоветовала бы вам и мужу записаться к нашему семейному психологу. Это очень хороший специалист. Ко мне приходите через две недели.

С направлениями на анализ крови и ультразвуковое обследование Марьяна вышла из кабинета. Нужно было где-то расписаться, заплатить, назначить дату следующего приема. Машинально выполняя необходимое, она чувствовала, что разговор с врачом словно снял с ее души защитную пленку, первый слой луковицы, под которой таилась нестерпимая душевная боль.

Она думала, что эта вялая докторша, или невзрачная медсестра, или приемщица в регистратуре с жирной кожей и безвкусным макияжем имеют право любить и требовать ответной любви, какими бы жалкими ни были их избранники, тогда как она, Марьяна, должна вечно чувствовать, как душу ее точит никогда не насыщающийся червь ревности. И даже если бы она в отместку изменила мужу, это бы ни на секунду не залечило боли.

По дороге домой она попросила водителя остановиться у храма. Это был недавно отреставрированный, богато украшенный собор, в каких она раньше любила бывать. Величественное убранство всегда помогало душе приподняться над обыденностью, почувствовать просветление и легкие слезы, но теперь она не могла даже молиться. Глядя, как местный батюшка крестит голову какой-то нарядной женщины в кашемировом шарфе и читает над ней благословение, она вспомнила себя и удивилась – почему прежде она всем своим существом ощущала очистительную силу веры, а теперь так равнодушна и холодна? Почему сейчас церковные ритуалы кажутся ей фальшивыми, лики икон – слащавыми, а молодой священник усмехается в бороду так, словно смеется на ней?

За считанные недели рядом с Георгием она не только не обрела счастья, но, в бессилии быть любимой, словно вся превратилась в открытую рану. И сила боли, которую она сейчас испытывала, давала ей право ненавидеть, предавать, причинять боль другим.

Проходя мимо нищих у церковных ворот, она решила не подавать, даже не задумалась, есть ли в бумажнике мелкие деньги. Она ясно, как никогда, осознавала, что не обязана жалеть этих полулюдей, которые стоят на паперти, вместо того чтобы работать, рожают детей, чтобы вырастить из них таких же попрошаек; что она не виновата в том, что мир устроен именно так. И когда к ней потянулась обваренная, обмотанная тряпьем клешня, она намеренно не уклонилась, задев сумкой пластиковый стаканчик с гремящими медяками. Деньги рассыпались ей под ноги, нищенка крикнула вслед: «У, ведьма!» – и тогда Марьяна вспомнила колдунью, которая однажды уже помогла ей выместить обиду на том, кто был во всем виноват.


В жилой квартире, где принимала клиентов ясновидящая, почти ничего не изменилось, но сама женщина за прошедшее с их последней встречи время стала еще жирнее и румянее, словно налилась соками выпитых жизней. Марьяна предварительно позвонила, чтоб назначить день и время, но сейчас казалось, что колдунья и без предупреждения ждала ее. Ворожея не задавала вопросов, не прикасалась к лежащим на столе картам, а просто молча разглядывала Марьяну из-под тяжелых густо накрашенных век. Взгляд этот лез в душу так же неприятно, как медицинские инструменты проникали в отверстия плоти.

– Я обращаюсь к вам, потому что у меня больше нет сил, – сразу призналась Марьяна. – Во мне что-то умирает, и это очень больно. Я хотела добиться любви, проявить понимание и доброту, но теперь чувствую, что все напрасно. Если я недостаточно хорошая и меня не за что любить, так пусть я буду такой плохой, чтобы он меня ненавидел.

– У вас была какая-то травма в детстве? – спросила ясновидящая. – Вас отвергали родители?

– И мать, и отец очень любили меня и воспитывали так, чтобы я стала порядочным человеком. Но недавно я сделала открытие, что порядочность не вписывается в жесткие законы этого мира. Для всех остальных нормально лгать, перекручивать черное на белое, делать подлости, лишь бы хорошо выглядеть в глазах окружающих. А моя честность делает меня беззащитной перед теми, кто толкает в спину, а потом улыбается в лицо. Но я больше не могу себе позволить быть доброй, иначе меня просто разрушат. Я должна что-то сделать. Мой муж…

– Да, я помню, – колдунья наконец взяла в руки колоду, – ваш муж интересный мужчина. Его тотем сокол. Он красивый человек и сохранит привлекательность до глубокой старости. У него стремительный ум, твердая воля. Чужой диктат для него неприемлем… Но я уже говорила, он не будет вашим. На его пути другая сила.

– Но есть же какой-то заговор на любовь? Или как там это называется? Вы же рекламируете свои невероятные возможности!

– Можно сделать любовный приворот, но это не гарантия, что вас полюбят. Просто человек будет ощущать зависимость от вас, все время будет рядом, как привязанный, и, если имеется потенциал, тогда возникают чувства. Но заставить полюбить никто не может. Тем более в вашем случае, когда кармические петли завязаны на другой объект.

– Ну так распутайте эти петли! Ведь есть какое-то средство? Я заплачу сколько нужно. Я готова на все.

Какое-то время ворожея смотрела в карты, затем уперлась взглядом в лицо Марьяны.

– Есть один сильный заговор… на кровь. Но этот мужчина принадлежит другой силе. Если я заставлю его быть рядом с вами, это принесет ему встречу со смертью. Такие игры стоят очень дорого.

– Мне не нужно, чтобы Георгий умер, – возразила Марьяна. – Я хочу, чтобы он меня полюбил.

– Вы хотите изменить судьбу, – сказала гадалка. – От этого наступят последствия, которых ни вы, ни я не можем предвидеть. Слышали, наверное, сказки, где темный лес, чудеса, леший с кикиморой. Вот и ваша жизнь может превратиться в темный лес. Будет страшно, я предупреждаю.

– Может, вы считаете меня ненормальной, но для меня уже нет пути назад. Этот человек принес мне столько боли, что я не могу просто так уйти с его дороги, чтобы он был счастлив, а я страдала. Пусть лучше будет темный лес и для него, и для меня, по справедливости. Я ничего уже не боюсь.

Колдунья медленно скривила жирные накрашенные губы, то ли в усмешке, то ли с отвращением, и отложила карты в сторону.

– Сначала надо заплатить. А потом я расскажу, что нужно делать.


Фиеста | Власть мертвых | Шаги командора



Loading...