home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


АВТО-АНЦЕСТРАЛЬНЫЙ ИЗЛОМ

Брюссель не стал для Чартериса тихой гаванью, ибо был чрезмерно крут, обрывист, заковырист. Он напрягал глаза, но образы от этого не становились яснее, скорее, они меркли, издыхали, оставляя после себя кто вздох, кто слово… Здесь было неинтересно. Автоколонна крестоносцев остановилась на залитой бетоном полянке и взялась за здешнюю геометрию, что была безнадежно скучна и дурна.

Кто бы мог подумать, что на этом выцветшем клочке? земли, со всех сторон окруженном дольменами из стекла и стали, его силы возрастут стократ, ибо образ его, переотразившись множеством сознаний, вновь вернется к себе, но теперь уже обогащенный их участием, их восторгом. Где-то поскуливали щенята, подземные колокола сзывали народ вполголоса, и шевелились струны расстроенных душ. Увы, он был занят вещами достаточно тривиальными, он пытался выбраться из канавы, вырытой двумя этими женщинами, из двух сетей, что сплел он воедино. Он Ничего не видел. Лишь потом.

«Чартерис!» — пели они, и резонансы относило ветрами злыми марта к ним же загадочные созвучия и смех, что не звучал здесь год.

Несколько машин-крестовозцев сгорело, то был день аутодафе — задумчивые древники стали поить своих железных коней золотистым соком, забыв совершенно о том, что сок тот горюч. Воспламеняясь, источали вонь они, пророчески пылали, жар будущих пожарищ шипящих, обилие жертв. Обуглившиеся скаты. Запах горелой резины на весь Брюссель.

Ты кашляешь, но это неважно, все замело снегом твою душу. Белый, но это не свет — снег. Лохматые скитальцы, то племя новое вослед за великим Мастером Чартерисом, что умер, но уже через три минуты был уже с нами. Смерть многомерника на аальтерском участке дороги смерти. Совместное мифотворчество — вот тот навоз, которым прорастает любой народ. Народ цветов особенно. Стихи остались где-то в прошлом, теперь мы ждем рассвета. Стайка девиц принялась развешивать свое нижнее белье меж керуаками, другие тем временем развлекали молодых людей. Автоэротика. Продавленные сиденья грузовиков. Добрая тысяча древников на бетонной площадке, почти все британцы, вдохновенное слово над городом, решившим предаться отдохновению. Вдох.

Часы жизни маятником кверху тикают, отмеряя время легенд: трезвым головам и расчетливым душам — они не столь точны, как ваши хронометры, но прислушайтесь к волшебному их звучанию! Потикивают из своих углов метрогномы, все звоны сникли — пьяны и те часы на башне уже не бьют. Им уже никого не ударить — поздно!

Что удерживало сознание на должном уровне, так это брюссельская хмарь. Кувейтские пилоты (все они были миллионерами) отбомбились здесь так, что в ту же минуту отъехали, вернее, отлетели и сами. Психоделические осадки в виде дождя и горького снега. Жизнь тут же отыграла куда-то поближе к неолиту, исполнившись однообразного сияния, заставившего содрогнуться даже твердыню гиппоглоссального. Радужный флер иллюзий сокрыл от взоров аборигенов серость их жизни. Мистические огни парили над крышами домов, северное сияние поражало своими изысканностью и яркостью. Глушение сигналов станций новых тел, о чем прежде никто не задумывался, или экзотические крылатые интенции как реальность нашего сознания. Где, как не здесь, могла возникнуть мысль о том, что в мир пришел спаситель, зовущийся именем Чартерис.

Многие приходили, немногие задерживались; многие слушали, немногие слышали. Недостаток хлеба с лихвой покрывался избытком болезней: чума бродила по закоулкам разума, холера свирепствовала в столице, но люди, исполнившиеся благодати, уже изгнали из храмов своих этих гнусных идолов — микробов и бактерий, покончив тем самым с уродливыми обрядами вакцинации, введенными чуть ли не при самом Пастере. В те судьбоносные циркадные дни ничего не стоило найти на своей тарелке букет алых роз или совершить прогулку по собственным трубчатым костям. В полях Фландрии маки вырастали высотою с себя, и это было почти невероятно, ибо на полях этих денно и нощно паслись стада людей. По грудь в небе, по уши в дерьме.

Впереди, как всегда, была «Эскалация». Среди рыдающих машин они творили музыку — Билл, черный Фил, Руби Даймонд со своими пассиями и Федерстон-Хо; здесь же были Арми и технари, следившие за тем, чтобы не иссякала сила динамиков. В этот день они сменили не только звучание или, как говаривал старый лось Банджо, саунд, но и свое-название. Теперь они назывались «Тоническая кинематика». Основой нового саунда был инфразвук, извлекавшийся Гретой и Фло из чудовищной установки, доставшейся группе в наследство от Банджо. Теперь музычниками были и они, пусть их никто не слышал, не мог услышать при всем; желании.

Через зеркальные очки смотрели на мир с односторонним движением, пытаясь понять, что же с ним не так. Новая» вещь. «Голодные головы». Исполняется впервые, потому не взыщите особенно. Всякое, сами понимаете, бывает.

Откуда-то с Золотого Берега цимбалы чудесный сад как Бог играю я на скрипке! — Ты недоступен нам и на кларнете!

В своей палаточной пещере Чартерис и две женщины прислушиваются к шуму, пытаясь понять, что происходит вокруг, далекие заунывные флейты, непроясненность отношения я-не-я.

Подземные моря, мои жемчуга, там, Ich glaube[17] произойдет чудесное рождение, что изменит трагикторию, по которой ныне движется мир. Дождь долгожданный, кустики кораллов вот-вот зазеленеют, пьянящие весны призывы, где только что белело тело снега. Фигур дрожащих уходящих малых змеятся тени в ее глазах свеча ее очей уста шкатулка щек шелка пионы черные дрозды и — бедра. Дебаркадер. Телодрама.

Палаты Марты запертая дверь тук-тук вот мой причал не напорись на риф. Буйство пенистых вод — так жизнь свою закончил славный Дрейк.

— Сделай милость! Я работаю над документом, в котором речь идет не больше и не меньше как о судьбе человечества, ты же терзаешь меня совершенно дурацкими расспросами! Какая разница — спал я с Мартой прошлой ночью или нет? Покинь меня! Ты лишаешь меня моих альтернатив!

Над ними волновался полотняный полог, когда-то на этом самом месте стоял монастырь, ставший впоследствии богадельней. Разрушили его строители дорог, метившие своими бетонными стрелами в сердце города.

— Ты энтропийца! Что ты сделал с теловеком?

Анджелин умыта и бела, как сахар, но не сладка, разъята размышлением на то, что должно желательно, неизбежно, немыслимо.

— Как ты глуп! Да мне плевать, что ты с ней делаешь, и на тебя мне наплевать, потому что ты мне никто, ты убийца моего супруга и только! Я всегда знала, что ты никакой не святой, а самый обыкновенный бабник, — скажешь, я ошибаюсь?

— Какой вздор ты несешь — какую анти-жизнь! Отныне и вовек мы полигамны и полихромны!

— Как ты любишь красивые слова! Лучше бы приберег их для толпы — меня ты ими не купишь! Чтобы я тебя рядом с Мартой больше не видела!

— Ангел мой, почему тебя это так заботит? Уймись! Ты меня уже уморила.

— Ты еще не видел моего Азова! Тоже мне мессия, ты шаманщик жалкий, вот кто ты! Усербный далматинец, сидел бы лучше в своих адриантиках каспийских!

— Послушай, радость моя, ты ничего не смыслишь в бал-тике и потому — молчи!

Пыхтя, как паровик, она металась по палате пыльной. Как он посмел. Она забыла бы все и простила бы его, но он, похоже, не собирался возвращаться к ней, мерзавец, он моего супруга толкнул под этот страшный грузовик, и эта подлая серая девица Марта разлеглась на его кушетке, как кукушка, но не поет, хватает ума помалкивать… Таинственная сеть, а в ней три рыбы-попугая, тенета тщеты и надсады, цепь лет.

— Послушай, детка, все равно ты лучше: ты — рыба-ангел, мы же — рыбы-попугаи.

Из-за темных ветвей ее кос белеет снедаемое чувств ветрами лицо.

— Так выбирай — она или я!

Он схватил ее за ворот блузки и с силой потянул на себя, так что пуговицы посыпались во все стороны, словно выбитые зубы. Он захохотал и, сбросив с себя покровы гнева, повлек ее к себе — она же и не думала сопротивляться. Туда, где возлежала Марта.


Они неспешно одевались. Марта:

— Прости меня, отец. Туда, где стынет кровь, я не вернусь. Я не хочу этого.

Пока он слишком слаб. Молчит. Кругом разбросаны страницы его мамонтументального труда, названного им «Человековыводитель» и посвященного одной теме — спасению человечества путем изменения сознания составляющих его особей.

Анджелин задумчиво:

— Подумать только, ты такой умный, весь мир куда-то там вывести хочешь, а вот надо же, не чужд мирских утех, так сказать, даже страшно от всего этого становится. А ну-ка скажи нам — что ты своим метавидением метавидишь?

И тут же все исчезло ее глазами жизнь его как странен он и нужен ли ему тот мир которому он так нужен как он говорит как на самом деле никто не знает, но истина есть истина и ничего тут не поделаешь просто он видит, а они нет. Он потряс головой и пробормотал:

— Я средоточие огня сгорающих глупцов я светоч ваш нового вестник мира что превосходит ваше понимание.

Так уж случилось, что под тем же самым тентом сидел темнокожий человек по имени Кассий. Личный агент Чартериса, представитель цветного населения центральных провинций Британии, что какое-то время подвизался в лавке, торговавшей мануфактурой стегаными прикрывалами, и так далее, но был изгнан, чтобы осчастливить других Чартерисом, донести его идеи и вообще содействовать.

Привстав, приматам Кассий возгласил:

— Да здравствует большое «Я»! Слава Чартерису! Мы все сгореть готовы, лишь бы узреть твое сияние! Рыбарь ты мы же сеть гигантская возможностей, и ты снимаешь сразу все во всех значениях и смыслах.

Он подполз к пьедесталу Чартериса, поближе к идолу, но тот бесстрастно:

— Пойди и скажи им о том, что колонна пойдет по главной трассе на Франкфурт. Я вижу этот знак, он горит, холодное пламя будущего.

— Ясное дело, меню, как говорится, мы составляем сами, но только сначала вам неплохо бы выступить перед жителями Брюсселя, нигде нас так не принимали, здесь все знают о вашем воскресении, о вашем аальтер эго.

Сухой пот деланного усердия.

— Кассий, поверь — здесь нам ловить нечего. Вне движения нет роста Брюсселя, образы меня изнуряют, голова вконец оголодала, и это значит, мы не мешкая должны из пустоты брюссельской себя изъять.

Холодные слова. Язык скользит.

Марта и Анджелин покачиваются, словно обезьянки..

На берегах растут могучие деревья. Повсюду рыщет новое зверье. Ни одного прямого угла.

— Так, значит, быть тому — здесь правите бал вы. Вы шкипер корабля Успенского, все прочие — ваша команда.

Рожок Кассия.

Черный Кассий на холерных кортах столицы иглы, ему по вкусу музыка задворков, отовсюду запах травки. Он пробирался через развалины брюссельского сознания, пытаясь добраться до его центра.

Волны реальности ближе дальше с перехлестом иссушая изнутри. Волны реальности. Ни одного прямого угла. Ему казалось, что он понимает, где он находится, однако время от времени улицы странным образом преображались, и тогда он чувствовал себя потерянным — вместо того чтобы идти по проспектам центра, он бродил по кривым закоулкам, пытаясь понять, куда же он идет и зачем. И так далее. На ум пришла строка из Успенского: «Люди могут мучить себя и других до бесконечности, муки эти, однако, не приводят их к пробуждению». И тут же голос Чартериса: «Вот видишь, Кассий, как все сложно, а я вот взял и пробудил тебя, и теперь ты живешь разом десятком жизней. А что дальше будет — я тебе этого даже передать не могу!»

Люди привыкли себя мучить. Надо бы песню об этом написать для «Тонической Кинематики» или для «Генотипов», или для «Горького Снега». Странное дело — их песни почему-то больше всего нравятся тем, кто каждый день просиживает штаны на службе.

В центре города народ поигрывал тихонько на собственных позвоночниках, а в суповых тарелках лежали букеты алых роз и не было в них супа. Смещенная Европа не возделывала полей, не производила консервов. В больницах сестры с продромальными взглядами грезили о далеких островах, врачи, задумчиво улыбаясь, то вскрывали, то зашивали тела пациентов и думали при этом о вещах весьма и весьма возвышенных. Справедливости ради следовало бы отметить то, что пекари продолжали печь, но пекли они, с другой стороны, совсем не хлеб, и потому исключать их из числа прочих людей было бы неправильно. Транспорт работал так же, как промышленность, промышленность — так же, как транспорт. Короче — работа не прерывалась ни на сутки. Парламент принимал закон за законом, пытаясь держать ситуацию в стране под контролем. Из числа принятых им за последний месяц законов выделялись следующие: закон, запрещающий поедание земли и ношение шапок-невидимок после захода солнца; закон, обязывающий всех бельгийских собак петь по-птичьи или же молчать подобно рыбам; закон, запрещающий чуму, использование красного цвета в светофорах и ввоз в страну ПХА-оружия кувейтского производства. На очереди стояло обсуждение законопроекта об удлинении светового дня зимой и об увеличении ежегодного отпуска парламентариев до полугода.

Кассий был не так прост, как могло показаться. У него были свои тайны. Тайные контакты. Выпивка в баре, стакан держишь, как учили, — немного от себя, определенная поза, означенное место, ритуал дежурных фраз, — и вот он уже сидит за одним столом с семеркою мужчин. Все курят, и только через час:

— Для нашего дела это даже хорошо хорошо что он здесь пусть придет. Ты должен разыскать кинорежиссера Николаса Боуриса. Передай ему все что ты здесь услышал.

Кассий получил потребные гарантии уверения, деньги и отправился на поиски великого непревзойденного Боуриса.


Так в полу-дроме до рассвета спонтанная активность. Он изнемог на стуле, сидя, мультисозерцал, Марта на лежанке, Анджелин носится из угла в угол рассветною тропой. Эхо ночного кошмара.

— Послушай, Колин, ты теперь связал свою жизнь с эскалацией и думаешь, что я и все остальные забыли о том, что ты сделал с моим супругом, теперь еще и эта история, все эти смерти, у всех мозги теперь набекрень, а виноват опять-таки ты.

— Ты был кактус рождественский цветом своим он слепил и тогда грузовик как весна ты никогда не поймешь этого детка. Не надо там быть. Во всем виновата та скорость с которой…

— Скорость здесь ни при чем ты его убил мужа моего ты и теперь ты пользуешься моим телом как своим скотина наверное теперь и у меня мозги не в порядке если я не кричу значит у меня нечем кричать значит я конченый человек.

И сказала вдруг Марта:

— Ангел мой, мы с тобой теперь вроде как сестры.

И все началось сначала.


Анджелин, слегка пошатываясь, вышла наружу. Часть соплеменников заметила ее, часть заметивших ее заметила и то, что лицо ее помято, а глаза печальны, но это никого не взволновало. В те времена люди были слишком заняты собой для того, чтобы обращать внимание на других. Время это было по-своему замечательным — ушедшие в себя люди были напрочь лишены агрессии, поскольку последняя могла возникнуть лишь вследствие усвоения схемы, в которой существовали бы как «Я» так и «не-Я», что было невозможно. Анджелин. Она была в надире и сейчас послала бы подальше и Чартериса, и Руби Даймонда, вздумай они домогаться ее (ах, Руби Даймонд — он то и дело играл для нее инфразвуковой блюз, от которого все внутри у нее начинало мягко пульсировать). Даже для нее, казалось бы, привычной ко всему, происходящее было чем-то из ряда вон выходящим. Можно было подумать, что дожди войны, не прекращая, лили в этом самом месте с самого ее, войны, начала — ее качало от избытка мыслей, заигрывавших с ней. Спектр мысли то и дело становился зримым, сверкая всеми мыслимыми цветами и оттенками. Она старательно обходила ползавшие по улицам облачка тумана, из которых щерились ущербные знакомые рожи. Какая гадость. Теперь уже кустики, красавцы-вязы, расцвеченные церебральною зарей, а по стволам ползает молодь земнородных — жабы с измятыми обвислыми крыльями, свинцовые птицы и эти новые твари, у которых даже и названия нет, и крадутся-то они всегда так осторожно, что их замечаешь слишком поздно, для того чтобы разглядеть по-настоящему.

Нечто подобное, но совсем в ином роде испытывал и Николас Боурис. Ему казалось, что он слышит звуки заиндевевших в высоте небесной труб. В нем тоже жило больше чем он вмещал мог вместить сейчас же вниманием его владел некто Кассий крестовый мотопоход а здесь в бассейне вода на удивление приятна и прохладна. Дородное тело без единой волосинки. Его цветок гиацинт кругом растения зловонный теплый воздух — царство клубневых. И хватит на этом Кассий отстранив от себя новую нимфу по-нептуньи на дно, в зубах трубка. Лежит на дне бассейна словно в трансе, ласкаемый водорослями, нежно поглаживающими его рыхлую плоть, глядя на глупого карпа, тыкающегося ему в живот, на мясистые листья растений.

Грустный вуалехвост с тоской смотрел ему в глаза. Боурис поспешил вернуться на поверхность, в мир людей, — теперь уже венчанный гиацинтами.

— Твое предложение не вызывает у меня особых возражений. Условие то же, что и всегда, — я сделаю все так, как захочется мне, а не кому-то там еще. Из этого можно конфетку сделать! «Чартерис — Урок Вождения» или еще что-нибудь в том же роде. Можно и по-другому. Скажем так — «Пункт Игрек». Как тебе такое название — а? Первый в истории фильм о постпсиходелическом человечестве. Кульминация — трагедия на трассе. В аварии гибнет и главный герой, но не проходит и минуты, как он вновь появляется перед зрителем! Вот тебе телефон — свяжись с моим ассистентом и скажи ему, что он должен срочно подыскать человека на роль Чартериса. Кстати, пусть поразмыслит о том, как мы будем решать сцену аварии. Я говорю о ее участниках.

Он белым кашалотом взмыл в воздух, и тут же заиграл оркестр. Глаза его горели — под мафии крылом снимать кино, возглавить съемочную группу смерти — что может быть заманчивее? Самым известным из его фильмов была лента под названием «Праздный труп», в которой модно одетый белый неспешно убивал негра на вертолетной площадке. Роль негра исполнял человек с улицы, согласившийся пожертвовать своею жизнью ради искусства. Теперь же ему предстояло сотворить нечто куда более масштабное — исследование проблем смерти продолжалось, и главным изыскателем был он, непревзойденный Николас Боурис.

Не мешкая ни минуты, Боурис принялся отдавать распоряжения. Красавица-нимфа помогала ему.

Машина пришла в движение.

Съемки фильма должны были начаться как можно раньше, это позволило бы снять все потребные реалии не сходя с места. В архивах можно будет порыться и потом. Достаточно снять что-нибудь сейчас, затем прогнать сцену аварии и только. Все остальное уже готово. Тут и «Праздный труп» пригодится, особенно та сцена, где Оптимист пытается обрести свое место в пространстве. Оптимист шагает по широкой белой полосе, руки в стороны. Камера сверху — видны только его голова, руки и сама белая полоса. Камера начинает двигаться по сложной траектории — его плечо в самом углу, полоса же вдруг взмывает ввысь, зависая над ним. Новый план — огромный глаз — Оптимист идет по краю века. Камера уходит еще дальше. Огромный глаз коня, вырезанного из гигантской скалы, вросшей в гору. Теперь в кадре вся эта гора — Оптимист, естественно, уже не виден. Движение камеры продолжается, и мы видим, что этот каббалистический конь выгравирован на стальной блестящей пластинке, что, однако, нисколько не сковывает его в движениях. Что это — никому не ведомо. Снова человек в белом костюме. Он садится на коня верхом, при этом плоть его мгновенно усыхает. Скелет в белом костюме на каменном коне едет по склону горы, время от времени покрывающемуся рябью неясного происхождения. И все это только гравюра. Фурор офорта.

Архивная хроника. Процессы разложения, как правило, предваряют само умирание, могут служить его предвестием. Подземный атомный взрыв сотрясает пустынные земли, гигантский волдырь разрастается, волна идет прямо на камеру. Другие кадры. Пустынные улицы, занесенные грязью, нигде ни души. Высоко над домами парит воздушный змей, откуда-то слышится музыка — что-то очень старомодное. Солнце в зените. Медленно открываются ставни, распахивается окно, и на дорогу плюхается игуана. Разверстая пасть с мелкими зубами-иголками.

Наплыв. Эпизод с Гурджиевым из цветного украинского мюзикла — в основу сценария положена биография Успенского. Название фильма: «Уровни и подуровни».

А. — беспокойный московский журналист, пишет буквально обо всем, бывает всюду. Человек дела, вызывающий у людей неизменную симпатию, — его мнением дорожат, его помощи ищут. Старый облезлый Успенский умудряется как-то связаться с А. — загадочно улыбаясь, приглашает его на встречу с великим философом Гурджиевым. А. явно заинтригован, отвечает У., что непременно воспользуется его любезным приглашением. Джи полулежит, опершись головой на спинку кровати, пришедшей сюда из иных времен; сразу же бросаются в глаза его пышные тронутые сединой усы. Сидит нога на ногу, обут в мягкие кожаные туфли без задника. В его комнате невозможно лгать — можно говорить любую чушь, все, что угодно, но только не лгать — это понимаешь сразу, достаточно взглянуть на старый шкаф, стол, покрытый клетчатой скатертью, пустую чашку, стоящую на широком подоконнике.

Окно двустворчатое, шпингалет посередине. Обе створки открыты наружу. Некрашеные много лет ставни, выцветшие и рассохшиеся, но ничуть не потерявшие крепости, нежатся в лучах утреннего солнца. Они чем-то похожи на Джи.

Джи устраивает то, что в наши голодные дни правильнее всего было бы назвать королевским пиром. В комнате появляется пятнадцать его учеников. Они немногословны словно гордые гуроны. Молча рассаживаются. Лгать здесь невозможно, немота овладевает всеми. Один из учеников похож на актера, который будет исполнять роль Колина Чартериса.

В комнату вбегает У. Он держит под руку А. У. радостно представляет А. Джи. Тот благосклонно улыбается и изящным жестом руки приглашает А. сесть возле него. Начинается пиршество. На столе zakuski, пироги, shashlik, palachinke. Это кавказский пир, он будет продолжаться не час и не два. Время от времени Джи молча ухмыляется. Все молчат. А. через каждые пять минут лепечет что-то себе под нос. У. в ужасе. Он понимает, что Джи устроил этот пир с одной-единственной целью — испытать А.

Удивительное гостеприимство и легкое кахетинское развязывают А. язык. Он всегда был душой любой компании, в которой ему доводилось бывать. Вступает хор. Слова, срывающиеся с уст А., теперь слышны всем.

Он говорит о войне, он в курсе всего, он подробно описывает положение дел на Западном Фронте.

Каждому из союзников дается оценка — этим мы можем доверять, этим — нет. Наш главный враг — Австро-Венгрия.

Пьет вино и широко улыбается.

Передает присутствующим все сплетни, которые можно услышать ныне в высшем обществе Москвы и Петербурга.

Покончив с предыдущей темой, тут же переходит к обсуждению проблемы хранения овощей для нужд армии. Капусту можно солить, с ней особых проблем нет, а вот с луком, например, все куда сложнее.

Теперь говорит об искусственных удобрениях, агрохимии, химии вообще и о тех серьезных успехах, которые делает в последнее время российская промышленность.

Пьет вино и широко улыбается.

Новый заход. Теперь он раскрывает перед ними свои познания в философии, отдавая должное хозяину дома, любезно пригласившему его на этот замечательный обед.

Еще пара тем: мелиорация, спиритизм и его роль в современной жизни. Отсюда переход к чему-то весьма странному, тема этой части его монолога — «материализация рук».

Всего остального, сказанного им в этот вечер, мы не помним. Какое-то время речь шла о космогонических теориях, которыми А. некогда увлекался, но эта часть разговора была самой темной и потому не запечатлелась в умах слушателей.

Из всех присутствующих в комнате людей он был самым счастливым — в этом можно было не сомневаться. Выпив вина и широко улыбнувшись напоследок, он откланялся.

У. то и дело пытался прервать это словоизвержение, но каждый раз Джи смотрел на него так грозно, что У. смущенно замолкал. Повесив голову, он смотрел на А., пожимавшего Джи руку и благодарившего его за содержательную беседу. Крупный план — лицо Джи. Джи еле заметно улыбается и подмигивает зрителю. Ловушка сработала.

Следующий эпизод. Джи радостно скачет на месте и запевает песню собственного сочинения. Ученики один за другим присоединяются к нему. Экран заполнен кружащимися телами. Конец.

Монтажная группа немедленно приступила к работе. Тем временем был найден и исполнитель роли Колина Чартериса — им стал французский актер Мистраль. Во время войны Франция сохраняла нейтралитет, и потому Мистраль был одним из немногих допсиходелических людей, живших в ту пору в Брюсселе. Именно он играл на здешней студии все мало-мальски серьезные роли. В свободное от съемок время он потреблял в больших количествах консервы, доставлявшиеся специально для него из Тулузы, исполнял суфийскую медитацию, посещал двух юных сестер-гречанок, живших в ближнем пригороде, и просматривал фотоальбомы, изданные «Галимар».

Сценарист Боуриса Жак де Гран, напомадив волосы маслом горечавки, направился к лагерю мотопаломников, избравших своей стоянкой наидиковиннейшую окраину Брюсселя. Он надеялся побеседовать с мессией лично и разузнать подробности его личной жизни.

Когда де Гран оказался в эпицентре дымовой завесы, он увидел мессию. Тот сидел на старой кровати, задумчиво покусывая ногти. Дурные образы, женщины, мрак. Он чувствовал, что его нынешнее «Я» уже отработало себя, что они попали в силки истории, что силы его подходят к концу и спасти его могут лишь женщины, но это произойдет не сейчас. Он задумчиво покусывал ногти, глядя на то, как мир съезжает все ближе и ближе к краю. Плошка Земли на крутом панцире радиоактивной черепахи.

— Мы очень рады тому, что вы посетили нас в самом начале своей карьеры, господин Учитель. Именно наш народ сподобился лицезреть первые ваши чудеса. Как вам понравилась Бельгия? Планируете ли вы задержаться здесь или нет? Не собираетесь ли вы воскрешать в ближайшее время и каких-то других людей? Да, пардон, — вот моя визитка!

Визитка была, мягко говоря, странной — от нее к телу гостя отходило нечто, очень похожее на человеческую руку.

— Все началось с видения, посетившего меня в Меце. Мое путешествие на север и вся эта паутина фотогробий берут начало оттуда — не из итальянского лагеря, из Меца.

— Все понятно.

И снова свежесть масла горечавки — голова, грудь, рот. Нда — здесь ПХА до сих пор стоит в воздухе.

— Пардон, вы, кажется, сказали фотогробий? Насколько я мог понять из статей в газетах, вы распространяете учение Успавского — не так ли?

— Так же, как и Успавский, я понял, что Запад погряз в мелочах, кошмар, посеянный арабами, на деле был благословением из полунордического междометия, мы разом перенеслись в определенность световых усиков и лучиков, когда тенистые…

— Я вас понял. А как насчет дальнейших воскрешений? Только отвечайте, пожалуйста, почетче.

Здесь Запад грязь немыслимая поблескивает изумрудами мерзозойская эра когда молчанием золото лишь карточка участника «Дайнер Клаб» может открыть перед тобою все двери. Вариант разрушенного войной города. Так-так. Глядя в глаза де Гранду:

— Европе не утолить бензинового голода. Мы, Марта и Англина, перемещаемся чудесным образом, мы не нуждаемся в горючем, в то время как ваша великая западная цивилизация вырыла…

— Можете не продолжать — я понял ход ваших мыслей. Выходит, вы считаете, что пришло время платить?

— Разумеется! Карманы наши пусты, и потому мы снова в пункте икс, мы вновь у врат и град открыт пред нами. Друг мой, как это замечательно, мы в самом начале пути с той поры, как мы оставили блаженные пещеры нашего неведения и обратили свои взоры к звездам, сменилось сотни две поколений, и вот теперь все возвращается на круги своя, и нам пора оснастить свои копья кремневыми наконечниками, что на деле совсем не просто, ибо…

— Все ясно. Мы ходим кругом.

— И это замечательно, поскольку у нас возникает реальная возможность измениться внутренне, перестать быть машинами и стать тем самым совершенно новой расой, пестовать которую призван я.

Тишина. Новые твари то и дело срываются с новых дерев, что взросли на каменных берегах нашей юности.

— Благодарю вас, Учитель. Если я правильно вас понял, в обозримом будущем вы не собираетесь заниматься воскрешением — верно?

— О, гиацинты бедер Анджелин! Объяли воды скорбные по грудь души где был бальзам отростки балзы но я непримиримус ибо помню дщерей Евы нежные касания они кровавиком своим меня гелиотропны и это вектор наших жизней ее атиллова пята.

— Вы полагаете? Если это так, значит, вы не исключаете возможности возмещения уже в тишайшем буду чем?

Спрятав визитку, принялся рыться в своей картотеке.

— Да я бежал от этих фумарол послушай даже здесь колышется земля послушай кругом вулканы где может сесть ильюшин суша ильюшина он от других не от себя сбежал не от того что реально в действительности.

Порывистый ветер его словес. Словесть.

— Теперь-то мне понятно все! Теперь я понимаю куда вы тонете. Все так будто вы топонимы, а не андроиды. Нет? Послушайте, а если вам принесут мертвого ребенка, вы его оживить сможете?

Чартерис уходит в кашель взгляд исподлобья мир наш умер затем чтобы мы могли обрести его вновь обманчивый наш лживый мир.

Ложь вынести он может, уродство — нет.

— Вспомните о древней христианской морали. Я хотел бы привить нынешнему человечеству телотерпимость и многослойность. Вы когда-нибудь задумывались о странностях нынешних фагоцитов?

— Кромешно. А вы не забираетесь заживить кого-нибудь зуммером?

— Ангина-крошка и та вторая своекорыстны и сладки при этом.

Он кашлянул. Мир сделав круг назад вернулся повсюду полыхали скаты. Черный едкий дым, порушенные стены и в бледном свете солнца на обоях глициния его тени. С одной стороны группа учеников в ярких шляпах с рубиновыми роскошными бородами. Пытаются петь хором. Неподалеку молодой парень рядом с ним старый драндулет с горящей обивкой, он поднимает над головой канистру с бензином и плещет его вовнутрь, огненная арка, горящие одежды, катается по земле, визжит. Люди удивленно поднимают глаза на огненные узоры, качают головами. С огнем шутки плохи. Мир статики переходит от формы к форме. Сегодня все отдыхают от давешней мотогибели, но дунет ветер — и они повлекутся за вожаком своим сбившись в тесную стаю — Учитель и преданные его ученики. Весь мир лежал перед ними, и потому они не боялись черных коварных дымов, что были зловонны и липки. Огню предавалось все.


Движение на трассе Брюссель-Намюр-Люксембург было остановлено. Сотни людей Боуриса трудились в поте лица, готовясь к съемкам сцены аварии.

Несколько машин носилось по шоссе туда-сюда ковбои-лихачи с гиканьем и присвистом на натужно ревущих скакунах, пахнущих резиной и соляркой. Народ из Баттерси плавал вокруг машин стоявших на обочине водолазами исследующими останки затонувших кораблей маски и ласты камеры на бамперы и капоты предвкушая сокрушение металлический смерч а рядом микрофоны так чтобы и скрежет был правдоподобным внятным.

Еще одна группа рябые щеки похожи на сестер из дома престарелых. Негибкие их пациенты гладкие куклы с бесполыми личиками бесстрастие бесплотности пластиковые волосы, аменорея полуженщин, холодность полумужчин, голубоглазые карлики-детки вперившись взглядами поразительно бесстрашны лица смерти безмолвные У. гордость Джи.

Их грубо помещают на сиденья — те кто впереди и те кто сзади кому смотреть в окно кому закрыть глаза кому закрыться руками каждому свое все в руках безмолвных грубых санитаров все новые и нигде ни одного водилы одни везомые. Их повезет навстречу друг другу.

Работы на день — не меньше. Экипажи отдыхают в Намюре в старом заплеванном отеле в огромном шатре на берегу Мёза. Боурис поспешил вернуться назад в Брюссель девственность голого тела трубкозубец на дне веерами любимых гиацинтов в нильском иле.

— Неужели я хуже всех этих мерзких психопедов?

Вернувшись на поверхность довольно пофыркивая и похрюкивая.

— Я сотворю свой собственный миф, свою собственную Вселенскую!

Раздвинув ряску дородная фламандская нимфа.

— Милый, ты веришь тому, что Чартерис — мессия?

— Я верю в успех своего нового фильма! — рявкнул он и, схватив нимфу по-крокодильи, утащил ее на дно.


На следующий день отдохнувший и посвежевший Боурис уже несся к месту намечаемой катастрофы в компании со своим сценаристом де Граном, разразившимся целой речью об Учителе, что не мешало ему заниматься краниальными втираниями. О сладость терпкой горечавки!

— Дети, цветы и прочая муть меня не интересуют. Тебя послушать, так он ничем не отличается от всех этих безумцев. Ты что, так ничего и не узнал?

— Ну как же! Знаете этот собор Sacre Coeur?[18] Так вот. Арабы сбросили туда бомбу галлонов на пять — там такой туман стоит, что в двух шагах ничего не видно! Я было к нему подключился, но у него не логика, а сплошной логогриф — время застыло, а каждая четвертая доля отсутствует начисто! Ну, а сам этот гриф-логогриф боится свою иппокрену из виду потерять, она, конечно же, этого…

— Де Гран! Что это еще за жар-жаргон? Ну и послал же мне Бог помощничков! Давай-ка и об этой иппокрене.

Живот вперед.

— О которой из них?

— О той, которую он потерять боится, дурень! Ты с ней разговаривал?

— Она была одним из предметов нашего разговора, что позволяет мне судить о месте ее в этом мире.

— Godverdomme! Так пойди же в это место и приведи ее ко мне! Пригласи ее на ужин. От нее я узнаю всю подноготную этого, так сказать, Учителя! Запиши это себе в блокнот.

— Все уже записано, босс.

Горсть колес.

— Прекрасно. И еще — подкинь Кассию кокаина, — ребята себя вести будут порешительнее. Comprendez?[19]

И друг от друга — оба в паутине.

Все уже готово. Техники продолжали оглашать окрестности истошными своими криками, но смысла в криках этих уже не было, ибо все машины уже были оснащены аппаратурой и седоками-ездоками. Техники носились по площадке, перепроверяя самих себя — глаза в разные стороны. Четырехрядная автострада превратилась в дорогу с односторонним движением отсюда, туда торжественный выезд на легковых и грузовых катафалках, каталках смерти, стерильный народец будет ускоряться до той поры, пока его не станет. Сварной закат. Мир Боуриса.

Едва были закончены все приготовления, к Боурису подскочил его главный рекламный агент Рансевиль, в уголках рта застыла улыбка. Улыбка, улыбка, высуни рога.

— Неужели мы позволим им погибнуть? Это же садизм! Они такие же люди, как вы и я, просто они устроены по-другому. Почему вы считаете, что в фарфоровых головах не может быть мыслей! Фарфоровые мысли хрупкие и красивые, фарфоровые чувства, любовь, прозрачность, тонкость чистота!

— Пошел прочь, Рансевиль!

— Это несправедливо! Пожалей их, Николас, пожалей! У них так же, как и у нас с тобой, есть сердца, но только эти сердца сделаны из фарфора. Но ты не можешь не знать — пред лицом смерти все мы едины — какая в конце концов разница, из чего сделано сердце человека, если он уже мертв? Холодный фарфор смерти.

— Miljardenondedjuu! Мы этого и хотим — они должны казаться людьми, живыми и мертвыми! Иначе на черта они бы нам сдались, все эти куклы? Пшел вон, Рансевиль, и больше не приставай ко мне со своими дурацкими разговорами.

— Что они тебе сделали? За что ты их так, Николас?

Дрожащий голос.

Боурис, раздраженно отмахнувшись:

— Хорошо… Тогда послушай, что я тебе скажу. Я ненавижу кукол с детства, с той самой поры, как я увидел их в магазине, их презрение, их надменность. Они знали себе цену, я же был несчастным маленьким бродяжкой без единого гроша в кармане. Да, да — именно так и начиналась моя жизнь! Я был грязным подзаборником, моя мать была бедной фламандской крестьянкой! Когда я видел все это благолепие, пялившееся на меня с витрин магазинов, я чувствовал, что не я, а они созданы по образу Божию! Как я их ненавидел! Пусть же умрут они теперь, Рансевиль, — пусть они умрут вместо нас! Слышишь? Вместо нас с тобою!

— Твой кассовый вердикт… Весь презрение. Хорошо, Николас, будь по-твоему, но я попрошу твоего дозволения быть там вместе с ними. Я пристегну себя ремнями в красной «банши». Я буду рядом с ними — безгрешными, чистыми, холодными. Я хочу истечь кровью — ты понимаешь меня, Николас?

— Открытые рты со всех сторон, шаткие зубы подозрения. Боурис, на миг задержавшись, на сияющей своей вершине снисходя:

— Ох, Рансевиль, Рансевиль, по-моему, ты свихнулся… Насколько я понимаю, ты перестал верить в реальность смерти. Прямо как тот пьянчуга, что мирно дремлет, уткнувшись носом в лужу, о существовании которой он и не подозревает.

— Именно так! Как я могу умереть, если все эти куклы мертвы?


— Любое подобие смерти — это уже смерть, Рансевиль.

Дорога молча ожидала. Происходящее походило на открытие нового моста, который должен был соединить два континента, — оставалось затянуть пару болтов, но все ждали прибытия фоторепортеров, которые должны были запечатлеть это знаменательное событие.

И снова, разинув рты, все смотрят на него, на Боуриса, пусть объяснит нам, чем же смерть отличается от сна, а сон — от бодрствования и что это такое, не быть, не видеть, не чувствовать небытие фарфора и человечьей плоти, пусть объяснит нам.

Все та же вертолетная площадка, он занят съемкой центрального эпизода «Праздного трупа». Кассиус Клей Роберт-сон, черный, пытается запустить двигатель крохотной инвалидной коляски. Общий план. Белый в шикарном белом костюме бежит с немыслимой скоростью, за спиной его черные, как смоль, бараки, бежит прямо на камеру, руки в перчатках, предвкушает усладу убийства. Любийство. И вот опять явился человек, готовый умереть, во имя искусства жертвует собой. Глупый Рансевиль…

— Будь по-твоему, Рансевиль. В конце концов, кто я такой, чтобы тебя от этого отговаривать. Вот только для начала мы составим договор об ответственности сторон.

Рансевиль презрительно фыркнул.

— Со мною ничего не произойдет! Как говорит Учитель, с однозначностью давно пора покончить! Я верю в многомерность нашей жизни. Если ты убиваешь невинных, почему бы тебе не убить и меня? А-а, тебе и сказать-то мне в ответ нечего! Вот так-то! Да здравствует Чартерис!!!

Зеваки отшатнулись от него. Они шептались, они вздыхали, они стенали. Боурис стоял теперь в гордом одиночестве, сверкающая бронза голой головы. «Инвалидка» завелась и медленно тронулась с места. Но белый уже здесь, один удар ноги, и стекло осело, каблуки и локти, искореженная сталь. Работают разом две камеры: одна сверху над машиной, вторая установлена в кабине, испуганный Кассиус Клей, замедленная съемка. Поехали

— Мы будем держать тебя в фокусе!

Вместо прощального напутствия.

Рансевиль едва заметный кивок головы он все понял садится за руль старенькой «банши» они подобрали ее на стоянке возле Gare du Nord и перекрасили в красный цвет. Пятна краски на одежде и руках Рансевиля рядом чинно сидят куклы одеты с иголочки презрительно косятся на своего водителя. Кивают головами — все разом, вежливость бриттов арктический ветер.

— Отлично! Пора начинать!

Боурис.

— Все по местам — мы начинаем!

И ястребом по сторонам — кругом одни безумцы лишь он здоров один-одинешенек насвистывая тихонько тему из «Праздного трупа». Центр. Сигналы из Центра.


Раскинувшись в слезах, негромко Марта:

— Анджелин, ты никак не поймешь — мне твоя доля не нужна, просто до последнего времени у меня не было вообще ничего — я как дитя малое, все хандрила и хандрила, а потом пришел Отец и тут же разбудил все мои «Я» и освободил меня от моего ужасного супруга и этой жуткой тюрьмы с телевизорами и прочей мути, которая осталась где-то там…

Анджелин сидела на краю кушетки, стараясь не касаться Марты. Уныло голову повесив. За нею — Чартерис-голодарь.

— Я все понимаю: если ты прекратишь хныкать, ты мне еще больше будешь нравиться. Теперь послушай, что я тебе скажу, — мы жаждем одного, но мир устроен так, что это невозможно, и потому ты должна найти себе другого. Сегодня вечером группа, как и всегда, гуляет — пойди и ты ко всем, — там веселей и лучше.

— Неужели ты думаешь, что я стала бы спать с этим мерзким Руби? Свет вновь забрезжил предо мною, когда Учитель сказал: «Восстань же, дочь моя!»

— Милочка, выброси все это из головы! Кому-кому, а мне-то ты можешь этого не говорить! Я все понимаю — все эти чувства, что тебя переполняют, все эти вздохи и уловки — я все понимаю. Но на самом деле ты ему не нужна и никогда не была нужна — все, что он сделал, так это зашел в твой маленький домик, чтобы уже через минуту выйти оттуда вместе с тобой, — верно? Ты же после этого почему-то возомнила, что он принадлежит только тебе и больше никому!

— Ты действительно ничего не понимаешь… Это чувство слишком велико для того, чтобы оставаться простым чувством, — это уже религия! Та паутина, о которой он не устает твердить, она меня пленила, и для меня паук лишь он!

Полог пошел волнами, Анджелин взвилась и изо всех сил ударила Марту, завопив при этом:

— Как ты смеешь, дрянь! Найди себе другого! Он мой — я не отдам его тебе, бесстыдная блудница!

Разгневанная, она вышвырнула Марту вон из шатра и тут же заняла ее место на кушетке. В этот миг у входа показался де Гран — в руке пакет для Кассия. Она недвижно возлежала на скромном ложе, прислушиваясь к звукам далеких песен, пытаясь понять, что происходит с ней, с другими, они перешли из состояния, в котором вечно происходит не то, в другое состояние, где нам уже неважно, что именно происходит. И если я способна мыслить так ясно — стало быть, я и поныне в здравом уме, непонятно только одно: как мне вести себя с другими, ведь все поражены. Впрочем, тут уж действительно заранее ничего не известно, и она, возможно, понимает меня как никто… Птица-ткачик, вот как это называется, поклевывает ягодицы средь высоких шелковистых трав, колеблемых нежнейшими ветрами… Великий Колин, неуемный гений… А рядом я нагое. Нора любви, где ткачик вьет гнездо для Матушки Гусыни сыновья…

Сквозь дремоту ее возник — топорщатся усы — де Гран, посланник ночи.

— Простите — виделись намедни, я готовлю фильм, посвященный Учителю. Как приятно вновь оказаться рядом с вами.

— Я понимаю. Пройдет и это — произойдет и это. Реки!

— Как умно вы сказали! Я предвосхищаю нечто. Свое дитя оставив, стопы сюда направил — снимать шедевр, не больше и не меньше!

— Как тускло! И как знакомо… Вернись к оставленной тобою и боле не покидай ее, плотнись и уплотняйся, не искушай себя, не изнуряй, ведь твой искус — искусство. Ты же — гончий.

— Шеф нуждается в ваших сонетах, в вашем содействии, образ Учителя ему непонятен и поныне. Скромный ужин, если, конечно, вы не будете возражать, нежнейше просим!

И разом села, опустив голубенькую рубаху бонги на шее ожерельем, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Какой такой шеф?

— Ник Боурис, автор «Догоняя» и «Праздного трупа», направляется к пункту игрек, в коем он намеревается поведать публике о жизни супруга вашего в тонах сочувственных. Великий Ник Боурис, вы должны были слышать о нем.

— Он хочет сказать правду о Чартерисе? Я правильно поняла вас? О, Боже! Эти руны столь возвышенны, что не могут быть так просто развешены. Что Колин! Даже я шифровкою самой себе теперь кажусь, что неудобно… Он хочет истину обрести твой Боурис?

Испариной покрылась, он же рыбой задышал на берегу.

— Признаться, я смещен немало… Пардон — я знаю, что ответить! Мы делаем кино, не что-то иное, это совсем не евангелие с позволения сказать, скорее что-то прямо противоположное. Это будет его биография — понимаете?

— Вновь та же птица! Кино, говорите? И вы меня хотите отсюда к шефу?

Ногтями поскорей пригладить темных буйство волос.

— Фиат мой будет рад вам.

Византийский поклон.

Замерла пораженно.

— Вы за рулем? Я было решила, что и вы там у себя человек не последний. Выходит, я ошиблась?

Но нет. Студийная машина с водителем, все как положено, и тут же к ископаемому центру, рискуя жизнью.

Городские укрепления «банши» бойницы, за ними ухмыляющиеся трилобиты — память предков. Прямиком в логово ассасина, ему в лапы пока же затейливые тропки, посыпанные серым песком, когда-то по ним ходил сам Леопольд Второй. Набок головку свою и неярко дали океана серая темная щебенка насыпь унылой косой к горизонту и пенящиеся волны… Закрыть глаза и слушать шум волн вум шолн мешает шум мотора.

На восемь распадаясь звучаний. Тихое, лихое, унылое, постылое, милое, гневное, новое и непреходящее — таясь одно в другом к аурикулярным ее нервам. Скользят, скользят, грозя собой увлечь, заклокотало где-то зловеще, словно глотка зверя, и, в волосатую вцепившись де Грана руку, Анджелин вскричала:

— Они не оставят меня в покое — в здравом уме осталась лишь я, но они не оставят!

Он влажную руку свою обвил вокруг нее и тихо проблеял:

— Детка, астрал остается астралом, да только иной он теперь.

Огромные свои сложив крыла, тихонько взвыла и оказалась в страхосфере.


Черен поднялся Боурис, искрами сыпал, в маске лицо, в гиацинтах, росших в бассейне, лыс, словно жук, обликом евнух, придатки, однако, на месте. В зале соседней роскошный стол. Накрыт для нее.

— Позвольте мне вас почувствовать прежде.

— Мне не до чувств.

Анджелин даже здесь оставалась собою. Он предложил ей поплавать, когда же она отказалась, выбрался неторопливо из зелени вод и, тело свое обмотав полотенцем, направился к ней.

— Ну что ж, — тогда после обеда.

— Спасибо, я плавать вообще не умею.

— Ты брассом поплывешь, едва увидишь наших кукол. Гелиогабал, он за собою вел ее шутя, туда, где сто, она же смело серьезным тоном:

— Мне необходимо серьезно поговорить с вами о положении дел в нашем мире.

Вокруг непомерной залы он вел ее, стены в гиацинтах, то и дело останавливается возле щебечущих стаек — гости. Спертое дыхание покрытых пылью коралловых деревьев, хрупкие кристаллогмиты, мифология простейших — всюду одно и то же, мир древний и никогда реально не существовавший. Королларий о кораллах и кристаллах.

Фигмей — один из многих — с речью, что началась прославлением Боуриса, но тут же, воспарив, он речь повел о сталелитейной промышленности некоего неназванного государства, далее речь шла о Ван Гоге, женщине по имени Мария Брашендорф или Братцендорф, что после девятидневного заключения родила, но на весах безумия сие не отразилось, ибо обитатели атлантического побережья никогда не играли существенной роли в судьбах континента. Речь благополучно проистекла, и все воссели рядом с Анджелин, хозяин дома, его рука на левой груди ее под платьем многомерным.

Банкет начался. Появилось первое блюдо — горячая вода с плавающими в ней листиками непонятного растения (все прочие блюда, подававшиеся на этом банкете, также отличались необыкновенной текучестью, что было в те времена явлением обычным). У Джи молчали все, здесь говорили все. Все было живо, все кружило.

— И ведомый нам мир, — она ввернула, — себя уже утратил, еще пара месяцев, и он провалится в тартарары. Кто может, должен сохранять до лучших времен то, что он смог донесть до этих, иначе психоделические воды затопят все и вся, вы в вашем фильме должны другим сказать об этом, когда минует это время, мы вновь отстроим прежний мир.

— Нет, нет, нет! Я вижу все иначе. Пункт Игрек — точка поворота, от которой мы и будем совершать дальнейшее наше движение, никаких запретов, никаких комплексов, никакой техники и политики. Все это там — за поворотом. Твой муж — спаситель, ведущий нас прочь от всех этих дурацких стереотипов. Мы должны забыть все, иначе мы не сделаем и шага — верно? Так я себе это представляю.

— Звучит, конечно же, красиво, но только ерунда все это, чушь. Как выжить в мире, где не сеют и не пашут, но все хотят спокойной сытой жизни, будут миром править чума и голод, не разум — чума и голод.

— Ох, милая, кому ты это говоришь — я только рад буду, когда весь этот техносброд отбросит копыта, вся эта гнилая борзоазия, весь этот Запад, их будут хоронить в общих могилах — то-то бульдозерам работы будет от Манчестера до Мекленбурга, то-то радости.

— Вы меня поражаете, Боурис. Кто же тогда будет смотреть ваш эбос?

Кактус рождественский нарезан тонкими ломтиками — тошнотворно суккулентное блюдо.

— Я сам их буду созерцать. Для эго эго плод приносит свой — не так ли? Лишь для самого себя, для радости моей, для ублажения! После шестидесятых все «Я» мои ни на мгновение не прекращали источать декомпозит распада. Мир выгнил изнутри — ты понимаешь?

Глоток кислого gueuze-lambic.[20]

— Последняя фаза его разложения, при которой мы присутствуем, омерзительна.

— Многие из прежних зол действительно исчезли, но худшее живет и поныне.

Не ест, не пьет. Глаза вниз.

— Мы стали самими собой — это главное! Именно об этом говорит твой муж-мессия. Аутентичность — есть такое слово — тебе этого не понять.

Из-под полуприкрытых век гостевое шумливое пространство, ерзающие гости-автоматы, она своей сетчаткой их накрыла.

— Это они-то аутентичны?

С презрением.

Зубами заскрипел и зад свой к ней приблизил грузный.

— Ты зря считаешь себя иной, не тебе судить о них, ты такая же дура набитая, милая.

Слова сии прозвучали для нее откровением, онемев, пришли в движение травы. Колин говорил об автосне автопилотах души враги в одном дневном переходе из себя мартовские марши. Его больной кошмар куда здоровее сальной логики этого борова.

— Для чего вы меня сюда пригласили?

Сладковатый воннегут — царство клубней.

— Только не подумай, что ты привлекла меня своей грудью — у меня груди побольше твоих будут! Я хочу поговорить с тобой о твоем супруге. Насколько мне известно, у вас не все так гладко, как кажется вначале. Так по крайней мере мне доложили, вот я и решил тебя послушать.

— А если я не стану говорить об этом с вами?

Поднялись гости-автоматы и тут же исчезли в устьицах узорчатых стен, проемах, устроенных специально для подобных приемов, кругом гиацинты.

— В запасе у меня есть мультиспособ — ты будешь говорить, родная, сомнений в этом быть не может.

— Вы что — угрожаете мне?

Артишоковая терапия ее лицо напряжено он смотрит исподлобья злобно великий Боурис.

— Брось этот мототон и расскажи-ка мне о том убийстве, что совершил твой мотомуж на трассах графств центральных.

Перед камерой ее внутренней унылые окрестности увертливые.

— Кто кого искушает, вы меня или я вас — скажите? И вообще — о какой-такой невидности может идти речь в наше время? Я — это я и он — это он. Нам постоянно кто-то мешает, чья-то тень над нами, десант, вы знаете знаете тень что я имею в виду о мафии речь о ней самой вы работаете на них продатель грузный?

Желеобразная туша его внезапно окаменела и из губ тихой трубки:

— Не надо говорить об этом так громко иначе где-нибудь в заброшенной аллее ржавая машина без крови-смазки не узнана никем одна в заброшенной аллее.

Все звуки-джунгли разом отхлынули, грачи над головой кружатся. Птицетени.

Она стояла вновь в запущенном саду чертополох и травы запах сладкий ночной фиалки и крик матери Я тебя прибью если ты опять сюда раньше положенного времени явишься! Ни цвета ни плодов на терносливе кривые сухие ветви бурые наросты и искорки росы и за ветвями не новое ли там существо мелькнуло? Блохастая собака на шее красный галстук краса астрала рискоркиросы.

Уже и музыка гостинцем для гостей увлеченных гортанных извлечением звуков дуэт прощальный Боуриса взгляд и вот он уже на той стороне со всею бандой маракеша орды базарные хиппи де Гранапомаженный благоухающий все разом на нее на Анджелин.

— Куда-куда вы так? В театр теней?

— Идут! Идут! Они идут!

Ушли своды шкатулка захлопнулась ночи горящие взоры все на экран треск из динамиков свет 5 4 3 2 Один Раз Свет над серыми томами строки окон трасса и тут же матрасы спальни ужасная погода над городом неумолчное:

— Чартерис! Чартерис приехал!

Взято в скобки жаркое горожан на едином дыхании:

— Учитель!

Детей над головой тела воздымая к главному гаражу страны порыв язычники акцидентальной ориентации ежеминутно мутируя утрируя его заветы взвесь флагов и прочая и прочая и прочая.

Материал еще не редактировался. Временные и пространственные зияния, разрывы. Еще одна сцена — одевают доспехи машин — серые, алые, изумрудные, небесно-голубые. Сейчас произойдет колесование.

Манекены полны дурных предчувствий. Не мигая смотрят голубыми своими глазами прямо перед собой во тьму, что никогда еще не наполнялась светом голов каверны восковая спелость лиц грядет собиратель.

Взгляд сверху воронье кружит над хитросплетением дорог белое и черное два цвета черные угрюмые кварталы Брюсселя. Множество линий линии силовые линии демаркационные линии переменчивой геолатрии также линии сопротивления хронология отчет производится от некоей неведомой нам точки в будущем от центрального узла. Туда к узлу устремлены все мотоманекены. Еще несколько микросекунд — и время для них существовать перестанет, тенета разорвутся…

Со стороны Намюра первой в роскошном костюме госпожа Крэк приталенный пиджак цвета хаки миндаль нежнейший блузки и габардиновая умопомрачительная юбка с накладными карманами, широкополая шафрановая шляпка акрилан специально для автокатастроф и алые туфельки с острыми носами. В доме ее всегда прохладно, нет всей этой волосатой публики, всех этих грязных нонконформистов, поскольку она использует для этой цели новый Пластик цвета персика я ставлю туда песочные часы если надо вкрутую то переворачиваю и ставлю еще раз вы не представляете как это удобно при этом голова ваша вольна — Интервью взятое у госпожи Крэк незадолго до ее смерти.

— Да, да, — он мне кажется ребенком, знаете, бывают такие резвые дети. Лично я растеряла все свои силы, и от этого мне настолько легко, что я…

Закатив глаза, откидывается на спинку кресла. Сюрреалистическое солнце на подушке уходит в царство мерзкой тени.

Репортер лежит на капоте ее машины теперь микрофон ее супругу господин Серво Крэк одет с иголочки за рулем бронза лысого черепа с кривой усмешкой:

— Вы правы, мы привыкли бывать в местах не слишком известных вам простолюдинам у элиты, сами понимаете, свои тайны иначе одеться просто невозможно есть и еще одно важное условие стерильность этих мест ну а на заднем сиденье это вовсе не мой сын там двое — куколка и человек, который назвался Рансевилем. Моя супруга Истеректа Крэк питает к нему известную слабость что меня нисколько не удивляет мы с ней друзья иных отношений у нас не было и быть не может, поскольку я лишен того, что позволяет иметь их надеюсь я выразился достаточно понятно понимаете просто мне не хочется обсуждать эту проблему мне кажется что лучше поговорить о моде.

Наплыв. Стремительное движение трасса оживление в зале. Сейчас всех их не станет лоб в лоб супруги Крэк и их сыночек Крк камера на Рансевиля но тут к сожалению что-то ломается он кровь пролил зазря ее не видно. Кульминация фильма. Раскручивающаяся пружина негибкие куклы влипая в стены стремительно схлопывающихся салонов лица совершенно безмятежны последние наносекунды их жизни взвесь карт перчаток печенюшек конфетных коробок параболы возмущенных вещей…

Все.

Камера снова и снова на жертвах. Крупный план — осколки и ошметки. Боурис плачет в голос. Скорбь устрашившегося своими деяниями. Пора за стол.

Слезинки на его щеках. Наплыв. Слезинки. У них был гусь тогда она была совсем маленькой и мама полный таз воды поставила на землю потому что ему было жарко и он все плавал и плавал нырял то и дело и гоготал радостно а она сидела рядом вся мокрая и счастливая. Маленькая Анджела. Ощипаны широкие крыла их будет есть археоптерикс. Крыла забили но не улететь не улететь бедная птица мы тебя потом съели.


Она вернулась в запустенье их стоянки реклама «Стеллы Артуа» распад и запах гари, а посередь она. Окна домов улицы лица ее закрыты ставнями а по тротуарам мыслигуаны жмутся к стенам. В ментальном квартале от нее лужайка далекого лета помнит на ощупь райский сад где босоногой Ледой она и лебедь где в иле и взрастали или лилий.

Ночь тяжелела на глазах вбирая дождь дым одного клубился так же как и прежде гитарная струна и голос флейты боролись с одиночеством силы однако были равны и потому звучание не прерывалось горела желтая лампа вокруг которой мотыльками жались люди ночною исполняясь силой. О Фил щенята заскулили не спрашивай меня что было со мною на пустоши Кол. Лоск темных луж. Весталки забавляют себя крестиками-ноликами под сенью каменных дерев гетеры в гетрах тени ночь и сети. Кругом такой маразм осталось только залететь для полного счастья.

Все той же куклой непослушно ноги переставляя одна к другой и дальше к жестяному ложу холодное одеяло Чартериса нет и нет уже давно. Она присела на краешек кушетки и кряхтя разулась. Куда это он утопал? Бесплотный звук не дождь не лепет снега не вздох собаки лица ее коснулся и снова давешние гонки трасса грот наполнился куклами с голубыми глазами. А может, то крадется несносный Руби Даймонд?

В углу калачиком сопящим на разбитом кресле Марта.

— Шла бы ты спать!

— Мне жаба не дает!

— Что ты несешь! Ложись, говорю тебе!

— А как же жаба! Она все мое зерно повытаскает, а эти поганки, они такие скользкие, что…

— Да замолчишь ты когда-нибудь! Тебе все это привиделось!

Спи!

Уложила ее и прикрыв глаза тончайшим шелком век легла сама пустилась в путь босая Леда летняя поляна и лебедь нежно-нежно струны…


Так день за днем. Чартерис собирал огромные толпы и говорил с ними до бесконечности, не зная усталости, о сне забыв, паря на диковинных крылах своей фантазии. Голод в Бельгии, дурные вести из Германии, два дня, три дня. Он сидел с банкою фасоли, которую принесли ему верный Кассий и друг его Бадди Докр, рассеянно накалывая фасолинки на вилку и опуская их в рот, едва заметно улыбаясь, одним ухом слушая учеников своих, силящихся вернуть ему то, что даровал он им его учение.

Насытив себя, медленно поднялся и медленно пошел, обходя разговоров воронки своею сетью рыбин-мыслей извлекая из них сплетая сеть иную. Глад и мор сегодня все поджары он преподжар как потопает капитану разноречивость — направлений гнездо воронье их голов их невмонов. В прогулке сей была и известная умышленность — весенние ветра могли раздуть пожар в их душах попаляя ту малость которою они пока владели он желал им блага недвижных трое. суток или даже три недели своеобразный цирк для аборигенов что приносили им вино одежду и порою хлеб.

Недвижно Чартерис стоял, а ветер разметал его власы.

Кассий нежно, едва ли не поет:

— Учитель, сей вечер наш нам боле не придется влачить то жалкое отныне огни Брюсселя светят только нам фильм город на колени — и что это за город! Мы почву подготовили прекрасно здесь у вас уже сотни последователей. Дальше можно не ехать, вам будут рады здесь всегда ваш достославный Иерусалим навеки.

Порою не все говорил и он. Подумал про себя: «Я вижу. указатель поворот на Франкфурт и потому как только рассветет мы оставим это место в конце концов мы не бельгийцы. Как Кассий туп — неужели он не понимает, что остановка равносильна смерти? Не иначе он замыслил что-то. Он слеп «бедняга»».

Ни Кассий, ни Анджелин не привыкли жить в присутствии истины, о Бадди и говорить нечего. Он прикрыл глаза и увидел перед собою свирепых кроманьонцев, охотящихся на неповоротливых неандертальцев — они загоняли их и тут же убивали, — но не ненависть и не природная жестокость тому причиной, просто так уж устроен мир. Не открывая глаз, он произнес: «Допсиходелики должны покинуть наши пещеры — долины принадлежат нам и никому боле.

— Пещеры? Да в нашем распоряжении целый город будет, Учитель! — заорал слепой Кассий. Он, как и прежде, ничего не понял, но были здесь и те, кто видел: слово его быстро разнеслось повсюду волнами мысли и под цитру запело. Слово.

Оставив учеников, он вернулся под колышащийся свод в свой полудом, где Анджелин спиной сидела к свету.

— После фильма ты тронемся, об этом говорит все.

Молчит, не поднимает глаз.

— Открой себя всем ветрам на свете, и тогда тебя понесет в нужную сторону. Наш выбор состоит только в этом, слышишь?

И тут же эхом рев мотора — один, другой, множество машин разом, гарь, синеватый дымок. Машины оживают.

Не поднимает глаз молчит.

— Ты ведь просто убегаешь, Колин, — ты ведь просто не хочешь посмотреть в глаза истине, ты от себя самого бежишь — скажешь не так? Это нельзя назвать правильным решением — ты делаешь все это потому, что прекрасно знаешь: все что, я сказала тебе о Кассии и прочих, это правда, а тебе хотелось бы, чтобы все было иначе!

— После этого фильма, после всей этой лести нам не остается ничего иного, как двинуться в путь не раздумывая.

Порывшись в карманах, достал спички и полуприкурил полупотухшую сигару, на плечах старая драная меховая куртка.

Она измученней, чем он, ему в лицо:

— Да это же он сделал, Кол! Он! А тебе я смотрю все равно. Тебе говорят о мафии а ты этого словно и не слышишь. Из-за него Марта погибла, а ты ведешь себя так, словно этого не понимаешь! Ты ведешь себя так, словно другие люди тебя не волнуют, есть они или нет их, тебе все равно! Тебе лишь бы ехать!

Сквозь трещину в стене недвижно смотрит. Люди в трансе.

— Здесь ловить нам нечего, берем мой фильм и вперед! Откроем для себя все города на свете! Почему ты не танцуешь, Анджелин?

— Фил, Роббинс, теперь еще и Марта — если и дальше так пойдет, скоро ты один останешься! А может быть, на очереди ты, а, Кол?

— Сигара отказывалась гореть. Он швырнул ее в угол и направился к провалу древнего проема.

— Энджи, ты жуткая зануда, ты живешь вчерашним днем! Марта могла накачаться чем-то не тем, случается и такая вещь, как передозировка, — в твоем возрасте такие вещи надо знать. И еще. Просто так это никогда не бывает. Латентная смерть — так это называется, она отправилась туда, куда и хотела. Это, конечно, же скверно, но что с этим можно поделать — судьба есть судьба. Мы старались сделать все от нас зависящее, но это было уже не в наших силах — ты понимаешь?

Лежит недвижно, бездыханна, холодна, недвижно.

— Она мне совсем не безразлична, чтоб ты знал! Я ведь могла помочь ей тогда, когда она стала нести всю эту чушь о холодных жабах и поганках, а я поступила так же, как и все остальные, я ее отпустила, я ей позволила уйти, она у меня на глазах уходила! После этой гадости, этого фильма, который сегодня покажут всем, я стала иначе относиться к смерти, я теперь чувствую ее, вижу! Ее много здесь много!

Смежив брови.

— Не надо так горячиться. Уж лучше бы ты танцевала, Анджелин, всем было бы лучше. Я думаю, тебе ехать вместе. с нами не следует, уж оставайся со своим Боурисом здесь, в Брюсселе, ему это будет приятно.

Она ринулась к нему и, одною рукой обняв его за шею, стала гладить другою рукой его бороду, волосы, уши.

— Нет, нет, — я в этом каменном мешке и минуты лишней не останусь! И еще — я должна быть рядом с тобой! Ты нужен мне, Кол! Сжалься надо мной, не гони меня!

— Тебе ль понять Успенского, женщина!

— Я пойму все, что надо, я стану такою же, как ты, и все остальное — я буду танцевать!

Он отшатнулся, весь уже движение.

— Зачем ты мне? Моя харизма не связана с тобой!

— Ну зачем ты так, милый!

Сквозь мрак его души, пытаясь разглядеть его большое «Я», что тут же от нее.

— Мы должны быть сильными!

— Колин, ты не сможешь без меня! Тебе нужно, чтобы рядом с тобой был какой-нибудь обычный нормальный человек — не хиппи, — понимаешь?

Глаза ее наполнились слезами. Птица.

— Я нужна тебе, Колин!

— Это в прошлом. Послушай!

И палец поднял. Голос Руби Даймонда. Руби чувствителен к вибрациям — ловит с потока.

Кто сильнее всех на свете?

Кто сильнее всех на свете?

Кто сильнее всех на свете?

— Это дети!

— Это дети???

Все правильно.

Еще один голос. «Они немы, они не мы там жили…» Рев моторов и цитры звуки, от которых сводят зубы, пухлые девицы кружатся в танце.

— Мне нужно многое, — хмыкнул в ответ.


Есть они не просили, одевались они во что придется, но паутинки крепли день ото дня. Все, что давалось им, меняли на драгоценный флюид, хранимый ими в канистрах и кастрюлях под сиденьями своих автомобилей, запас, эквивалент расстояния доступного — кто оставался без золотистого сего флюида, оставался позади, безнадежно отставал, вяз в пространстве убогих своих мыслей.

К вечеру рычащее стадо автомобилей двинулось к изъеденным временем стенам собора Sacre Coeur и городскому центру, где на каждом шпице сидело по недвижной игуане. Первым на красной «банши» ехал Учитель. Машину ему подарили его брюссельские ученики, на заднем же ее сиденье сидела скорбно Анджелин. Вослед за «банши», гикая, неистовое племя.

Так сознание его перевалило из одного дня в другой, незначительные флуктуации в руках, опять баранка, и это значит, что поток образов сливается в невыразимую реальность, теряющую себя ежесекундно, чтобы тут же обресть себя в чем-то ином или, быть может, в том же, это неизвестно, ибо все сливается, взаимопроникает. Так выглядят эти тенета, их слишком много, смыслом обладает лишь их целокупность, все прочее фрагмент, что в силу своей произвольности неприложим к реальному течению вещей. Приятный свежий бриз чужого внимания — странная компания около, инвалидки, негр лежит прямо на земле, а над ним белый в странном костюме делает с черным что-то совсем уж нехорошее, здесь же совершенно голый толстяк, череп выкрашен, пестрый, кричит зычное что-то, ликует.

Одновременно голый толстяк плывет по озеру огня.

Одновременно голый толстяк занимается любовью с нагою лысою куклой размером с человека.

Одновременно мы видим, что кукла эта Анджелин, поводит плечами.

Одновременно замечаем трещину, идущую через все лицо, из которой сыпется что-то, похожее на мел.

Однако. Он резко обернулся и посмотрел на Анджелин. Поймав испуганный его взгляд, она легко рукой плеча его коснулась — мать и дитя.

— Длинной линии нашей краткий отрезок и только.

Улыбается.

Река сама в себе втекая перерождений индолопоклонники безбрежность бытия и я.

Вереница лиц за окнами — немо но явно — надежда и голод.

Она говорит:

— Радуются так, словно это не дождь, словно это ты все начал.

Кассий, он тут же гневно взглянув на нее, господину:

— О, бапу, они любят тебя, бапу! Пока колесо вращается, они будут с тобою!


Дети Брюсселя впалые щеки в стаю собравшись волков бегут за машиной — ликуют одни другие глумятся мешают движению. Дерутся. Драка пожаром степным разом всюду в полумиле от Гран-Плас пробка дальше ехать некуда безумные толпы. Водилы в слезах но никто не поможет им вся полиция занята гоняет коров на немецкой границе.

В конце концов музыкантам из «Тонической кинематики» удалось выбраться из своих автомобилей и взгромоздить на крышу одного из них свою инфразвуковую установку.

Низкие частоты заставили толпу содрогнуться и вздрогнув она отшатнулась раздалась в стороны руки подняв умоляя выключить страшное это. Колонна благополучно добралась до Гран-Плас на ходу распевая песни безумствуя предвосхищая.

В Гран-Плас огромный пластиковый экран — пластиковые кубы перед зданием ратуши. Напротив возле Hotel de Ville[21] импровизированная трибуна платформа в центре которой восседает бронзоволикий Боурис. Туда же поднялся и Учитель.

Так они встретились двое великих и Бапу понимал что зычно ликовавший могуч и живуч необычайно великий травматург и ордопед. Народ возликовал с такою силой что им не оставалось ничего иного как его подбодрить. Гурджиев и компания. Мессия.


Студеный ветер откуда-то сверху, лепестки закружили. Гигантское полотнище полога напиталось водой колышется тяжело растяжки на сталагмитах шпилей. В лучах рассветного солнца сверкание вод небесных многотонное скопище дождинок. Грузно колышется и вдруг от края сверкающим водопадом неподалеку от «Тонической Кинематики» галактики ламп погасают. Несколько факелов и фонарик пока не вспыхивает костер сияющий конус пахнущий машинным маслом.

Морок Европы.

И снова драка поют с обеих сторон одна из машин уже на боку трибуна на колесах ораторов хищные роторы.

Цветные слайды все взгляды на экран повсюду огоньки риферов нервозность спадает распадается оттенки краски дельфтская голубизна мертвенная серость муаровый янтарь персидская бирюза синева глаз зелень авокадо желтизна желчи краснота крайней плоти топаз ослиной мочи арктическое сверкание чернота Китая пекинская лаванда зелень гангрены оливы синева синяков бледность пейота сероватый налет цивилизации.

Безумное скопище полчищ. Брюссельские хляби.


Последние надрывные аккорды. Блекнущие краски. И это уже утро. Низменные пространства изнемогших павших живым ковром все прочие — певцы танцоры дружелюбцы жмутся к темным закоулкам отчаяние тщится свое сокрыть ползут кто куда.

Тогда только Боурис тяжело сверзился с платформы в мирный расплав акватории и сказал ему Учитель слово:

— Ты — художник в лабиринты скитаний наших добро пожаловать! Во многомерности найдется место всем! Как этот фильм чудесен как верно передан дух все так — моя жизнь мои мысли невыразимость мироощущения спонтанцев!

И повернул к нему Боурис лысую свою голову и затряс рассветными щеками:

— Вы глупые godverdomme болваны-наркоманы вам кроме вашего собственного безумного мирка ничего не нужно вам наплевать на то что происходит вокруг вас! Ты говоришь что ты потрясен моим шедевром? Ха! Этот идиот эта скотина де Гран должен был привезти сюда коробки с фильмом но он скот совершенно забыл об этом! Мой шедевр мой «Пункт Игрек» так и остался там на студии! Его никто не видел потому что его здесь не показывали!

— Ну что ты! Его все видели! На этом самом экране все и происходило!

Боурис застонал.

— Бог его знает, что вы там видели — это могло быть чем угодно, но только это был не мой фильм! Все! Я себя заморю, я себя запорю, замурую, но я больше не буду снимать! О антисмерть!

Анджелин ехидно захихикала.


Чартерис схватил Боуриса за шиворот и показал на площадь омытую утренним серым светом на объятые пламенем янтарным покосившиеся башенки.

— Ты в трансмутацию не веришь в чудесное преображение! Твоя допотопная лира наконец-таки исполнилась огня! Все то что ты хотел овеществить осуществилось! Отныне ты мой запасной воспламенитель, Боурис, мой черный вихрь сметающий старье кружащий смерчем нас уносящий ввысь искусствоиспытатель!

Он засмеялся и запрыгал надеясь так взболтать осадок ночи.

Боурис размыв слезами мир захныкал:

— Ты глупопотам — твои несчастные приверженцы подожгли наш город! Всему конец! Мой бледный мой любимый город — он весь в огне! Bruxelles! Bruxelles!

Яд сочился через поры асфальта он жег его изнутри и Боурис вдруг увидел себя в огненном море он занимался любовью с лысою куклой Ангиной из трещины в лице ее ссыпались мысли. Он был куда забоуристее себя но был самим собой самим собою.


Он метнулся вовнутрь в каменное чрево ощерившееся черными клыками мраморных львов и тут же оказался в маленькой комнатке возле писсуара казуар понесся назад и приметив фигуру человечью за плечо схватил ее и простонал:

— Я страшно волен — страшно неизлечимо волен! Скорей всего сейчас он говорит с самим собою. Хотя кто

знает? Вполне возможно его здесь нет и никогда не было.

Чартерис здесь ни при чем. Всему причиной подлое кувейство Запад рухнул ему уже не встать не сбыться так и сгорит в огне собственных страстей.

Теперь он стоял на самом краю бассейна разглядывая гиацинты.

— Кассий что же ты за болван! Кто этот пироманихейский балаган сюда притащил? — Ты! Ты думал разбогатеть на этом, скотина! Прометей! Тебе это так не пройдет — я тебя этими вот руками придушу!

Он грузным своим телом повел но черный Кассий под ноги бросившись Боурису столкнул его в бассейн эпикурейца. Они боролись на дне его к восторгу пираний и карпов и Кассий черный таки умудрился улизнуть. В руке держал он тонкий нож.

Вынырнул Боурис и захрапел и заревел как раненый морж.

Кассий же тем временем уже несся по дымным лестницам искал прибежища.


С платформы шаткой Чартерис взирал на рой.

Анджелин схватила его за руку.

— Учитель, идем отсюда! Сейчас здесь будет Везувий! Идем! Разверни свою Кундалини, Колин!

Очарованный стоял он созерцая судороги исхода столетий камнепады глетчеры мансард стиснутых корчи строений Он оттолкнул ее от себя.

— Колин, это ты у нас несгораемый! Все остальные — нет! Подумай о нас, Колин!


Высокие окна старинные тяжелые гардины пламя гудит огненные смерчи повсюду шипение и треск чаши наполнены пеплом

У Анджелин припадок кричит ей кажется что горит Лондон бьет Чартериса по щекам снова и снова

На радужке своей он видит граффити пылающего ее гнева за спиной ее языки пламени цветущими кактусами стремительно несется грузовик лицо ее покойного супруга он: хотел чтобы она замолчала она ничем не отличается от всех этих неандертальцев ее не пробудить нет допсиходелики неисправимы вражье племя. Она хочет его смерти.

Мир рушится на лице его красные всполохи играют неистовые ярые он пал он опален огнем неистовствующих толп. И охнув осел на краю помоста лежит теперь уже в глазах скорбь. Она потащила его негибкое тело подальше от края растирает теребит послушай, Кол, послушай меня, Кол, ты бы лучше сейчас не лежал тут слишком жарко. Мать и негибкое дитя.

Сел и сквозь зубы еле ворочая языком:

— Ты — все мои альтернативы!

Анджелин зарыдала. Мой хороший!

И тут же откуда ни возьмись Бадди Докр и Руби и Билл и Грета.

— Боурис, — пробормотал еле слышно Учитель. — Мы должны спасти Боуриса!


Руби. Низко склонившись к ней шепчет:

— Пора бы сменить передачу. Энджи, с чего ты взяла что ты ему нужна ты же знаешь мою машину — верно? Я ведь не просто так я ведь еще до того как ты с Филом познакомилась уже…

Она завела всегдашнюю свою песнь о том что она недостойна его и вообще она недостойна мужчин и лучше ей не жить чем жить так как она живет сейчас но тут же он обнял ее и она замолчала. Тут уже и другие вернулись Чартерно схватил ее за руку и задышал. Наверное злится.

Самость его к этому времени вновь вернулась на трон ночные его похождения закончились анархия изжила себя совершенно. Он стал для них всем потому что они нуждались в земном короле в этом фальшивом мире все фальшиво только король может спасти положение но это должен быть настоящий король ясное дело.

Бадди сунул ему рифер. Чартерис сделал пару затяжек и передал его дальше.

Прежде чем совершить настоящее чудо, ты должен потерять себя в мире чудесного. По темным аллеям черные собаки с галстуками огня с воем. Пандемия огня черный дым по небу пылающие расселины брюссельских улиц на крышах гости крылатые свинцовые твари — будем знакомы! Будем знакомы. Мы здесь такие же гости.


ГЛАДКИЕ ТРАЕКТОРИИ | Босиком в голове | Чудесное в цифрах