home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Рассказ Творителя

Николай Алексеевич откинулся в кожаном кресле, затянулся папиросой «Сафо» и повел рассказ о себе. История его жизни оказалась столь необычной, что я почти все запомнил дословно и изложу здесь эту историю от его лица.

— Я родился в Петербурге на набережной реки Пряжки, — начал Николай Алексеевич. — Мой отец был скромным чиновником, мать же работала по хозяйству. Жили родители небогато, но весьма дружно. Когда мне шел седьмой год, отец мой тяжко заболел и вскоре скончался. Незадолго до своей кончины он призвал меня к постели и, по-видимому, хотел сообщить мне нечто важное. Из-за слабости и высокой температуры речь его была крайне сбивчива, в ней мелькали непонятные советы: «Не зарывай талант в землю», «Не верь в миражи»… Однако ничего конкретного он сообщить мне не успел, так как ему стало хуже, и доктор велел мне уйти из комнаты умирающего.

Когда отца везли на Митрофаньевское, я сидел на колеснице и помню, что за гробом шло довольно много народу. Тогда я не придал этому значения, но когда подрос, узнал от соседей по дому, что отец мой был весьма уважаем многими людьми за свою доброту и скромную жизнь. Говорили также, что если бы он пошел работать в цирк, то мог бы иметь много денег благодаря своим некоторым необычайным способностям. Однако применял он эти способности весьма редко и всегда безвозмездно. Он мог останавливать на лету птиц, мог мгновенно превращать молоко в простоквашу и наоборот, мог провести рукой по спине кошки, и кошка, по желанию владельца, из серой становилась черной или из черной рыжей. Рассказывали, что однажды он заметил во дворе плачущую девочку. Мать дала ей рубль и послала за какой-то покупкой, девочка заигралась и разорвала бумажку. Мой отец составил две половинки, подул на них — и они срослись, да так, что никакого шва не заметно было.

Говорили еще и о таком случае. Когда по ту сторону Пряжки в летнюю пору загорелся дом и добровольцы с этого берега побежали было к мосту (который находился довольно далеко), чтобы перейти на другую сторону, отец остановил их и сказал, что можно перейти и напрямик. Он вырвал из записной книжки листок, написал на нем что-то и бросил в реку. Река на небольшом участке тотчас покрылась прочным льдом, люди перебежали на тот берег и еще до приезда пожарных сбили огонь и спасли жильцов. В тушении пожара участвовал и мой отец. Но когда добровольцы хотели перейти обратно по льду, а не через мост, отец им этого почему-то не позволил. Он наклонился над рекой, что-то негромко сказал — и лед мгновенно растаял.

После смерти отца мать прожила недолго. В нашу маленькую квартирку въехала незамужняя сестра матери, тетя Клава, работавшая учетчицей на шоколадной фабрике «Жорж Борман». Она взяла меня на свое попечение и воспитывала в строгости.

Вскоре, когда мне было восемь лет, случилось странное событие. Толику Снегиреву, мальчишке из нашего дома, родители подарили паровозик. Это была дорогая и хорошо сделанная игрушка, и, когда Толик вынес ее во двор, все ребята с завистью смотрели, как он играет. Ночью мне этот паровозик приснился, а когда я проснулся, то нашел его возле своей кровати. Я подумал сначала, что Толик решил сделать мне подарок, но сразу же отбросил эту мысль: Толик был известный жмот.

Весь день я играл дома с паровозиком, а когда тетя Клава пришла с работы, она, увидав эту дорогую игрушку, решила, что я стал вором, и начала бить и допрашивать меня, у кого я ее украл. Я ответил, что ни у кого не украл, но что этот паровозик был у Толика Снегирева, а очутился у меня. Тогда тетя взяла меня за ухо и повела к Толику на квартиру.

— Вот привела его с вашей игрушкой, — сказала она Толькиной матери. — Вы уж простите, больше он воровать не будет.

— Но у Толика никто его паровозика не отнимал, — удивилась Толькина мать, И она повела тетю Клаву в комнату.

Тут мы увидели, что Толик преспокойно сидит на ковре и играет с таким же точно паровозиком, как у меня. Тетя Клава изумилась этому. Она стала сравнивать наши игрушки — и они оказались совершенно одинаковыми. Она с растерянным видом увела меня домой и здесь снова больно побила: теперь она решила, что я где-то украл деньги и на них купил этот злосчастный паровозик.

После этого у меня неоднократно появлялись такие же игрушки и сладости, какие я увидел у других. И каждый раз тетя больно наказывала меня. Она не могла поверить, что игрушки и конфеты появляются у меня ниоткуда. Да я и сам не мог понять, почему они появляются. Но со временем я научился, чтобы избегать побоев, прятать от тети Клавы все эти непонятные подарки судьбы.

Окончив с золотой медалью гимназию, я поступил в Технологический институт. Учился я отлично, но жил бедно — на средства тети Клавы. Я знаю, что сейчас у вас там, наверху, студентам дают стипендию, но при мне этого не было. Меня удручало, что некоторые богатые студенты учатся плохо, а имеют все, чего захотят; я же иду первым — и в то же время беден, как церковная мышь.

Однажды в таком грустном настроении я шел по Садовой в задержался перед витриной ювелира. Там, среди прочих драгоценностей, был выставлен массивный золотой перстень. Я долго рассматривал его, представляя себе то время, когда смогу зарабатывать много денег и приобретать такие вещи. И вдруг на пальце правой руки я ощутил металлический холодок. Я поднес руку к глазам — на мизинце моем красовался перстень, точная копия того, который лежал на черном бархате витрины. И тут я впервые понял, что природа дала мне неоценимый и необъяснимый дар и что мне предстоит прожить необычайную сказочную жизнь.

Желая полнее и тверже убедиться в своих чудесных способностях, я высмотрел на той же витрине золотой портсигар, несколько колец, браслет и серьги с бриллиантами, и вот все эти драгоценности — вернее, их точные копии, очутились в моих карманах.

Когда я вернулся домой в нашу квартирку, окна которой выходили на задний двор, я взглянул на все как бы глазами нового человека и поразился той скудости и убожеству, в которых жил доныне.

— Теперь у нас начнется новая, хорошая жизнь, — сказал я тете Клаве. — Для начала дарю тебе эти серьги.

Тетя Клава взвесила их на ладони и сказала:

— Какие тяжелые! Прямо как из настоящего золота! Ловко нынче подделывают драгоценности!

— Это не подделка, — возразил я. — Это настоящее золото и подлинные бриллианты. И это все — тоже подлинное, — сказал я, выгружая из карманов драгоценности.

Тогда тетя Клава в испуге отшатнулась от меня и бросила серьги на пол, будто они жгли ей руку.

— Где это ты наворовал?! — с плачем спросила она. — Трудом в поте лица такого богатства не наживешь!

Я стал ей объяснять, что ничего мною не украдено, что я владею великим даром, благодаря которому могу создавать вещи из ничего. Но она не понимала моих слов или просто не желала их понять — и продолжала горько плакать.

На следующий день, вернувшись из института, я не застал ее дома. Она ушла навсегда, сообщив в записке, что берет свои пожитки и уезжает в Гдов к дальним родственникам. Больше я ее не встречал.

Внезапный отъезд тети Клавы огорчил меня, но хлопоты по переезду на новую, более благоустроенную квартиру отвлекли меня от печальных мыслей. К тому же вскоре на жизненном пути мне повстречалась славная девушка, студентка медицинского института. Вскоре Лиза стала моей женой. Должен сказать, что полюбила она не мое богатство, а меня самого. Первое время знакомства я встречался с ней вне дома, и она не знала, как я живу. Не знала она и о моей способности создавать вещи из ничего. О своем чудесном даре я сообщил ей после свадьбы, и Лиза не только не была обрадована тем, что узнала, но, наоборот, даже огорчилась.

Вскоре у нас родилась дочь, которой мы дали имя Лидия. Появление нового члена семьи вызвало у меня желание иметь загородную дачу. Но продающиеся дачи были или слишком малы, или слишком некрасивы; строительство же загородного дома обычным путем заняло бы много времени. Поэтому я сам разработал проект виллы, сделал подробные чертежи и нарисовал ее внешний вид. Затем, купив на окраине одного дачного поселка участок земли, я отправился туда, расстелил листы проекта на траве и представил себе свою будущую загородную резиденцию. И вот четырнадцатикомнатная каменная дача возникла передо мной наяву. На другой день мы переехали на новое летнее место жительства.

Однако, когда жена стала искать домашнюю прислугу, никто из местных жителей не захотел наниматься к нам. А владельцы соседних дач стали шарахаться от нас как от чумы. Факт возникновения за один миг здания на пустом месте вызвал среди жителей поселка недоверие к нам и даже панику. Несколько человек, в том числе и священник местной церкви, заболели психически и были в неизлечимом состоянии отправлены в больницу. Нас окружало всеобщее осуждение, и жена часто плакала и все время уговаривала меня не создавать больше предметов и строений из ничего. Кончилось тем, что мы переехали обратно в город, а дачу продали на слом, ибо поселиться в ней никто не хотел.

Вскоре я окончил институт и устроился инженером на частное строительное предприятие. На первых порах, чтобы испытать мои деловые качества, мне поручили спроектировать и построить трансформаторную будку при одном из петербургских заводов. Я составил рабочий проект, наметил место для сооружения, но в то утро, когда должно было начаться строительство, обнаружилось, что строительный материал еще не подвезен. Тогда, желая выполнить работу в срок и даже с превышением, я еще раз внимательно осмотрел все чертежи и мгновенно создал трансформаторную будку со всем ее внутренним оборудованием. Я надеялся, что мое усердие будет отмечено, и я буду повышен по службе, но получилось наоборот. Рабочие выразили недовольство тем, что я лишил их работы, поставщики стройматериалов оказались в убытке и в обиде, а десятник, присутствовавший при сотворении будки, впал в буйное помешательство и был отправлен в больницу, в результате чего семья лишилась кормильца. В довершение всего начальник фирмы вызвал меня в свой кабинет и в частной беседе заявил мне, что если я и в дальнейшем буду строить таким образом, то фирма рискует потерять доверие клиентов. Он потребовал от меня подписки в том, что я больше не буду творить чудес. Я отказался — и получил расчет.

После этого я, временно оставив жену с дочкой в Петербурге, уехал в Сибирь, на одну железнодорожную станцию, при которой строился небольшой поселок для рабочих. Однажды я пошел в тайгу на охоту. В тайге меня настиг лесной пожар. Спасаться бегством было некуда, на меня надвигалась стена огня. Тогда я мгновенно воздвиг высокую кирпичную башню с винтовой лестницей внутри и, поднявшись на вершину этого сооружения, успел спастись от огня; лесной пожар прошел подо мной. Так как башня эта была видна издалека, то о ней пошли разные кривотолки, и один сослуживец, завидовавший мне, написал донос начальству, обвинив меня в краже строительного материала на сооружение башни для личных нужд. Мне стали грозить судом, а доказать, что башня создана мной из ничего, я не мог. Я вынужден был бежать в Петербург.

Вскоре началась империалистическая война. Я считал, что человек с таким великим даром обязан беречь себя как зеницу ока и не должен рисковать собой в сражениях. Поэтому, когда мне прислали повестку с приказанием явиться в часть для отбытия на фронт, я направился в военное министерство и предложил оставить меня дома, в Петербурге, за что обещал ежедневно создавать для действующей армии сто шестидюймовых пушек с полным боекомплектом к ним. Таким образом я бы заменил собой несколько заводов и, взамен одного себя, дал бы возможность мобилизовать в армию несколько тысяч человек, занятых в военной промышленности. Но мое предложение было выслушано с недоумением, а затем меня просто выгнали на улицу, даже не дав мне продемонстрировать мои гениальные способности!

Тогда я избрал более банальный путь для избавления от воинской повинности. Я попросту сунул большие взятки военным врачам и был признан негодным к службе в армии по состоянию здоровья.

Три года мирно и счастливо провел я с любящей женой и подрастающей дочкой, а потом произошла революция, началась гражданская война и интервенция, и меня хотели призвать в Красную Армию. На этот раз врачи взятку брать не посмели, мне даже пригрозили судом за попытку тайного подкупа. Видимо, не нашел подходящего человека. Оставалось идти на войну или бежать с семьей за границу. Воевать я не хотел, так как, будучи человеком исключительным, давно уже решил не вмешиваться в дела других людей, а тем более — в их кровопролитные распри. Но я понимал, что и заграница — не мед, там меня ждут свои невзгоды и неприятности, как всех непрошенных эмигрантов. И тогда я избрал третий путь.

Я решил уйти от людей, от их суеты, от их войн и революций — и вот создал этот тайный подземный дворец. Здесь мы живем как боги, ни в чем не зависим от людей, живем в довольстве и покое и только по радио узнаем, что у нас там, наверху, делается. Наша дочь до недавнего времени находилась у дальней родственницы в Ленинграде, но теперь, окончив школу, она тоже живет с нами… Есть у вас вопросы?

— Вопросы к вам у меня, конечно, имеются, — сказал я. — Почему это у вас такие роскошные подходы к жилой квартире — шахта выложена золотом, лестница из платины, потом идут роскошные нарядные залы, — а сама квартира без всяких драгоценностей и украшений?

— Золото, роскошные залы и весь этот подземный дворец для меня не самоцель, а просто доказательство моей гениальности и могущества, — ответил Николай Алексеевич. — Квартира моя не блещет богатством, ибо для меня достаточно сознания, что я благодаря своему великому дару богаче всех людей на свете. Кроме того… жена моя утверждает, что она себя лучше чувствует в квартире, свободной от излишней роскоши.

— А не бывает вам здесь, в земле, скучновато? — осторожно спросил я.

— Я не в земле, а под землей, — с какой-то обидой ответил мой собеседник. — В земле — мертвые, а я жив и здоров и многих переживу! И мне здесь ничуть не «скучновато» — здесь я могу иметь все, что захочу. Здесь я сам себе хозяин!

— А не хочется ли вам иногда использовать свой гениальный талант для пользы всех людей? — задал я щекотливый вопрос.

— Я мог бы принести людям много зла, но я этого не делаю, а это не так уж мало, — сухо ответил Николай Алексеевич. — Я держу нейтралитет.

Я понял, что наша беседа накоротке подходит к концу, и в заключение сказал, что мне неудобно такого гениального человека, как он, называть просто по имени-отчеству.

— Нет ли у вас какого-нибудь звания? Может, вы профессор?

— Далеко всем профессорам мира до меня, — с улыбкой ответил Николай Алексеевич. — Знаете, жена моя в шутку иногда называет меня Творителем. Можете и вы именовать меня так, если это вас устраивает.

Мне понравилось это наименование. Только я не знал, как его употреблять: с «товарищем» или с «гражданином». С одной стороны, Творитель был вроде бы буржуем — ведь он лично владел подземным дворцом. Но, с другой стороны, он не извлекал из этого дворца доходов и не держал прислуги. К тому же он не приобрел этот дворец на нетрудовые доходы, а построил его своим личным трудом, без эксплуатации наемной рабсилы. Выходит, он был как бы кустарем-одиночкой и вреда никому не приносил. Но, с другой стороны, он и пользы никому не приносил, а в прошлом, если смело смотреть в лицо фактам, был дезертиром. Поэтому я решил, что товарищем его называть не стоит, и в дальнейшем стал обращаться к нему так: гражданин Творитель.


* * * | Девушка у обрыва (Сборник) | Графская жилплощадь