home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Несказанный свет

Если на рассвете познаешь дао, то на закате солнца можно умереть.

Конфуций

Четыре дня в московской резиденции, занятый печальными хлопотами, Георгий много пил, слишком много ел и почти не спал. Пышные похороны и макабрическое застолье остались в памяти чередой несвежих рукопожатий, нетрезвых откровений и вниманием к его персоне малознакомых, неприятных в большинстве своем людей. Ему было жаль сына, который достойно переживал первое в своей жизни взрослое горе, жаль его молоденькую жену, воспитанную в такой странной обстановке, что было несправедливо в чем-то ее винить.

Владимир Львович появился перед публикой только во время церковного отпевания. Бледный, он несколько минут смотрел в лицо покойной жены, затем подошел к священнику под благословение и уехал в сопровождении многочисленного кортежа. На кладбище процессию возглавил Максим, теперь тоже окруженный свитой, в которой Георгий заметил и Семенкова.

Наутро пятого дня, когда дом внезапно опустел, по комнатам зашумели пылесосы и коридорные повезли в прачечную охапки скатертей и постельного белья, затянутый в китель белобрысый мальчик пригласил Георгия Максимовича в апартаменты хозяина. Володя полулежал на диване перед телевизором и смотрел ток-шоу с собственным участием. Тут же в кресле сидел батюшка в черном облачении, с большим наперсным крестом. Георгий вспомнил, что, кажется, уже видел его и в траурной процессии, и за столом на поминках.

Вяло пожав Георгию руку, Володя убавил звук телевизора. На нем была только пижама, и сейчас бросалось в глаза, как он исхудал и осунулся за эти дни.

– Будешь чай или кофе? – Он сделал знак белобрысому охраннику. – Как всегда, черный, без сахара?

– Нет, сын мой, эволюционное развитие у нас невозможно. – Священнослужитель продолжал начатый спор. – И по одной простой причине: русский человек живет крайностями. Лежит он на печи тридцать лет и три года, а потом встанет, развернется и давай крушить направо и налево.

– Мы тут с благочинным Илларионом обговариваем губернаторскую кампанию в Приморье, – пояснил Володя.

Георгий сказал:

– Еще раз прими соболезнования.

– Да… Меня все спрашивают про Лару. Странное чувство, никогда так много о ней не говорил.

Священник деликатно помолчал, вращая большими пальцами белых, холеных рук, сложенных на животе.

– Мне искренне жаль, – произнес Георгий, не зная, что еще добавить.

Володя откашлялся, заговорил негромко и официально, словно открывал благотворительный вечер:

– Спасибо. Я рад, что рядом оказались люди, которые могут поддержать нашу семью в трудные минуты. Возможно, со стороны кажется, что я недостаточно… потрясен. Но это не так. Лариса не выносила публичных проявлений. Она была тактичным человеком. Я знал ее лучше других.

Торжественность момента нарушал только звук спорящих голосов из колонок телевизора. Священник оглаживал рукой ухоженную, тронутую инеем седины бородку.

– Истинно так, истинно так… Кроткие наследуют Царствие Небесное.

Медсестра с румянцем на калмыцких скулах вошла, потупившись, взмахнула крахмальной салфеткой, зазвенела легкими перышками кофейных чашек и блюдец. Сама прозрачная, как фарфор, девочка словно облаком была окружена аурой вожделения, и протяжный вздох отца Иллариона свидетельствовал, что и тот неким образом приобщен к тайному культу гермафродита.

Почему-то при мысли об этом Георгий почувствовал чрезвычайное отвращение и к сытому благодушному священнику, и к Владимиру Львовичу, чья речь втекала в уши, как отравленный сок, а мертвые зрачки лениво поворачивались в глазницах. И неожиданно он ощутил стыд за себя, малодушного служителя нечестивых.

Провожая девочку затуманившимся взглядом, отец Илларион вернулся к незаконченной мысли:

– Так вот, лежали эти Муромцы-богатыри тридцать лет на печи, а теперь… машин в кредит набрали и ездят без руля, как говорится, и ветрил. Я уж давно сам не сажусь, да и с водителем не чувствуешь безопасности. А иноверцам так надо бы совсем запретить в московском регионе, вы бы у себя в Думе приняли такой закон.

Георгий уже слышал, что виновником аварии был молодой таджик на «газели», толкнувший машину Ларисы под грузовой прицеп. Парня, по его словам, «подрезал» внедорожник без номеров, но на этом участке трассы не было камер, а по записям видеорегистратора нельзя было составить внятную картину происшедшего.

– Аминь, – произнес Володя то ли в насмешку над попом, то ли всерьез.

– Воистину, – повел бровями святой отец.

Через пару минут он поднялся, чтобы попрощаться и благословить присутствующих.

Белобрысый охранник, навытяжку стоявший у дверей, распахнул перед благочинным створки. Проходя, поп благословил и его. Парнишка привычно приложился к руке.

– Как твое паломничество по стопам Коваля? – спросил Володя без перехода.

– Удалось кое-что наловить. Теперь попробую пробить оффшорные счета, распутать цепочки. Стандартные схемы, траст владеет фондом, фонд владеет трастовой компанией… Можно все это технически отследить, я подготовил запросы. Нужны только определенные полномочия.

– Полномочия у тебя есть.

– Официальные полномочия, – уточнил Георгий. – Нужно получить доступ к его корпоративным счетам в Швейцарии. Номерные я попробую проверить через своего человека, там есть процедура с имуществом аффилированных компаний. Но придется делить пятьдесят на пятьдесят, у них тоже свои издержки.

– И что там можно получить?

– Мы говорили о сумме в пять или шесть миллионов. Я считаю, что это обоснованные требования. Может, и больше.

Подросток, наряженный медсестрой, снова неслышно появился в комнате, чтобы убрать чашку благочинного и заменить уже остывший серебряный кофейник. Георгий продолжал:

– Можно инициировать расследование через комитет или по депутатскому запросу. Любые официальные постановления, чтобы получить доступ. У меня есть к кому с этим обратиться, но хотелось бы иметь возможность сослаться на тебя.

– Составь запросы, я подпишу, – пообещал Володя. – Я полностью тебе доверяю. Если нужно, найдем исполнителей.

– Только сразу хочу обговорить: я разберусь с активами Коваля, спишу свой процент, и на этом закончим. Брать на себя больше пока не готов.

– Предложили что-то более интересное? – полюбопытствовал политик.

– Нет. Видимо, я уеду из страны. Попробую начать новую жизнь.

Владимир Львович задумчивым взглядом обвел потолок.

– А что говорит Игорь? Он назвал имя убийцы?

Георгия неприятно поразил не столько вопрос, сколько его обыденный, дружеский тон.

– О чем ты?

– Ну, как в детективах… Тот, кто назвал имя убийцы, следующий по списку.

Лицо политика было непроницаемым; расценивать сказанное можно было и как тяжеловесную шутку, и как предупреждение.

– Ты что-то знаешь? – прямо спросил Георгий.

– Наверное, хорошо кого-нибудь полюбить в сорок пять лет? – вопросом на вопрос ответил его собеседник. – Во мне давно все это высохло. Я только смотрю. А как тебе благочинный?

Георгий ответил довольно резко:

– Я не жалую попов.

– Этот добрый пастырь… Любит поспорить на богословские темы. Впрочем, сам я не верю в добро и зло, для меня это одно и то же. Субъективные оценочные понятия, которые меняются с ходом истории. Я признаю только власть и пользу. Разумный эгоизм.

Испытывая странное чувство, Георгий подался вперед и, заглядывая ему в лицо, проговорил:

– Сейчас я встану и дам тебе в челюсть. Пока сбежится охрана, вполне успею выбить пару зубов, сломать нос или ребро. И тогда отличие добра от зла станет очевидным фактом.

Политик дернул головой. Пленка на остывших глазах вдруг разошлась, как ряска на воде, в них мелькнуло выражение живого интереса. Но в следующую минуту он снова остыл, скривил недобрые губы.

– Ничего не выйдет.

Георгий чувствовал, что и в самом деле готов сделать то, о чем говорил, невзирая на последствия.

– Почему ты так уверен?

– Ты не будешь бить пациента хосписа, который умирает от рака поджелудочной… Говорят, это последствие. Стволовые клетки.

Тронув кнопку пульта, Володя наконец выключил телевизор, и комнату заполнила мирная тишина – теплая, какая-то зимняя, как смотреть из окна на падающий снег. Георгий понял, что он говорит правду; что кислый запах, застоявшийся в комнате, распространяет больное тело, в котором еще раньше погибла душа. Пауза становилась тягостной, белобрысый мальчишка в нерешительности переминался у дверей – очевидно, он слышал обрывки разговора.

Максим ничего не говорил и, возможно, не знал о болезни тестя, и Георгий с новой тревогой подумал о том, какой груз ляжет на плечи сына, если тот захочет принять за невестой полцарства и трон.

– Ты успел сказать Ларисе?

– У нас не было секретов. Мне трудно будет без нее. – Володя помолчал. – Мы год назад ездили в Индию, к монаху-даосу, сутки сидели без еды, в темной комнате, с закрытыми глазами. Я теперь часто практикую. Много переворачиваешь в себе. Сейчас для меня редкое счастье – когда нет боли и тишина. Без музыки, просто это состояние. С Ларой можно было молчать. Говорят, так что-то можно прочесть в чужой душе, но я никогда не знал, о чем она думает.

– Никогда не знаешь, о чем думают женщины, – проговорил Георгий, невольно вспоминая Марьяну.

В сумеречной комнате лицо политика казалось уже не посмертной маской, а бесплотным призраком. Но девочка, вновь возникшая из пустоты, совершая чудо воскрешения, зажгла над диваном свет.

– Устал, – проговорил Володя, закрывая глаза. – Мне сказали, ты едешь в Петербург?

– Да, но вернусь.

– Вернешься, потому что ты наш.

«Нет, не ваш», – хотел возразить Георгий, но остановил себя.

– Скажу еще, мне не нравится, что Максим займет место Ларисы в совете директоров. Конечно, это его решение, но, как я понимаю, он плохо представляет, что ему предстоит быть заживо погребенным под руинами дома Ашеров.

– А вдруг он сможет удержать землетрясение?.. Впрочем, я с ним сам поговорю, – пообещал Владимир Львович и, протягивая на прощание руку, добавил: – Да, в качестве компенсации… деньги Коваля. Возьми себе. Ты придумаешь, как это лучше сделать.


Сына Георгий нашел в кабинете Ларисы. С ним была его молоденькая жена, бледненькая и запудренная, в своем строгом черном платье похожая на гимназистку со страниц Чехова и Бунина. Доверчиво улыбаясь, она взяла Георгия под руку, поцеловала в щеку.

– Я так рада, что вы приехали проводить бедную мамочку. Только в беде понимаешь, как много вокруг замечательных людей. Все друзья нас очень поддерживают.

– Ты уезжаешь сегодня? – спросил Максим. – Когда вернешься?

– Пока не знаю, недели через две.

Нахмурив бровки, подражая манере покойной матери, Кристина обратилась к Георгию:

– Мы очень хотим, чтобы вы тоже были в совете директоров и в управлении. Вы можете занять место заместителя мамы, как Аркадий Борисович. Нам уже говорили про других кандидатов, но вы свой человек и хорошо разбираетесь в делах. Папа сказал, можно на вас оформить долю акций.

– Я просил тебя не пока не поднимать эту тему, – раздраженно оборвал ее Максим.

– У нас еще будет время все это обсудить, – попытался смягчить его грубость Георгий.

Девочка-жена села на подлокотник кресла сына, обвила его шею рукой.

– Мы с Максимом очень хотим завести малыша.

Максим угрюмо молчал, и Георгию пришлось ответить:

– Замечательный план, я поддерживаю.

– Я хочу рожать сама, но лучше все делать через экстракорпоральное оплодотворение. Во-первых, это современная технология, там гораздо лучше следят за генетикой плода, во-вторых, можно родить сразу двойняшек или даже тройняшек. Правда, доктор мне сказал, что тройняшки – это не очень хорошо для здоровья деток. Все, кто сейчас рожают, говорят, что дети в пробирке получаются гораздо лучше, чем естественным путем.

Максим встал и, отвернувшись к окну, произнес очень тихо и сдержанно:

– Ты можешь уйти? Нам с отцом нужно поговорить.

– Конечно, – с легкой обидой пролепетала Кристина, но тут же утешилась, поднявшись на цыпочки, снова поцеловала Георгия.

– Тебе не приходило в голову, что женщины – чудовища? – спросил Максим, когда она вышла.

– Все мы чудовища. Мне кажется, ты слишком много требуешь от нее. Она просто еще не созрела для взрослой жизни. С тобой это тоже произошло не сразу. Впрочем, как и со мной. Сейчас я очень жалею о многих своих прежних поступках. Кто-то сказал, что зрелую половину жизни человек тщетно пытается вернуть себе все то, что беззаботно разбрасывал по ветру в молодости.

– Лариса была моим самым близким человеком за последние два года. – Максим обернулся и с нервным вызовом уставился в лицо Георгия. – Мы были… Я был ее любовником.

– Наверное, сейчас это уже не так важно, – проговорил Георгий Максимович, не ожидавший ни этого признания, ни того, что сын может испытывать такую искреннюю боль.

– Для меня важно. Наверное, это звучит дико фальшиво… Ты сам не арбитр нравственности, не надо так на меня смотреть. Я, видимо, просто унаследовал патологические влечения.

– Нет никакой патологии в том, чтобы любить.

Сын поморщился.

– Звучит довольно слащаво.

– Ты знаешь, что Владимир Львович очень болен? – спросил Георгий.

На этот раз удивился Максим.

– Кто тебе сказал?

– Он сам, полчаса назад. Извини, если сочтешь, что я вмешиваюсь в твои дела, но я считаю, что тебе нужно серьезно это обдумать. Видимо, нам предстоит наблюдать крушение колосса на глиняных ногах. И мне бы очень не хотелось, чтобы ты пострадал от его обломков.

Максим крепко задумался.

– Ты хочешь сказать, что с ними произойдет то же, что с нашей семьей? Все разделят и растащат? Нет, я этого не допущу.

– Боюсь, ты ничего не сможешь сделать. Даже хуже, это может быть опасно.

Сын повернулся спиной к окну, облокотившись о подоконник.

– А если я попрошу тебя помочь?

Георгий Максимович пожал плечами.

– Конечно, я поддержу тебя по мере сил… Но, боюсь, ты не очень хорошо понимаешь суть вопроса. Мы живем в эпоху антропологического конфликта между теми, у кого есть хоть какие-то представления о порядочности, и теми, кто от них избавлен. Пещерный человек истребил неандертальца, не исключено, что люди рационального склада вскоре полностью вытеснят идеалистов.

– Это ты-то идеалист? – Впервые за все это время сын улыбнулся.

– Еще какой! – возразил Георгий. – Только сейчас действительно это осознаю.


Столь неожиданное для самого себя признание и весь разговор с сыном Георгий вспоминал в самолете и в такси по дороге домой. Марьяна отказалась участвовать в траурной церемонии, сославшись на то, что почти не знала погибших. Она не захотела ехать в Москву и по телефону довольно резко отозвалась о новой семье Максима, который, впрочем, едва заметил ее отсутствие. Искушение поехать из аэропорта к себе на Мытнинскую было велико, но Георгий поборол малодушие. Он понимал, что должен увидеться и, вероятно, объясниться с женой, которой наверняка уже донесли о его поездке на Сицилию. Очевидно, спасать неудавшийся брак дальше было бессмысленно, и в ближайшее время им предстояло обсудить расставание и развод. Он не собирался снимать с себя ответственности за происходящее и поэтому, несмотря на усталость, был готов выслушать и принять обвинения.

Оправдываться он не собирался и даже усмехнулся про себя, представив на секунду, как признается жене, что постоянно и мучительно думает об Игоре. Все, что было на Сицилии, сейчас представлялось почти невозможным, невероятно щедрым подарком судьбы. Он еще жил ощущением близости, захватившей его с обжигающей силой. Игорь был полон магическим светом, им хотелось наслаждаться бесконечно, вдыхая, осязая, пробуя на вкус.

И чем дольше Георгий думал о нем, тем отчетливее понимал, что не должен подвергать мальчика опасности, которой было чревато возвращение в Россию; по крайней мере, до того, как все вопросы будут улажены. Невозможно было и отказаться от необходимости быть рядом. Приемлемый выход из положения нашел, как ни странно, Марков, которого, очевидно, посвятил в подробности дела Владлен. Саша предложил Финляндию, для начала собственную недавно купленную дачу в Иматре, где в относительной безопасности и близости к Петербургу Игорь мог оставаться до тех пор, пока не будут сняты все вопросы по уголовному делу.

Решено было выполнить задуманное, не откладывая в долгий ящик. Эрнест вылетел на Сицилию, чтобы получить дополнительную информацию по активам Коваля и заодно посадить Игоря на самолет, а Георгий собирался выехать в Хельсинки уже рано утром, скоростным экспрессом.

Вопреки ожиданию, Марьяна встретила его спокойно, почти доброжелательно. Вместе они поужинали; он рассказывал о московских делах, о Максиме и его будущей роли в семейной корпорации, сохранение которой в сегодняшнем виде представлялось весьма проблематичным.

Марьяна отвечала односложно, исподтишка разглядывая его, но он был благодарен ей за эту сдержанность. Ему даже пришло в голову, что жена еще ничего не знает и, следовательно, серьезный разговор можно до времени отложить.

Когда он принимал душ, Марьяна зашла в ванную взять свой халат, и Георгий испытал секундное замешательство. Как раз в эту минуту, подставив голову и плечи теплым струям, закрыв глаза, он пытался всей памятью тела вернуться в объятия Игоря. Но чувство вины отступило, как только за ней закрылась дверь. Мальчик снова захватил все его мысли, и он не сразу почувствовал боль, когда в большой палец его ноги, поставленной на банный коврик, вонзилось что-то острое. Чертыхнувшись, он осмотрел ногу и вынул кусок стекла. Еще два или три блестящих осколка притаились в розовом махровом ворсе.

Обернув бедра полотенцем, Георгий прошлепал из ванной в кухню, оставляя на кафеле кровавые следы. Нашел в аптечке перекись водорода и пластырь.

Марьяна в халате, с чашкой в руках, шла за ним, разглядывая отпечатки его босой ступни.

– Откуда в ванной стекло?

– Наверное, домработница что-то разбила, – проговорила она невозмутимо. – Я сейчас вытру кровь.

Палец болел, приходилось наступать на внешнюю сторону стопы, и Георгий подумал, что теперь тоже пару дней будет хромать, словно отмеченный знаком Коваля.

Перед сном нужно было еще сделать несколько звонков – Маркову, Эрнесту, Игорю.

Мальчик уже собрал вещи и заказал на завтра такси в аэропорт. Они обсуждали детали поездки, какие-то незначительные мелочи, но его хрипловатый голос заставлял думать о других, вовсе не практических вещах, и Георгий почти наяву представлял, как медленно плывет под отяжелевшими веками его взгляд, как он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

После этого разговора вышел на балкон с сигаретой и, наблюдая за почти беспрерывным потоком машин, поворачивающих с Конногвардейского на Храповицкий мост, подумал, что должен наконец позвонить и Лехе.

Парнишка разразился радостным воплем, не сразу вспомнив, что его сердце, как он писал в электронных месседжах, истекает кровью.

– Ты приехал?! А я в такси сажусь, могу прямо сейчас к тебе!

– А куда собирался?

– В один новый клуб, но это уже неактуально. Тут такая подборка людей, что они отбили у меня всякое желание продолжать знакомство.

– Что делать, такие люди всегда в большинстве. Но я не могу тебя пригласить. И сам больше не приеду.

Голос Лехи стал высоким и резким:

– Я уже все понял, углубляться необязательно! Считай, просто получил единицы опыта. Пусть я почти на нуле, я даже никого не проклинаю. Остается пожалеть тебя.

– Вероятно, так, – не стал отрицать Георгий.

– Просто раньше мне казалось, что ты во многом, и манерами, и стилем жизни, и суждениями, похож на одного героя, третьего апостола Ноя. Хотя ты сохранил свою человеческую личность, но используешь возможности темной материи, которая дает сверхъестественную силу и выносливость. В тебе тоже уживаются две противоположных сущности… Но потом я понял, что ты больше похож на Киру из «Тетради Смерти». Ты превратил себя в бога, держащего в руках судьбы мира, овладел оружием отрицания и научился создавать вокруг людей идеальный вакуум, в котором невозможно ни дышать, ни двигаться. Но ты не можешь противостоять самому себе.

Георгий подумал, что эта сумбурная речь до странности точно описывает его характер.

– Это из какой-то компьютерной игры?

– Не важно! Я очень тобой проникся. Я знаю, ты можешь вынуть сердце человека, не оставив ни единого следа на коже. Но не думай, у меня защита от деморализации.

– Надеюсь, от демобилизации тоже… Уверен, у тебя все будет хорошо. Ты милый и забавный. Береги себя, – подбодрил его Георгий.

– Ты это говоришь графу Сиэлю Фантомхайву, текущему главе дворянского рода Фантомхайв? Я хорошо осознаю разницу между любовью и боязнью одиночества. А главное, я могу сдерживать свое либидо в отличие от тебя.

В спальне Марьяна уже лежала плоским бугорком под одеялом. Георгий устроился на своей половине кровати, стараясь не потревожить ее. Болтовня Лехи, схожая с предсказаниями какого-нибудь дельфийского оракула, неожиданно подняла ему настроение.

– Ты бы хотел, чтобы у нас был ребенок? – произнесла вдруг жена, не поднимая головы. – Ты когда-то спрашивал меня.

Он невольно поморщился.

– Я не готов сейчас это обсуждать.

Она с явным усилием продолжала:

– Мне трудно спрашивать, я ведь женщина… Ты совсем меня не любишь?

– Ты хочешь, чтобы мы все прояснили прямо сейчас, или отложим до моего возвращения?

– Прямо сейчас, – потребовала она.

– Хорошо. Я не могу тебя любить так, как хочешь этого ты.

Она надолго замолчала. Потом села на постели.

– Значит, все закончилось?

– Прости.

Он почувствовал ее боль. Протянул руку в темноте, чтобы найти ее руку, но она уже вставала с кровати.

– Не надо. Все хорошо. Тебе осталось спать три часа.

– А ты?

– Со мной все в порядке.

Дверь за ней закрылась, и Георгий Максимович почувствовал на душе усталость и облегчение, какие должен испытывать герой по окончании подвига – после победы над драконом, утверждения справедливости и гармонии мира или успешной кражи золотого руна.

В первый раз за все это время во сне он увидел мать. В белом платье, с короткой стрижкой, еще молодая, какой была, когда ему исполнилось лет пятнадцать, она стояла над ним почему-то со свечой в руках. Будила, словно нужно было собираться в школу.

– Вставай, вставай. Тебе пора.

Было лето, дача в Петергофе, он шел по дороге, а она стояла возле колодца, махала вслед рукой. Отец сидел на веранде и читал газету, и цветущий покой висел над ними, и Георгий был рад, что они снова вместе, снова счастливы, и счастье их уже навсегда.

Кофе, который утром сварила ему Марьяна, был слишком крепким и горьким, на дне чашки плавал волос. Она, видимо, не спала всю ночь и казалась больной. Но Георгий не мог и больше не хотел говорить слова сочувствия, умножая бессмысленную ложь. Он жалел ее, но уже ничем не мог помочь ее горю.

Вещей он брал немного, только небольшую сумку. Попрощался с женой из коридора, и она даже не вышла к нему, только крикнула что-то невнятное. Он сел в такси.

Привокзальная площадь была огорожена, уже работала дорожная техника, и машина плотно застряла в пробке. Георгий попросил таксиста высадить его у светофора; мимо торговых палаток, закусочных и блинных направился к боковому входу.

За палатками тянулось строительное ограждение из профлиста, и возле него, в темном углу, он боковым зрением заметил мужчину примерно одного с ним возраста, в сером костюме, в отглаженной рубашке, в брюках со стрелками. Тот, наклонившись, о чем-то спрашивал подростка лет четырнадцати. Мальчишка в грязной куртке, не по размеру большой, угрюмо кивал.

Георгий прошел мимо, но, сам не зная зачем, остановился у киоска с газетами, закурил. И увидел двух других беспризорников, младшему из которых было на вид не больше десяти-одиннадцати лет. Худенький, с тощей шеей, он шагал, опустив голову и ссутулив плечи, словно нес неподъемный груз. Отглаженный мужчина сразу взял его за плечо, развернул к себе, заглянул в лицо. «Что мне здесь нужно?» – подумал Георгий, бросая сигарету под ноги.

Почему-то сейчас ему вспомнилась драка, в которой он поучаствовал еще в студенческие годы. Несколько человек с железными трубами, он вдвоем с однокурсником. Потом, в больнице, где ему зашивали удачно рассеченную бровь, он с удивлением понимал, что каким-то чудом боевая стратегия, предложенная товарищем, принесла им победу. Делом минуты было определить вожака, кинуться на него, сбить с ног, пинать, не размышляя и не жалея, вселяя в сердца его подручных ужас и растерянность.

Георгий уже толкнул дверь вокзала, но какая-то непреодолимая сила заставила его повернуть обратно. Он чувствовал, что, если не сделает того, что почему-то должен сделать, уж никогда не сможет выбраться из лабиринта больших и малых предательств, чужих и собственных, которыми был размечен весь его путь. Отглаженный мужчина вел беспризорника к автомобильной стоянке. Георгий окликнул их, задав бессмысленный вопрос:

– Что здесь происходит?

Вцепившись в плечо мальчишки, мужчина оскалился, словно собака, у которой пытаются отнять миску с едой.

– Что надо?

Его глаза даже в сумерках голубели выцветшим ситцем, и лицо казалось смутно знакомым, хотя Георгий был уверен, что видит его впервые. Странным образом, незнакомец тоже как будто узнал его. Мальчишка вывернулся, как ловкий зверек, метнулся в сторону, побежал.

Георгий шагнул вперед, испытывая необычное чувство. Одним невероятно широким взглядом он охватывал все небо, облака, золотистый рассвет, видел полосы пешеходного перехода и угол дома напротив, припаркованные машины и женщину с коляской, спешащую к вокзалу; он видел тяжелые бронзовые двери, лица таксистов и дорожных рабочих, тень памятника на площади, табло расписания поездов и отражение фонаря в луже. Мир захлестывал поток несказанного света, и Георгий вдруг ощутил, что эта секунда отпечатывается в его сознании куда отчетливее, чем самые яркие впечатления. Этому не было никаких причин, кроме той, что этот миг был для него последним.

Человек в сером костюме что-то держал в руке, и боль входила в тело, словно в груди Георгия прожгли дыру. Он опрокинулся назад, в пропасть, и только за долю секунды до конца смог зацепиться за одну из мыслей, кружащихся перед глазами, как в калейдоскопе.

Игорь. Что будет с Игорем.

Эта мысль подняла его на гребень потока. Огромная тяжесть тянула на дно, но из последних сил он заставил себя вынырнуть, вдохнуть. Возвращаясь в сознание, он цеплялся за Игоря и чувствовал свой рот, горячий, наполненный кровью… И грохот в голове, и жизнь.

Воздух шершаво саднил легкие, боль не давала дышать, но Игорь сидел возле его постели, сжимал его руку в своей руке. Держал его здесь, среди простыней и боли, возвращал из небытия настойчивым шепотом: «Не оставляй меня. Не уходи».

Георгий не думал и не сознавал себя, но все же знал, что он жив, оба они живы. Он знал, что Игорь всегда будет рядом и будет держать его за руку, и что жизнь сильнее смерти, и что она бесконечна, как звездный свет.


2013


Ecce homo | Власть мертвых |



Loading...