home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАДКИЕ ТРАЕКТОРИИ

Автомат играл «Пункт Икс». В эту ночь в гостиничном ресторанчике эта вещь пользовалась особым успехом. Яан Конинкриик, инспектор Бюро Безопасности Движения, возвращавшийся из Кельна домой, заночевал в комнатке на втором этаже. Он слушал эту песню, глядя из окна на жалкое скопище крыш; он слушал ее во сне, и казалось ему, что жизнь его приобретает определенное направление, и он стремительно несся по ее дорогам — оттуда же, где Мёз становится Маасом, долетали глухие гудки меланхоличных буксиров…

Девушка в баре, совсем светленькая, древний северный род здесь, в этом безликом городке на юге Голландии, поразительно светлые волосы, белоснежная кожа, черты лица резкие, но — Здесь ставим точку. Блеск фонтана.

А ведь она прошлой ночью явно угодить мне хотела, потому так нежно и улыбалась всю дорогу. Конинкриик несся в свою родную Бельгию. Меня с каких-то пор судьба падших женщин особенно не волнует, но с ней связано что-то действительно загадочное… Эдакий пафос — разливать спиртное в бокалы, радуясь тому что оно пользуется таким спросом, и ночь за ночью наблюдать за игрой в карты — игроки всегда одни и те же, — прислушиваясь к гудкам буксиров и раз за разом прибывая в «Пункт Икс». Глад гложет глупышку. Глохнет в этой глуши. Может быть, она подавала мне сигналы, прося о помощи? Я смог расслышать их, теперь же там тишина, тишь — «Пункт Икс». Упадок монархий, коронарная недостаточность… Уж лучше побыстрее к Марте вернуться, там-то уж точно никаких сигналов не будет. Темница ее души. Жена-застенок. Может, она в конце концов исправится, должна же она когда-нибудь выдохнуться в самом деле…

Его «мерседес» летел над шоссе со скоростью сто шестьдесят километров в час, он не касался асфальта: Кельн — Аахен — Брюссель — Остенде, дальше уже Англия. Прикольщики арабы. Лабиринты дум Конинкриик обращал в норы, куда отползало время от времени его сознание. Сейчас же он был занят делом — он охранял дорогу от безумцев. У этого шоссе была очень дурная репутация, его напарники, такие же полицейские, как и он сам, называли его Раздолбой. Этот пасмурный денек был счастливым исключением — дорога была совершенно пуста. Яан несся вперед, беззаботно посвистывая. Падам-падам-пам-пам, падам-падам-пам. Такие, значит, дела.

Она будет думать о своих обожателях, каждый вечер торчащих в баре, а их будет становиться все меньше, ибо время неумолимо. И день будет проходить за днем, она все так же будет стоять за стойкой бара или воевать с посудомоечной машиной. Деланная добрая воля. Она все улыбается и улыбается, но он знает — ей больно, ей всегда было больно. Если ему все еще жаль ее, значит, он любит ее и поныне. Но не ее саму, а то, чем может одарить она его. Рука. Ее рука, тянущаяся к его гульденам. Удивительная линия, само изящество — сокровенный смысл женского начала, и секс здесь совершенно ни при чем. Обтекаемые формы. Ноготки как зубки. Он поступил галантно, совсем не по-голландски — поцеловал ей руку. Они были одни, смотрели друг на друга неотрывно. Она немногим младше его. Комната заиграла всеми цветами радуги. Яан Конинкриик поспешил к выходу, на миг остановился возле музыкального автомата, бросил в прорезь монетку и нажал кнопку под названием вещи. «Пункт Икс». Пусть ей будет приятно.

На нее ли смотрел он? Видела ли она себя хотя бы раз? Было ли ей что скрывать, что таить от других, от себя? Его идеал. Идеал неисправимого романтика. Люди перестали интересовать друг друга — стоило пойти психоделическим дождям, и они отправились на поиски самих себя. И не вернулись.

Он жил в Аальтере, прямо возле Трассы, в ветхом старом доме.

— Моя жизнь — произведение искусства, — сказал он вслух и потянулся. Варианты: жена, девушка из бара, его работа, возможное назначение в Кельн, свой кабинет, сумасшедший Мессия из Англии; и все это не более чем узловые точки в его сознании, определенным образом связанные с различными точками планетарной поверхности. Взаимооднозначное соответствие — отображение сознания поверхностью или отображение поверхности сознанием, — все взаимосвязано, связующее начало — движение. Или так — скорость. Связуемое, связующее и связь сливаются воедино, образуя нечто в высшей степени бессвязное. На спидометре уже сто семьдесят пять — даже сердце заныло. Коронарная недостаточность.

Конинкриик несся вперед, стараясь не думать ни о чем — весь внимание, хотя и знает эту дорогу, как собственные пять пальцев. За спиной остался Брюссель — холодные кухни скрежещут ножами. Трасса становится здесь еще шире — в каждом направлении прибавляется по полосе, причем полосы эти вдвое шире прежних — прямо не дорога, а футбольное поле.

Одряхлевшая вконец земля вся в осыпях, как в оспинах, бетонные пилоны, длинные приземистые бараки, огромные щиты с начертанными на них непроизносимыми иноязычными словесами, фонари, отменяющие ночь, огромные параллелепипеды трейлеров, рыкающие тягачи, желтобрюхие краны, мостки и подмостки, котлованы и курганы, горы гравия; старые потасканные машины, машины новые, яркие, словно полотна Кандинского и Кеттеля, парящие фумаролы над теплоцентралью и посередь всего неуклюжие куклы — фигурки людей, одетых в люминесцентные полосатые алые робы. Землекопы. Зверь роет нору. Все для того, чтобы скорость стала еще больше. Вторая космическая скорость, кружащее взаперти сознание, гонки по вертикальной стене — все быстрее и быстрее…

Перед поворотом на Аахен он замедлил ход. Понять, насколько серьезно он поражен аэрозолью, было невозможно, тем более, что полагаться он мог лишь на свои субъективные ощущения. Ясно было одно — его восприятие мира серьезно изменилось, хотя в момент бомбежки он находился на территории нейтральной Франции. Арабески. Кругом сплошной обман. Взять хотя бы этот телевизионный protege les jeux[14] Тененти. Дичь. Он поехал еще медленнее, чтобы вписаться в затяжной вираж. По обе стороны какие-то постройки, дорога забирает куда-то в сторону, в неизвестность. А вот уже и Аальтер показался — жертва дороги, она его съест со временем совершенно — от старой фермы Тиммерманов не осталось ничего; даже той тропинки, что по краю рощицы шла, уже нет.

Ветхий мрачный дом, в котором жила чета Конинкрииков, был единственным жилым домом на всей их улице, все их соседи почли за лучшее сменить место жительства. Впрочем, оно и неудивительно. Сейсмическая активность европейской души привела к выходу на поверхность массы агломерата, подмявшей под себя едва ли не все окрестности. Бульдозер ползал по куче гравия там, где совсем недавно стояли дома, — навозный жук за работой. От старого не осталось и следа. Нет ни прошлого, ни будущего, реальны только видимое и невидимое — терминатор призрачной Земли, грань настоящего. Процессия нарциссов, дендрарий, обратившийся детритом, трупы дерев, окаменевших не сегодня. Наша судьба. Дорога и мы, истертые во прах.

Туча, что в течение нескольких часов ползла над Северо-Германской низменностью, разрешилась-таки мелким дождичком, и произошло это уже над Аальтером. Это был скорее даже не дождь, но премерзкая морось. Конинкриик выбрался из «мерседеса» и поежился. Погода мерзчайшая. Ревущие машины и здесь же мой молчаливый, мой скромный дом, а в нем она… Новое животное пялится на меня своими влажными глазками. Впрочем, кто знает, возможно, его здесь нет — верно? О, как медленно все! Один шажок, другой — прямо как дитя малое. Моллюск, зачем-то выползший из своей раковины. Он покачал головой и направился к поблескивавшей темным стеклом двери. У нее ничего такого и в помине нет — какая-нибудь жалкая комнатенка за стенкой бара, в которую в любую минуту может вломиться ее хозяин, насквозь пропахший дымом вонючих сигар и дрянным виски. Придет к ней, чтобы отвести душу после очередного проигрыша в вист. Раздраженный и злой — и она не посмеет отказать ему. И так далее. У Марты хотя бы этот домик есть — здесь не так страшно, как там. Преимущество Марты.

В эту самую минуту — так же как и во все прочие схороненные заживо минуты своей жизни — Марта Конинкриик жаждала одного. Некто ей неведомый должен был вихрем ворваться в ее жизнь и, исхитив ее, даровать Марте нечто совершенно иное — нечто умопомрачительное! О том, чем может быть это нечто, она боялась даже помыслить… Супруг ее обычно отсутствовал, она же проводила все свое время в ожидании, словно ей было невдомек, что мир стремительно меняется, а вместе с ним меняется и она. Лишь время вовек пребудет. Марта была одной из многих жертв войны, однако у нее хватало ума скрывать свои истинные чувства от супруга. Скрывать и ждать. Она сидела, сложив руки на коленях, время от времени проводя пальцами по тонюсенькой трещинке, шедшей через всю стену. Уж близок день, когда все трещины их дома разверзнутся, уступив силам земли, и новые машины, торжествуя, превратят очаг их в щебень, сровняют стены с землей…

Яан Конинкриик оборудовал их утлый домик телевизионной системой слежения. Сидя в своем кресле, она могла отключаться от внешнего мира, ограничивая себя миром собственного дома. Из гостиной с ее ажурной хрупкой обстановкой, сверкающими плоскостями буфетов, изумрудом зеркал она могла наблюдать за тем, что происходит во всех прочих комнатах дома. Ряд телевизионных экранов, связанных с телекамерами, позволял ей видеть невидимое — система слежения была продолжением ее чахлой системы восприятия. Из верхних углов остальных пяти комнат их особняка не мигая смотрели ее глаза-камеры. Бледные розово-лиловые портьеры задернуты наглухо, все недвижно, лишь тусклый свет бродит из угла в угол. Когда чувствительные микрофоны улавливали жужжание невесть зачем проснувшейся мухи, Марта подавалась вперед, поражаясь присутствию в ее доме какой-то жизни. Колеса ее сознания были совершенно недвижны, и некому было нажать на педали разума ее. Система слежения тоже издавала слабое еле слышное жужжание, казавшееся Марте чем-то совершенно естественным, — одним из тех звуков, которые сопровождают человека в его земной жизни. Вибрация нервных окончаний. Комнаты были заставлены мебелью, а на стенах висели десятки зеркал самых разных форм и размеров и аккуратные взятые в рамки картины. Дети гуляют по полю. Это были любимые картинки ее детства, она видела их все разом на экранах своих мониторов. Порою Марта щелкала выключателем и дрожащим голосом обращалась к пустым комнатам:

— Яан, ты где? Папа, папа, иди сюда!

С недвижного бастиона своего резного кресла она следила за жизнью дома. Все здесь было недвижно, но в самой этой недвижности она ощущала сильнейшую вибрацию жизненного начала, которая была столь мощной, что ей приходилось бороться с нею, так, чтобы она не стала явной для посторонних глаз. Она услышала, как внизу зазвенели ключи и залязгали щеколды их хитроумных запоров. Это он. До того момента, когда он появится здесь, пройдет уйма времени, она успеет принять другой образ, образ живой. Тысячелетие проходило за тысячелетием, а ключи продолжали скрежетать в замочных скважинах, о чем извещали ее микрофоны всех пяти комнат. Она легко соскочила с кресла, встретилась взглядом с каждым из своих отражений в веренице зеркал и, проскользнув в туалет, заперла за собой дверь, одновременно дернув за ручку унитаза. Этот звук должен был убедить его в том, что она нормальная, что она осталась такою же, какою была и всегда. Обычная земная женщина. Вода гневливо зашумела. Когда-нибудь она затопит весь этот дом.

Каждый раз, когда он возвращался домой, он слышал этот звук. Он повесил свою мокрую куртку на вешалку, повернулся к двери и обнял свою жену, безмозглое ее тело. Его губы коснулись сухих плотно сжатых губ Марты, провели касательную к упрямому их изгибу. Он вошел в комнату, и мебель задрожала мелкой дрожью, зоны безмолвия остались в прошлом; тут же с улицы послышалось непристойное хрюканье землечерпалки, рывшейся неподалеку. Кругом какое-то паскудство.

— Что нового?

— Я никуда не ходила. Все дело в машинах. Если сказать честно, то…

— Но ведь нельзя же целыми днями сидеть дома!

— Там так страшно. Даже нарциссы стали…

Он подошел к панели управления телевизионной системой и переключил ее на Брюссель. И тут же от экранов повеяло чем-то теплым, живым. Сорванные решетки, какие-то окна. Наплыв. Камера словно под водой — похоже, у оператора трясутся руки, — все смазано. В отличие от Германии здесь до сих пор существует какое-то правительство. Страна не то чтобы процветает, но живет полноценной жизнью. Да, да — это же конкурс красоты! Гордо вышагивающие девицы в бикини — огромные бюсты, такие же огромные задницы, здесь же куча старух — лет по семьдесят, не меньше — дряблые, безобразные тела, морщины. Вон как одна из них вопит, наверное, приза требует. Со всех сторон безумные толпы. Оркестр. Играет — нет, нет, конечно же, это не «Пункт Икс»! Он посмотрел в лицо Марте, улыбнулся и взял со столика сложенную вчетверо газету. Неистовство звуков, а ведь комната ее толком-то и проснуться еще не успела…

— Я смотрю, ты даже и в газету не заглядывала.

— У меня на это времени не было. Слушай, Яан…

— Я весь внимание.

— Да нет, это я так. Как там в Аахене?

— Завтра этот британский святой Чартерис будет проезжать через Аальтер. Самый настоящий крестовый поход — представляешь? Как тебе такое известие?

— А кто он такой, этот самый Чартерис?

— Мне завтра на службу выходить с самого утра.

— Скажи мне, Яан, ты что, действительно считаешь его…

— Он — великий человек.

Не поднимая глаз. Пиратство на Адриатике. Адриантике. Новый океан, неведомый допсиходелическому человечеству. Открыт намедни. Мы теперь и не такое открываем. Одно не совсем ясно — есть ли в этом хоть какой-то смысл?

— По крайней мере, в том, что он святой, не сомневается уже никто.

На четвертой странице он нашел короткую заметку. Новый Крестовый Поход. Народ приветствует провозвестника мультикомплексной жизненной стратегемы. Из затерянного в индустриальной английской глубинке Лофборо в мир явилось нечто по-настоящему неожиданное. Как сообщает наш лондонский корреспондент, мы имеем дело с новым стиральным средством, содержащим некий психомиметический ингредиент, обладающий мультикомплексной природой. Уроженец Югославии Колин Чартерис как сообщают участники марша он происходит в абсолютной темноте что не позволяет судить о степени углубленности и это говорит вся Фландрия. Никаких тысяч — все куда скромнее. В начале колонны рефрижераторы — они были в Остенде сегодня в четыре пополудни. Дальнейшее движение колонны намечено на завтра. Как заметил один обозреватель, несколько сот васпожираторов пронесется завтра через Аальтер, не сбавляя скорости. Надо немедля обзвонить все посты, иначе мы завтра бед не оберемся. Режим постоянной готовности начиная с пяти утра. Еще надо позвонить в больницу — пусть готовятся к приему раненых. Тут как раз такой момент — неплохо бы рвение выказать. Второй раз такого уже не будет. Агония тел, немыслимые судороги, дорога усеяна стеклом, искореженные стальные чудища сшибаются друг с другом снова и снова. Бррррр. Неужто в эти убийственные годы кому-то есть дело до бабочек-белянок? Боже, пронеси этот ужас мимо!


Лежат на своих хрупких ложах, расстояние между кроватями пятьдесят семь и девять десятых сантиметра. Ширина разделяющей их пропасти. Темнота, система слежения отключена, но это ничего не значит — связи сохранились, а все определяется именно ими — просто система задремала. Когда-нибудь она оживет и покажет то, что произойдет здесь однажды ночью, когда комнаты наполнятся мерцающими потоками и блеклые обои обратятся деревами, шепчущими на ветру твое имя, и бледная, как сама смерть, русалка отодвинет полог, и зеленые липкие косы ее упадут на твою подушку… Он сел и затряс головой. Новые неведомые Конинкриику вибрации гуляли по его сознанию. Они нечто воспроизводят или, наоборот, они являются производной чего-то еще — впрочем, это совершенно неважно — важно то, что они наличествуют здесь и сейчас. Может быть, по транспортной артерии идет тяжелая техника, от которой сотрясается вся округа; может быть, его артерии забиты шлаками настолько, что его несчастное сердце уже не справляется со своей работой, замирая от ужаса при мысли о том, что его ждет коронарный тромбоз. Если он разбудит Марту, вместе они скорее разберутся в том, что происходит на самом деле, но это практически лишено смысла, поскольку никакой практической ценностью знание это обладать не будет. Все как-то сместилось, поплыло, расплылось… Он уже не помнил, как выглядел тот прежний мир, он воспринимал лишь островки событий и их результирующие, никак не связанные между собой, разрозненные… Лофборское послание о мультикомплексной природе всего и вся уже гуляет по миру — болезнь опережает своего пророка. С этой мыслью Яан Конинкриик вновь погрузился в пучину зыбких неверных снов.

На темной сырой набережной Остенде стояли они. Анджелин рыдала в объятиях Чартериса. Волны времени набегали одна на другую и, шипя, отступали в стихию, их породившую. Траурная песнь «Эскалации»: «Но «форд-кортина» одним прыжком ее настиг». Костер вот-вот погаснет. Машины — сплошной оп-арт, половина краденые. Вокруг красной «банши» и дальше вдоль бульвара — толпы поющих бельгийцев. Пробуждены его речами. Возбуждены. Музыка.

Делайте мгновенные снимки себя — так говорил он им, — делайте их ежесекундно! От вас требуется только это и ничего боле! Вы теряете их, они валяются повсюду, в них облачаются совсем другие люди, это тоже искусство. Каждую секунду делайте такой снимок, и вы убедитесь в том, что мы суть последовательности проходимых нами или — точнее — свидетельствуемых нами состояний. Набор статичных снимков и ничего боле. Снимков таких великое множество, и все они отличаются друг от друга. Нам только кажется, что мы бодрствуем, — на самом деле мы спим! А ведь все это возможности, все эти множественные возможности, всегда принадлежали и принадлежат нам, просто мы не знаем об этом! Задумайтесь об этом, и вам тут же откроется очень и очень многое! Изгоните из себя змея! Я сейчас нахожусь здесь — вы видите меня, а я вижу вас — верно? Но точно так же я нахожусь сейчас и в любом другом месте, и не только я — мы, все мы, находимся разом всюду! Вы понимаете меня? Между здесь и не-здесь нет разницы. Она существует для нас только потому, что нас приучили к такому взгляду на мир, и обучение это началось с того, что нас стали приучать к горшку, — вы понимаете меня? Забудьте о том, чему вас учили, живите сразу всюду, разойдитесь народом, развернитесь спектром, уйдите от этой роковой, этой страшной однозначности. Сделайте многозначным само время, будьте всеми возможностями его — упущенными, реализованными и грядущими! И да будет имя вам легион, ибо только в этом случае ломаная вашей жизни обратится гладкой кривой! Живите не вдоль — живите поперек, — и вы сподобитесь бессмертия уже здесь! За мной! Будем вместе в этом великом заходе! Впоследствии Анджелин прокомментировала это его выступление так:

— Помнишь, я говорила тебе о собаке в красном галстуке? Так вот, твое бессмертие — такая же чушь!

Он обнял, он полуобнял ее — одна рука вокруг ее талии, другой несет ко рту вилку с наколотыми на нее бобами — одна из его составляющих насыщает себя пищей.

— Глупая, ты почему-то сводишь все к органическому существованию, в то время как последовательности статических снимков, о которых я говорил, не имеют к этому никакого отношения — они существуют автономно. Скоро ты начнешь понимать, насколько новое мировосприятие свободно от старых условностей и подразделений, которые Успенский называл функциональными дефектами системы восприятия Как я уже говорил, самонаблюдение и съемка моментальных фотографий, запечатлевающих состояние души, приводят к серьезным изменениям в нашей самости, в нашем «Я» — эта практика позволяет нам в конце концов прийти к нашему подлинному «Я». Ты понимаешь, как это важно?

— О, Колин, замолчи, пожалуйста, мне все эти твои разговоры сильно на нервы действуют. Тебя послушать, так я должна и вовсе от себя отказаться, и вместо того чтобы жить по-человечески, заниматься какой-то чушью. Ты думаешь, я не помню, кто убил моего мужа? Нет, мой хороший, этого тебе я никогда не забуду! Хотя — хотя, честно говоря, меня это сильно не волнует. Какая, в конце концов, разница? Ты мне лучше вот что скажи — ты все твердишь о какой-то там множественности, но разве не существует таких вещей, которые могут быть либо чем-то одним, либо чем-то другим и только, — а?

Так и не выпуская раздраженной Анджелин, он поднялся со сладострастного сыпучего песка, подошел к самой кромке воды и швырнул пустую консервную банку в галилееву тьму. Повсюду люди.

— Например?

— Пожалуйста! Я могу родить твоего ребенка, а могу и не рожать его! Что ты мне на это скажешь?

— А ты что — ждешь от меня ребенка?

— Я пока в этом не уверена.

— Вот тебе и третья возможность.

Холод в его глазах.

У нескольких зевак, бродивших в этот час по берегу, были фонарики. Не раздеваясь, они бросились в воду, чтобы выловить оттуда удивительную реликвию — опорожненную Им и брошенную Его рукой консервную банку. Они боялись упустить ее — утонуть они не боялись… Банка из-под бобов покачивалась на желтых волнах там, куда не долетали песни сабинян. Еще дальше виднелся уродливый ущербный серп Луны, со всех сторон объятый непроницаемой мглою, напитанной новым доселе не известным психомиметическим ингредиентом.

Грязнущий молодой человек, звавшийся Роббинсом, прежде известный как Святой Роббинс Ноттингемский, плюхнулся в воду и заорал:

— Ты круче меня, парень! О, эти твои перекрестные ссылки! Так не дай же мне утонуть, Чартерис!

Чартерис стоял у самой кромки воды, не обращая на лежащего у его ног Роббинса никакого внимания. Он смотрел на ущербный серп. И тут же, но уже повернувшись лицом к Остенде:

— Други! Мы должны отказаться от этого страшного принципа «или-или», калечащего наши жизни, превращающего нас в автоматов! По мне так уж лучше быть псом! Мы должны искать, должны идти по следу самих себя подобно гончим! Среди прочих камней, лежащих на этом берегу, есть и такие, что связаны именно с вами, — найдите их! Это ваши жизни — ваши жизни и ваши смерти! Ищите же — у вас почти не осталось времени! Я вижу наше будущее. Оно прекрасно — оно прекрасно, как восьмирядная автострада! Постоянное ускорение и бдительность — всегдашняя бдительность! Знайте — вечность граничит с увечностью! Ищите меня, други, ищите меня истинного, и вы обретете себя! Слушайте! Завтра смерть похитит меня у вас, но тут же я вновь вернусь к вам, и вы поймете тогда — поверите тогда, что я там, на том берегу, где нет всех этих «или-или»! Смещения больше не будет!

— О, чудо! — вскричали музыканты и водители рефрижераторов, и полуночники-параноиды. Анджелин прижалась к нему — она не понимала его слов, и это было замечательно. Рядом с ним, вокруг него происходило что-то немыслимое — чудовищное столпотворение, того и гляди раздавят. И позади ликующих толп, прижимая к груди священную банку, обезумевший от счастья, продрогший до мозга костей Роббинс, по темным улочкам потусторонних пространств, ликуя.


В сером свете занимающегося утра серебристые спины рефрижераторов.

За послеледниковым уступом, там, где никогда не бывало ни дня, ни ночи, где всегда горели огни, стояли покинутые постояльцами отели, что опустели после налета арабской авиации (кстати, арабские самолеты были построены во Франции); полусохранившиеся и полуразрушенные, зияющие провалами окон и дверных проемов, с лестницами, поросшими сорняками, и зловонными массами всевозможного дерьма, оставшегося от прежних обитателей. Крестоносцы, впавшие в состояние скотолепсии, еле ползали, они еще не проснулись, не пришли в себя, они еще не узрели света.

В сером свете утра постепенно уплотняющаяся культовая фигура — Колин Чартерис, по колено ушедший в себя, постулирующий себя в качестве столпа веры, сам себе храм, Симон Волхв, лев, лежбище покинувший свое. Грива нечесаных волос. Шакалы из разряда крупных уже рядом. Приветствуют его. Бертоны, Федерстон-Хо, крошка Глория, смуглянка Касс, Рубинштейн с рифером в зубах. Герой немного покашливает и окидывает взором берег — все спокойно, все камни на месте.


Старая церковь, ковры из Шумадии, сладковатый запах разлагающейся плоти и цветов, жужжит пчела там, где он обрел свое последнее пристанище, — холодные стены склепа, каменное ложе. Все молча. Отец тоже так делал, когда был молодым, — запах травы и холодного камня. Его отец поднимает объеденную оспинками руку, лицо, всклокоченные волосы, подрагивающие хрящики ноздрей. Снова жужжание шмеля или шершня — низкие звуки. Келья залита странным обманчивым светом — искусственная подсветка там, где на деле мрак. Страшно и одновременно приятно — ты уж не подведи меня, Душан! — большой человек, грузное тяжелое тело треплет его любовно, мягкие волосы, рука дрожит. Не подведи меня — слышишь?

Анджелин размышляла о том, беременна она или нет. Еще пара дней, и все будет понятно. Скорее всего, так оно и есть. Варит кофе для своего господина на походной плитке. Непонятно, как она себя чувствует, вроде ей действительно как-то не по себе, мутит, если, конечно, мутит, впрочем, и в этом случае толком ничего понять невозможно. Может быть, ее пугает эта безумная езда по Европе. Дикая реальность, как говорит этот шаман, она сама такая же, иначе быть не может.

Многие участники похода уже завели свои машины и теперь были заняты прогревом двигателей. Некоторые съехали с дороги на плотный слежавшийся песок, надеясь таким образом изменить свое положение в общем строю. То тут, то там буксиры, к тросам привязаны тряпицы, чтобы все их видели. Забота о ближних. Неожиданное развлечение: яйцо выпивается, в скорлупу шприцем заливается краска, затем это, теперь уже наполненное краской, яйцо крепится при помощи скотча к крыше или к капоту автомобиля, что впоследствии, при движении последнего, приводит к растеканию краски по лобовому стеклу, изменению цвета кузова и т. д. Лишь «банши» Чартериса осталась чистой. Подобно Франции она хранила нейтралитет. И была при этом красной.

— Куда мы сегодня, Кол?

— А то ты сама не знаешь.

Где-то флейты и гитары.

— Брюссель?

— Что-то вроде того.

— Ну а потом? Завтра? Послезавтра? Потом куда мы поедем?

— Ты это хорошо сказала. Чувствуется, что ты правильно относишься к происходящему. Если бы я мог ответить на твой вопрос, мы бы так и стояли на приколе. Там кофе не осталось?

— Ты сначала этот допей, потом я тебе еще чашечку налью. Неужели тебя в детстве к этому не приучили? Уж, наверное, отец твой должен был позаботиться и о твоих манерах — так мне кажется. Что до этого твоего крестового похода, то он больше на миграцию каких-нибудь птиц походит. Это что-то животное, и дух здесь совершенно ни при чем! Это же надо было придумать — Крестовый Поход? Он не Крестовый, он — Крестцовый!

От изумления он разинул рот, и кофе темной струйкой побежал по его подбородку.

— Как ты это здорово сказала! Вот это да!!! У нашего крестового похода есть только одна-единственная цель. Мы в каком-то смысле совершаем исход — верно? И это исход из собственного прошлого! Миграция опирается прежде всего на инстинкты, и потому она куда серьезнее, чем любое другое движение!

Он говорил и говорил, развивая эту тему. Они уже сидели в его машине. Его слушали: она, Банджо и несколько счастливчиков, сподобившихся этой благодати нежданно-негаданно. Мозги у серба отключились, его несло со страшной силой. Общение мигрантов — он поразительно легко встроил эту идею в свою систему и тут же размножил ее в тысячах новых положений-снимков, каждый раз увеличивая поле обзора, находившееся в состоянии крайнего разора, где без призора бродили скитальцы из Лофборо.

Бертон что-то заорал, но рев двигателя заглушил его голос, и они понеслись по серой пустынной набережной. Прочь, прочь отсюда! Изорванный хитон словно белый стяг меж морем и миром. Автораса — порождение автотрассы, ею вскормленное и взлелеянное племя, обратившее собственную мать в ленту Мёбиуса, жалкую амёбу, распластанную у ног сынов времени, продирающихся через тернии всех Аусстервицев на свете в дыму дурмана журавлиным клином, линией жизни.

Ревущее половодье красок вырвалось на просторы Раздолбы. Страшный этот поток понесся на юг, к Аальтеру, все быстрей и быстрей. С ревом, с визгом, с блеском. Пятьдесят снимков в минуту. Лязг.


Он очнулся от сна, выпал из его бурой потусторонней безбрежности и тут же вспомнил о том, что прежде всего ему надлежит побриться. На соседней кровати жухлый лист жены, вянущей в собственных отражениях.

Он посмотрел в зеркало и почему-то вспомнил ту девушку из Маастрихта, красавицу-северянку, стоявшую за стойкой бара. Детка, как ты насчет того, чтобы того — встретиться где-нибудь в пункте Икс? Последнее происшествие, он и полицейский несутся к месту аварии, спешат словно вампиры, почувствовавшие кровь. Крошка «рено» врезался в грузовик. Ужасные предчувствия — не успела их машина остановиться, как он уже выскочил из нее и побежал. Странное дело. За весь последний год это единственный по-настоящему прожитый им миг, все остальное время он словно спал. Дороги одна над другой, скрещивающиеся прямые, ганглии недоразвитого пространства-времени. Водитель трактора навстречу ему. Фламандский акцент. Этот вот меня обгонять стал, и тут как раз оттуда этот, и он ему прямо в лобешник — трах! Тому-то ничего, а этому, ясное дело, крышка!

Voila![15] Багаж, лежавший на заднем сиденье, теперь повсюду. У него не были пристегнуты ремни безопасности, хотя кто знает — может быть, это его и спасло. Впрочем, он теперь не жилец, вон как его изломало. Что-то бормочет. Интересно, что это за язык — немецкий? Не понять ни слова.

«Скорая» прибыла вслед за ними. Люди в белых халатах пытаются извлечь беднягу, рядом водители грузовика и трактора, бормочут что-то себе под нос, словно пытаются что-то доказать другим, себе. Этот вот меня обгонять стал. Тело вот-вот извлекут, и Конинкриик зачем-то заглядывает в залитый кровью салон, ненавидя себя в эту минуту. Какого черта он там ищет? Что это за патологическое любопытство?

Ничего особенного. То же, что и всегда. Люди сначала едут, потом — разбиваются. От них самих это практически не зависит — никуда не денешься, — если едешь, значит, можешь разбиться, при этом неважно, кто кого везет — ты или тебя. Добро и зло, раздвоенная натура человека, технология, несущая в себе и то, и другое. Любое творение смертного прежде всего заключает в себе смерть, ибо основано на ней. Бессмертное в нас не нуждается в чем-либо, ибо, по существу, отсутствует.

Вся эта химия здесь ни при чем, просто так уж устроен этот мир.

Питание, испражнение и все прочее — это условия существования нас в этом мире. Цель существования нам неведома. Более всего мы похожи на киборгов, в программу которых заложено самоуничтожение. Разбиться и не быть. Забыться и убить. Его субпруга. Китайские крестьяне — оголодав, возмечтали о смерти быстрой. Мгновенной. Для этого необходимо развить соответствующую скорость жизни. Конгенитально. Рев моторов.

Он ужаснулся, заглянув в свои глаза. Разум его стал рабом дороги. Одержимость профессией. И надо же было такому здесь приключиться — ему и без крестовых походов забот хватает. Будем надеяться, что пронесет. Хотя — хотя вся эта армада словно для того и создана, чтобы подтвердить истинность его выводов о бренности человеческой, — иначе зачем весь этот вздор? Их несет туда, куда им вздумается, наперед ничего не известно. Чушь какая — известно и даже слишком. Он услышал щелчок тумблера — Марта включила телесистему.


За ночь возле его дома выросла гигантская гора щебенки — вершину хребта утюжили тяжелые мрачные машины. Комья земли, скатившиеся во двор, погребли под собой почти всю грядку с нарциссами. Там, на своем наблюдательном пункте, взметнувшемся над дорогой, он чувствовал себя капитаном, стоящим на мостике своего корабля, здесь — утопающим.

— Доброе утро, Яан.

— Привет, Эрик.

Конинкриик взобрался к себе на башню, где, развалясь,» сидели двое в форме, в зубах сигары, треплются. Сквозь стеклянную крышу находившегося прямо под ним дежурного отделения он видел очередную смену: ноги на столах, откинувшись на спинки кресел, читают. Когда заревут сирены, ребят этих оттуда словно ветром сдует, единственное, что там останется, так это книги. Книги и газеты.

Они, эти парни, в основном свихнутые, но в работе им это особенно не мешает. В Брюсселе с кадрами куда сложнее. Если же взять Германию — Мюнхен, Франкфурт и все такое прочее, — то там, говорят, творится что-то совсем уж запредельное — туда лучше не соваться.

Он подошел к информационной панели и стал знакомиться с положением дел на Трассе, начав, естественно, с Остенде.

Первые ласточки уже пересекли пределы аальтерского участка. Артериальное давление. Отсюда, из окна наблюдательного пункта, прекрасный вид, но любуется им только один человек — он сам, инспектор Яан Конинкриик, вчитывающий в ущербные дали свою печаль, всем прочим на это наплевать — погружены в истории о грудастых девках, торгующих собой, нацистах, превративших оккупированную Скандинавию в один большой бордель, упиваются происходящим где-нибудь в Форт-Ноксе или Макао, или же перебирают в памяти события прошедшей ночи; парочка офицеров, сменившихся с дежурства, развлекает друг друга какой-то похабенью, попивая «Стеллу-Артуа». За состоянием дел в реальном мире кроме меня, похоже, не следит никто, я тоже в последнее время сдал, все мысли только об одном: об этом сумасшедшем Мессии из Англии, на своей «банши» торжественный выезд на бешеной скорости — это я знаю, это я уже знаю. Король смерти. Всегдашняя его повадка, но это только в будущем, в прошлом же — эта девушка из Маастрихта, с ней я смог бы найти то — О Боже! Неужели причина ее паралича — я? Яан?

Ты полагаешь военные справятся? Они говорят потребление продуктов падает повсюду причина очевидно в общем спаде производства но повинны в этом прежде всего валлонцы уж можешь поверить да они говорят о каком-то голоде мол такое теперь всюду но мы-то истинных виновников знаем что бы они нам ни говорили это все штучки валлонцев тут уж сомнений быть не может даже удивительно какой они народ подлый и откуда только

И что только она там делает целыми днями надо бы ее в конце недели оттуда вывезти не ровен час они и наш дом с землей сровняют погребение скорбные голоса но как ее в этом убедить господи сподвигни ее смущенный отец с той поры и появляться у нас перестал, видно, ему за нее стыдно Сидит целыми днями, разглядывает собственное отражение. Жуть.

Вой сирены. Он ринулся вниз вместе со всеми. Автомобиль под номером пять, хлопок его дверцы и эхом со всех сторон — хлопки. Сообщение по рации: на южном участке Трассы в двух километрах к северу от Аальтера крупная авария, множество пострадавших. Пункт Икс. Случилось то, что и должно было случиться. Ну что ж, отправляемся на место дружный рев двигателей газ до упора визжат колеса. Трасса. Желтые заграждения красные сигнальные огни сирены. Отлив слюны знакомое першение. Гхм. И еще громче двигатель словно перехватчик в пике все исчезает и мы снова свободны — болиды либидо. Внутренняя поверхность вещей.

Температура на спидометре ползет все выше и выше, знакомое возбуждение, возбуждение нечистое. Для кого-то момент истины становится настолько значимым, что время останавливается. Металлический отбеливатель смерти трехмерный Ding[16] летит прямо на твое ветровое стекло, еще несколько микросекунд совершенно безопасных, можно не волноваться понапрасну, и только потом уже само столкновение — актуализация энергий доселе незримых. Конинкриик ненавидел себя за эту склонность к полетам. Летало фантазии, блеснув указателем «ВНИМАНИЕ, АВАРИЯ», унеслось за городской ров к тонущему в дерьме дому Войнантов, и тут же взору его предстала выходящая на простор Трасса, взятая в стальные ограждения, призванные удерживать транспортные потоки внутри артерии. Учащенное поверхностное дыхание. Сердце.

Вот уже и первые вестники аварии. Кровь течет все медленнее и медленнее, того и гляди, остановится. Где-то там, впереди, тромб. Конинкриик поморщился. Этот поганый тромб едва не перекрыл артерию. Полицейская машина вырулила на обочину. Не дожидаясь, пока машина остановится, Конинкриик выскочил наружу, снял замок с ограждения и перешел на соседнюю полосу. В руках рация. Плечам тепло — это, наверное, солнышко. Если еще парочку дней так продержится, уже и травка покажется, если, конечно, эта кувейтская аэрозоль ей нипочем. Кто его знает. Если на нас оно так действует, то и на все живое по идее должно как-то влиять.

Самое обычное столкновение — носом под зад друг другу разом с десяток машин, некоторые задрав нос кверху, придавив соседа, словно спаривающиеся тараканы. Даже смотреть неприятно. Осмотрим же, что течет в ваших жилах: кровь, ихор или водица?

— Кох, Шахтер, Делорме, отправляйтесь назад и выставьте километрах в десяти отсюда мигалки и заграждения — иначе их через два часа в два раза больше станет.

Отправились выполнять приказ. Дисциплина лимфоцитов.

— Миттель и Арамеш, проследите, чтобы встречная полоса оставалась свободной — пропускать только машины скорой помощи.

Они и без него знают, что им делать. Рев двигателей, нервы на пределе — вот что их привлекает. Все остальное — чушь, такая же, как и те книжонки, что валяются на полу в дежурном отделении.

Так было и в прошлый раз, так же, наверное, будет и в следующий раз. Размытое правдоподобие. Тяжелый швейцарский грузовик, номер бернский, заехавший на чужую полосу. За ним «банши», нос смят, водитель, уткнувшийся носом в панель управления, дверцы машины оторвались, лежат тут же; сразу за затылком водителя старый «уолсли», за ним дикое нагромождение машин с английскими номерами. Одна из машин почему-то оказалась на обочине, вдалеке от других. Горит себе потихоньку. Люди вокруг, кто-то носится туда-сюда, эти ползут, эти тихонько лежат на травке, следят за происходящим, за этой странной реальностью. Полицейский вертолет завис прямо над местом аварии, наверное, фотографируют.

Исполнение желаний. Кровяные тельца белые и красные.

Рев сирен на Трассе. Это работа Коха, он свое дело знает.

«Скорые» уже тут как тут, санитары ходят по двое, в руках — носилки. Археология. Под тонким пластом металла находится культурный слой, где всего несколько крошечных эонов тому назад пульсировала жизнь, одна из ее самых распространенных форм. Любопытная гипотеза: слой, под который погребены останки людей, создан ими же. Артефакт. Чей-то голос:

— «Банши» принадлежала Чартерису.

Время перешло в энергию, не материя — время. Останки последних из-под обломков. Они были обречены на вымирание — их броня была слишком тяжелой, что не соответствовало их жажде жизни. Тчк.

Через два часа. Усталый Конинкриик, сидя на грязном бордюре, внимает Чартерису. Речь для избранных.

— Как все вы, наверное, знаете, я в каком-то смысле предсказал недавнее происшествие. Остенде, вчерашний вечер — помните? Можете относиться к этому, как к чуду. Мы не нуждаемся в так называемом месте для того, чтобы существовать, мы должны существовать там, где мы по большей части находимся, — я говорю не о каких-то здесь или там, я имею в виду великое «между». Вы понимаете меня? Скажите мне, что вероятнее — мгновенная гибель всех нас или какой-то иной исход? Вероятнее, разумеется, второе — верно? Ведь мы сравниваем бесконечность с единицей! Как видите, это не пустые слова — я продолжаю говорить с вами так же, как я это делал и прежде! Мы все понимаем, что для нас проезд закрыт, но мы забываем о том, что всех дорог нам не суждено увидеть, их куда больше, чем мы привыкли думать. Но мы знаем и то, что всему рано или поздно приходит конец. Вот Банджо — он сыграл в ящик, его здесь не осталось, он ушел вместе со всеми своими «Я». Старый лось Бертон… Мы как из Ковентри выехали — это такое место в центральных графствах, там машины делают, — так он все у меня руль клянчил. Все ему хотелось на моей «банши» поездить. Он бедолага и сам не понимал, зачем ему это. В конце концов нам с Анджелин это дело надоело, и я уступил ему на время место в своей машине. Вы бы видели, как он был счастлив. Слушайте, что я вам скажу: импульсы — вещь серьезная, ничего случайного в нашей жизни не бывает. Возможно, у него были суицидальные наклонности, которые прежде он не мог реализовать, или же ему в голову запали эти мои слова о том, что я на какое-то время оставлю вас, а затем снова вернусь в этот мир и буду говорить с вами, — помните? Может быть все что угодно. Может быть, это я заставил его поступить так или же не я, но некто, куда больший меня, или же это мы все, мы — наша групповая фотография, непроявленная, естественно, нам неведомая даже в деталях, вероятно, кто-то из вас слышал о сублиминальном, примерно там и находится тот змей, о котором я вам говорил, но важно сейчас не это. Если все вы, каждый из вас, задумаетесь о происшедшем, вы найдете каждый свое решение, которое будет обусловлено спецификой вашего эго, ибо вашим будет то решение, которое больше всего устраивает ваше эго. Таким образом, суперпозиция всех возможных решений может быть и чем-то почти бессмысленным — не так ли? Любое мнение — а это и есть мнение — лично. Лично и тем самым лишено какой бы то ни было значимости. То, что мы с таким жаром отстаиваем, как правило, является чем-то совершенно иным, но не таким, каким оно представляется вашим оппонентам, и так далее. Я призываю вас только к одному — не будьте машинами, избегайте автоматизма! Храните сомнение как зеницу ока, ибо уверенность всегда ошибочна, любая однозначность — это однозначность смерти! Забудьте то, чему вас учили идеологи допсиходелической эпохи! Одномерное общество изжило себя! Обо всем этом я пишу в своей книге «Человековыводитель», но сейчас, сейчас, когда мы пережили такое, мы…

Он рухнул вперед, едва не треснувшись головой о грязный бордюр, на котором сидел Яан Конинкриик. Анджелин взвизгнула и бросилась к нему. Полицейские в форме, толпа слушателей, бурный рост энтропии. День получил еще большее ускорение. И тут Конинкриика осенило. Он подлетел к стоявшим неподалеку полицейским и шепотом приказал:

— Пророка в мою машину! Мы отвезем его в управление!


Он сидел на жесткой выкрашенной в белый цвет койке в серой душной комнате, тыкая вилкой в белую тарелку, по которой катались горошины. Рядом сидела Анджелин. Яан Конинкриик стоял рядом, всем своим видом выражая чрезвычайное уважение к гостю.

— Еще одно чудо? Это одна большая паутина, как вы этого не видите… Я двигаюсь по ней и только. Но с вашей супругой я все-таки повидаюсь, мне об этом говорят образы, приходящие на ум, — надеюсь, вы понимаете, о чем я? При этом мы приближаемся к Брюсселю, твердокаменному отпрыску Земли… Ее варианты в каком-то смысле стоят Бертоновских. У меня есть чувство, что я ей действительно нужен. Не знаю, как это можно назвать, но помочь я ей все-таки смогу.

Ухмыльнулся и, отхлебнув из пластикового стакана воды, прочел на его донце: «Дураплекс». Франция.

— Он обладает уникальным даром — людям достаточно его увидеть, и им тут же становится легче. При этом сам он здесь ни при чем, это происходит помимо него, — сказала Анджелин, покраснев.

— Мне кажется, сэр, что у нее шизофрения. Когда бы я ни пришел домой, я слышу, как в туалете спускают воду.

— Все мы таковы, дружище, — здоровых людей в мире практически не осталось. Желание жить не так, как мы жили прежде и живем сейчас, не могло не привести к тому, что мозги наши перестали справляться с поступающими в них данными. Скоро в мире останутся только те люди, которые умеют жить всеми своими жизнями разом. В принципе к этому готовы все, так сказать, пешеходы. Взять хотя бы вас. Неужели на своих ментальных трассах вы ни о чем не мечтали, неужели все ваши желания всегда исполнялись? Конинкриик слегка порозовел. Все радости и все печали его теперь были связаны только с нею — с ее голубыми глазами, с ее тонкими запястьями… Маастрихт. Девушка моей мечты.

— Все бывает, сэр. Такое порой в голову приходит, что даже как-то не по себе становится. Я отвезу вас к себе домой. В том, что она дома, я нисколько не сомневаюсь.

Девица по имени Анджелин поехала вместе с ними. Выходит, он не только внутренней жизнью живет. Странное дело — и как это он может чувствовать то, что происходит в ней? Может быть, он и на самом деле мессия? Тогда зачем он всюду говорит, что он мессия только наполовину? Что все это должно означать? Впрочем, здесь тебе не какая-нибудь страна Левант — здесь Европа. Цивилизация, культура и все такое прочее. До дома отсюда не больше километра — и моргнуть не успеешь, как там окажемся.

Он затряс головой, пытаясь сообразить, где он находится и что с ним происходит. Узкая дверь склепа. Знаком показал им, что вначале он пойдет туда один. Сам.

— Делайте, как знаете. Но я должен предупредить вас — она вряд ли обратит на вас внимание.

Нервно задвигал плечами и взглянул в глаза Анджелин.

— Она сильно подурнела. Очень худая стала и вообще… Тут даже непонятно, как к ней подступиться, — ее так просто не расшевелишь.

Кто, кто из нас не терпел подобных потерь в этой недвижности? Кто из нас был там, где был, и кто из нас был там, где не был? Был ли кто из нас? Был?

Отец сказал что ей нужен новый велосипед побольше мы его

Купим на твой день рожденья в конце мая раньше

Он тебе все равно не понадобится; но к этому времени у них

Стало совсем плохо с деньгами

И он подарил ей коробку цветных мелков —

Лучших из всех что были в продаже швейцарских —

Но она даже не прикоснулась к ним

Она мечтала о прогулках по дорогам Арденна

И именно с этой поры отец как-то охладел

К ней и перестал выказывать свою любовь. Порою же

Ей казалось

Что он просто играет с нею и за строгостью совсем другое

В одной из тихих комнат робко улыбнется и скажет

Марта, деточка, что же ты так на папу своего обиделась?

Она развешивала зеркала по всему дому

Так чтобы из любой комнаты можно было увидеть лестницу

Тонированные панели

Дымчатых зеркал

Меланхолия

Лестницы низких

Ступеней.

И каждый божий день ей приходилось двигаться

Убирать в комнатах но по-прежнему милее ей были

Лежбище ее и тени в зеркалах

Она ждала каждое утро

Каждый день все дни напролет.

В ее комнаты запрещено было входить

Посторонним: никому не дозволялось

Появляться в них их безмолвие дышало святостью

Да-да — именно так — святостью

Что-то вроде церкви святого Варнавы

В которую ее водили по воскресеньям

Родители — каждое воскресенье чинно

Одев праздничное платье;

И все же таинственная эта тишина была другой

В каждой комнате она была своя по-своему они молчали

Одна хрупко

Другая глупо

Третья была вся в прожилках безысходности

Четвертая походила на поперечный срез телячьей ноги

Упругая мышца молодость разбитая вдребезги кость

Пятая комната была стеклянной — в ней молчало стекло;

Эти молчальники-пустынники были куда милее и ближе ей

Естеству ее чем первые цветы апреля.

Молчание смолкло разом отлившись в одну из форм

Тишины. Она подняла глаза и узнала его не могла

Не узнать в тени ее отец.

Она в тени отца зовет — Марта!

— Папа я

Здесь! — ты зря беспокоишься! — Папа

Наконец-то ты пришел! Она не могла понять но

Сердце билось все чаще все громче я виновата

(Во всем и потому упруги губы мои как тогда ты помнишь меня

Тогда он пытался потоком облечься ее

Шел навстречу от зеркала к зеркалу

Нежной походкой и осторожно видел словно

Видел шипы разбросанные ею повсюду

Видел навстречу ему вся

Рванулась забыв открыть глаза рот

И он. Полу-живой полу-мертвый полу-внятный

Все дышит травмой тычется взглядом в голые стены

Развешенные повсюду идолы пустоты

Умное удвоение жизни на донце стакана

Дураплекс. Его стакан —

— Живи разом в обоих мирах, Марта, идем со мною! — Папа

Благослови меня как прежде — Благословляю!

Но иначе чем тогда попробуй понять

Попробуй

Жить — слышишь? Вот воля моя —

Ты не должна жить с теми кто заставляет тебя

Жить

Последовательно — от места к месту: время должно

раздробиться

Так чтобы разом распались все гордиевы узлы. Ты должна быть

Разом ребенком ничего не смыслящим в этой жизни как и все мы

И всезнающим рассудительным взрослым ибо

Образы эти взаимозависимы их наложенье

Выражается в полублагости —

Ты полу-вняла или полу-нет?

— Но как же Яан, папа?

— Какое-то время тебе придется жить со мной и Анджелин

И да будет супруг твой свободен ибо сетями твоими

Изранен Пусть отдохнет. Ты должна научиться

Жизни там

Где стены внутри не снаружи

тогда

Однажды весною ты сможешь вернуться сюда и услышать

Журчание вод в клозете земном. — Папа, я тебя поняла

Прямо в лицо ему смотрит но только это совсем не папа

и все же

Открытие это скорее приятно —

Папина треснула маска лежит на ковре

Как прежде тянутся губы к нему — Яан и я

Мы встретимся снова, Отец? После того как я

Так жестоко

Долгие годы? Расстаться пора? — Для

Этого встретьтесь… Пока же идем

Нарциссы уже зацвели их осталось один или два скоро

Ночные фиалки в тайном твоем распустятся саду

Марта. Глаза в

Глаза. Вниз по лестнице пыльной

Отныне и во веки пусть работают

Телевизоры

Пусть

Отныне. Разверзающиеся трещины машины вваливаются в комнаты утробно рычат отовсюду струится песок множась в экранах системы шепот песчинок из всех пяти комнат. Вот оно. Запах ночных фиалок. Марта.


Крестоносцы перестроились и продолжили свое движение на юг. Яан Конинкриик, однако, избрал совсем иное направление — его автомобиль несся на восток. Он распевал песнь, слова которой прежде не были ведомы ему. Нега тончайших запястий, буксиров глухие гудки там, где Мёз становится Маасом.


Паттерны города | Босиком в голове | АВТО-АНЦЕСТРАЛЬНЫЙ ИЗЛОМ