home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 2

Охота в Эонхо

Этой ночью Рису опять приснился Мост-через-Бесконечность.

Ажурное творение из звенящего звездного серебра, пронзающее пространства и бездны, которые не с чем сравнивать и почти невозможно вообразить. Как и в прошлые два раза, эмоции, сопутствующие этой картинке, по своей силе не уступали жерновам, способным стереть в порошок и не такую мелочь, как сознание мальчишки, заблудившегося в лабиринте сновидений. Сначала – бешеное торжество: он все-таки это сделал, прорвался, ушел (от чего или от кого?), потом – беспредельная цепенящая тоска: это навсегда, обратного пути нет. Как только истерзанный кусок плоти, который совсем недавно был его телом, умрет окончательно, последняя ниточка оборвется, и он останется здесь навечно, вмороженный в пустоты Бесконечности. Он тонул в беспросветных водах этой тоски, и когда его наконец-то выбрасывало в явь, в холодную комнату с переливчатыми стенами, тюфяком в углу и пасмурным небом за окном, всхлипывал от облегчения.

Вначале это серебряное диво ему понравилось: во-первых, красотища, во-вторых, во сне он уходил по Мосту оттуда, где с ним должно было произойти что-то нехорошее, и по этому поводу радовался. А потом осознал – уже ничего не переиграть, тогда и нахлынула душераздирающая тоска.

В следующий раз Рис понял, что Мост всецело принадлежит ему: он его не то построил, не то сплел из звездных лучей и зачарованных нитей звездного серебра. Высшая магия, между прочим, и ему бы возгордиться, а он опять сорвался в омут леденящей тоски.

А сегодня он увидел у подножия Моста хрустальный гроб.

Рис помотал головой, надеясь вытряхнуть клочья приснившегося серебряного кошмара. Нашарив под тюфяком обломок гребня, расчесал волосы. Если убрать их назад, он чувствовал себя до противного уязвимым, а так – словно залег в траве, между тобой и врагами – путаница стеблей… Он понимал, что это иллюзия, и все равно падающие на лицо космы обеспечивали ему толику уверенности в себе.

Надо выйти в город и раздобыть что-нибудь съестное. В крайнем случае завернуть на хазу к нижнереченским, только не затягивать с кормежкой, пока не накатило. После прошлого «наката» он очнулся в незнакомом грязном подвале, возле кучки окровавленных перьев и косточек. Похоже, при жизни это было голубем. Рис боялся, что однажды таким же образом сожрет человека, он ведь во время «накатов» себя не контролирует.

Несмотря на три года учебы в Школе Магов (а он усвоил там гораздо больше, чем думали преподаватели – по крайней мере, из теории, это практика ему не давалась хоть убей), Рис никак не мог определить, что с ним творится.

По телу проходит короткая мощная судорога, и вслед за этим окружающий мир выцветает, звуки и запахи усиливаются, расслаиваясь на множество оттенков, поле зрения сужается, зато все удивительно резкое и отчетливое. В голове не держится больше одной мысли, да и та бьется на периферии, но при этом он всегда точно знает, что надо сделать: убежать, догнать, затаиться, схватить – и все в этом роде.

Рис понятия не имел, как он в такие моменты выглядит. Надо бы хоть однажды посмотреться в зеркало, но беда в том, что думать об этом он мог до или после, а во время «наката» зеркала его не интересовали. Только еда или спасение шкуры, все остальное побоку.

Первая догадка – оборотень, но концы не сходятся: у оборотней жесткая привязка к фазам луны, времени суток, определенному сигналу либо к чему-нибудь еще в этом роде, а у него «накаты» случаются в результате затянувшейся голодовки или с очень большого перепуга. Кроме того, оборотень после возвращения в человеческий облик остается нагишом, а Рис за собой такого не наблюдал. Правда, есть ведь чародеи-перевертыши, те перекидываются туда и обратно вместе со всем, что на них надето, но это высочайший уровень, и они полностью контролируют процесс.

Впервые это случилось шесть лет назад, когда наставники в школе поняли, что толку из Риса не выйдет, и, пожалев выбросить на улицу, отдали его Сарабтенам.

Лучше бы сразу на улицу. В конечном счете он все равно там оказался, но перед этим его едва не замучили до смерти.

Сарабтены принадлежали к числу тех обеспеченных и респектабельных горожан, которых принято называть «фундаментом, на коем зиждется нерушимое благосостояние ругардийского общества». Глава семейства – работник банка «Златотвердь», образцовый исполнитель на службе и суровый домашний деспот, но до второй его ипостаси никому нет дела: мой дом – моя крепость. Госпожа Сарабтен – добродетельная хозяйка, умеющая и властному супругу угодить, и произвести впечатление приятной дамы. Трое детишек, сызмальства приучаемых к беспрекословному послушанию.

Зачем же Сарабтенам понадобился приемыш непонятного роду-племени, хотя с двумя дочками и младшим сыном хлопот по горло (несмотря на строгое воспитание, те нет-нет да и огорчали родителей шалостями)?

Прежде всего, это одобрялось общественным мнением. Мода на сироток, охватившая столицу примерно два десятилетия тому назад, оказалась такой же стойкой, как на полезный для здоровья шоколадный напиток или на рийских певчих птиц. Усыновители предпочитали маленьких чужестранцев: тут и экзотика, и вдобавок оно безопасней, чем тащить к себе домой кого-нибудь вроде шпанят из Ференцевой банды. Тех сперва еще надо поймать, а когда поймаешь, сам не рад будешь.

Кастелян Школы Магов продал Сарабтенам десятилетнего Риса в качестве «ребенка, привезенного из-за моря, тихого и трогательно большеглазого, как маленький эльф» – самое то. Ну, не сказать, чтобы официально продал, по ругардийским законам ребенок не может быть предметом купли-продажи, однако получил за свое посредничество кругленькую сумму.

После этой удовлетворившей обе стороны сделки Рис превратился в Ристобия Сарабтена. Ненадолго.

На новом месте ему сразу не понравилось.

Вторая причина, почему Сарабтены взяли приемыша – им хотелось отучить своих детей от выкрутасов, и для этого требовался живой пример. Усыновленный мальчик. Если он будет послушным, прилежным, почтительным, наследников можно припугнуть: вас, поросят неблагодарных, на улицу выгоним, живите там, как хотите, а его будем любить, как родного. Если он окажется негодником – нещадно наказывать, опять же для демонстрации: вот что вас ждет в следующий раз, если не возьметесь за ум.

С первых минут своего пребывания в этом доме Рис как будто провалился в ледяную прорубь. Он дрожал и не мог успокоиться, не верил ласковым словам, не делал, что говорили, испуганно огрызался, так что дальше события развивались по второму сценарию. Ради устрашения юных Сарабтенов глава семейства заставлял его часами стоять на коленях на рассыпанном по полу горохе и загонял ему под ногти тупые иголки, а потом начал мастерить в подвале дыбу, но довести дело до конца не успел. На Риса, уже почти свихнувшегося от боли и страха, в первый раз «накатило».

Близился вечер, он сидел взаперти в своей коморке и мог думать только о том, что скоро вернется домой его палач, как вдруг тело скрутило судорогой, стены поплыли, приглушенные сумерками цвета еще сильнее поблекли, но очертания предметов стали более резкими, а звуки – непривычно богатыми, он начал различать малейшие шорохи. Дальнейшее Рис помнил смутно. Когда щелкнул в замке ключ и дверь открылась – рванулся с места, оттолкнул Сарабтена, скатился по лестнице, выпрыгнул в открытое окно на первом этаже и бросился бежать.

Где его носило после этого, он не знал. Пришел в себя только ночью, в пыльной бело-голубой комнате на восьмом этаже необитаемой сонной хоромины в незнакомой части города. С момента его бегства из дома Сарабтенов прошло несколько часов.

Одно он помнил точно: в школе за ним ничего похожего не водилось. Уж наставники бы заметили, и тогда бы его не продали кому попало, а оставили для изучения.

Видимо, эти «накаты» и есть то самое проклятие, о котором говорила жрица Лухинь Двуликой. Уж не из-за них ли Риса увезли из города Танцующих Огней? Убивать пожалели, просто взяли и отправили подальше, вполне себе правдоподобно.

Порой его беспокоила мысль: а что, если город Танцующих Огней находится вовсе не в Сонхи? Ну, то есть, в другом мире, которых бесчисленное множество… И его сюда запихнули, чтобы он наверняка не нашел дороги обратно?

Рис давно бы уже решил, что так оно и есть, если бы не знал то, что известно и каждому дураку, и каждому умнику: Сонхи никаким образом не сообщается с другими мирами. Абсолютно и безнадежно. Ни единой щелки не осталось. С тех пор как Страж Сонхийский покончил с собой, в самом мироздании что-то заклинило, и Врата Перехода больше не открываются. Можно отворить Врата Хаоса, однако это для кого угодно верная гибель.

За последнюю тысячу лет вырваться отсюда сумел только Тейзург, но это, во-первых, был Тейзург, получеловек-полудемон, один из могущественнейших чародеев, каких можно по пальцам перечесть, а во-вторых, он ведь во время той роковой заварушки пытался спасти Хальнора. Быть может, это был его единственный за всю жизнь добропорядочный поступок, но факт остается фактом, и Тейзургу это зачлось – обреченный на медленное угасание мир Сонхи выпустил его на свободу. Рису такая милость не светит.

Как обычно, утро он начал с упражнений. Прыжки, кувырки, отжимания, боевые движения. Кидание ножа в рассохшийся деревянный щит высотой в человеческий рост – приволок с улицы, еле затащил, надрываясь, на восьмой этаж, да еще и ладонь занозил.

Топот и звуки ударов отзывались эхом в гулкой пустоте просторного пыльного помещения. Рис не делал себе поблажек, даже если накануне выматывался или в животе урчало от голода. Чтобы убить Гонбера, надо тренироваться. До него многие пробовали, и где они теперь? Наверное, тренировались недостаточно… Внутренний голос порой принимался нашептывать, что для убийства ему вполне хватит когтей и клыков, но Рис заставлял его заткнуться и продолжал свои занятия.

В кармане со вчерашнего дня лежал ломтик черствого хлеба. Можно сгрызть на ходу. Он зашнуровал башмаки, набросил курку, взлохматил волосы, чтобы погуще падали на лицо, и вышел на лестницу. Обычно он съезжал вниз по перилам – они широкие и гладкие, непонятно из чего: похоже и на полированное дерево, и на крашеное стекло, но ни то, ни другое. В сонных домах многое сделано из материалов, каких в природе не существует. Впрочем, «сделано» – не то слово. Все это появилось в готовом виде. Прорвалось в реальность Сонхи из Страны Сновидений, пробилось на свет, словно ростки городской травы, взламывающие мостовую.

Сонные дома на Риса не покушались, как будто соблюдали неписаный договор. Ни лифты, ни железная нежить ни разу не пытались его убить, не говоря о менее агрессивных предметах. Возможно, причина крылась в том, что они ему нравились – вызывали не страх и не оторопь, а теплое чувство с примесью щемящей тоски? В этих причудливых хороминах он чувствовал себя, как дома – ну, и они вели себя с ним, как нормальное человеческое жилье.

Они напоминали ему дома в городе Танцующих Огней. Там тоже все это есть, но там все хорошее, правильное. Лифты, например, не подстерегают добычу, коварно притаившись в толще стен, а перевозят с этажа на этаж тех, кому лень ходить по лестницам, и худшее, что может случиться с пассажирами – это если лифт застрянет. Железная нежить – не хищники, а прислуга, что-то вроде механических часов или заводных кукол, только гораздо сложнее.

Когда он рассказал об этом Ференцу, тот сощурился, вдумчиво помолчал и авторитетным тоном заявил, что Рис плетет небылицы, в жизни так не бывает. Где ж это видано, чтобы железная нежить кому-то служила, если ее даже маги не могут подчинить? Или чтобы лифты не охотились на людей? Эти плотоядные монстры только и ждут случая кем-нибудь закусить, а то Рис никогда не видел останки тех, из кого они высосали все соки, а после выплюнули ненужное, словно косточку от вишни!

Первым делом он отправился на площадь Потерянных Зонтиков. Иногда там можно подзаработать. Эонхо – город громадный, хаотичный и неприветливый к чужакам, заблудиться в нем проще, чем в дремучем лесу, поэтому приезжие нередко нанимают провожатых, а тех можно найти на этой самой площади, расположенной неподалеку от порта и Львиных ворот. Суета, всплески и колючие клубки чужих эмоций, многоязыкий галдеж, здесь не то что зонтик – голову потеряешь.

Рис остановился под одной из арок щербатой каменной галереи, отгораживающей это столпотворение от улицы Менял. Позиция такая, что при необходимости легко можно исчезнуть – так он и делал, если замечал, что к нему кто-нибудь направляется, а потом появлялся под другой аркой. Он сам выберет, к кому подойти.

Толкущийся тут народ делился на несколько категорий. Приезжие, которым надо снять недорогое жилье. Те, кто хочет нанять провожатого для прогулки по Эонхо. Небогатые горожане, пришедшие сюда в поисках квартирантов. Предлагающие свои услуги провожатые разной степени потрепанности, от опустившихся выпивох до обходительных и напористых ловкачей. Лоточники. Воры. Проповедники, зазывающие в свои храмы. Кургузы, сиречь городская стража.

Риса интересовали те, кому нужен провожатый, но таких сегодня было немного, и среди них не нашлось никого подходящего, поэтому он побрел прочь по улице Рыбьих Костей, мимо обветшалых контор, снаружи похожих на притоны, и лавок с грязными вывесками. Нет так нет, не очень-то и надеялся.

Город он знал лучше многих коренных эонхийцев и вдобавок мог предложить кое-что особенное, для искателей острых ощущений: посещение сонных хоромин, которые считаются смертельно опасными – в его присутствии те вели себя, как самая заурядная недвижимость. Он мог бы на этом неплохо зарабатывать – если бы только потенциальные клиенты правильно его понимали!

Один Безглазый Вышивальщик знает, почему у этих господ что-то в мозгах безнадежно переклинивает, когда к ним подходит хрупкое длинноволосое существо и предлагает негромким голосом ознакомительную прогулку по Эонхо. Во всяком случае, слышится им совсем не то, что Рис имеет в виду. Если б не его способность мгновенно улавливать намерения окружающих и так же мгновенно смываться при наличии угрозы, он бы в первый же раз угодил в неприятности.

Убедившись после нескольких эпизодов, что это не случайность, а закономерность, он начал выбирать клиентов крайне придирчиво. Какое-нибудь семейство с детишками или чета пожилых фермеров – то, что надо, однако сегодня таких не было, а связываться с теми, кто может усмотреть в его предложении несуществующие намеки, Рис не собирался.

Череда закопченных кирпичных строений, за арками подворотен громоздятся пестрые кучи. Квартал выгорел еще два года назад, отстраивать его не стали, и с тех пор сюда тащат мусор со всей округи, в особенности с находящегося по соседству Имбирного рынка. Крыс там, наверное, видимо-невидимо. Интересно, тысячи две наберется или все-таки меньше?.. И с какой радости ему понадобилось забивать себе голову такими дурацкими вопросами… Хотя он ведь отлично понимал, с какой: чтобы не думать о хрустальном гробе.

Сплетенный из серебряных кружев Мост-через-Бесконечность выходил из этого гроба. Тот стоял в комнате, которую Рис как следует не рассмотрел (она приснилась нечетко, без подробностей), и сразу было видно, что с ним все неправильно.

Во-первых, хрустальный гроб должен иметь форму кристалла особой огранки, иначе какой от него толк? А здесь и пропорции не соблюдены, и углы скругленные… Впрочем, взгляд едва зацепился за эти несуразности – настолько страшным было то, что находилось внутри.

В хрустальном гробу должен лежать человек, не живой и не мертвый, погруженный в зачарованный сон. А в этой штуке… Человек там и лежал, но что с ним творилось! Кроме него, там было кое-что еще: кошмарная паутина оплетала его с головы до ног, наполовину металлическая, наполовину стеклянная, тонюсенькие прозрачные трубки полны крови, ярко-алой либо темной, венозной, и вся эта жуть пульсирует, поблескивает… Вдобавок на лице сидит какая-то дрянь, похожая на паука, ее спинка вздымается и опускается, как будто дышит. Она причем еще и на привязи… Или нет, это не привязь, что-то вовсе непонятное: два гибких гофрированных щупальца соединяют мерно вздыхающую пакость с утолщением в стенке неправильного гроба.

Человек весь в кровоподтеках, местами из пор сочатся капельки крови, вокруг закрытых глаз чернеют фингалы (дышащий паук вцепился в нижнюю часть лица, так что глаза остались на виду, и потемневшие веки время от времени подрагивают). На груди, поверх сердца, устроилась еще одна неведомая тварь, вонзившая под кожу тонкие лапки. И последняя ужасающая деталь: в голову вросло множество стеклянистых корешков, одни кровавые, другие бесцветные – если приглядеться, видно, что по ним тоже циркулируют жидкости. Спутанные, слипшиеся от крови волосы по сравнению с этими плотоядными побегами выглядят совсем безжизненно.

Видимо, это жертвоприношение. Человека принесли в жертву, чтобы появился Мост-через-Бесконечность. И не имеет значения, что лица не рассмотреть. Рис и так понял, кто лежит в хрустальном гробу. Сразу понял, незачем делать вид, будто для него это загадка… Ладно, хватит, это же всего-навсего страшный сон, а Имбирный рынок – за следующим поворотом.

Несколько рядов двухэтажных галерей под черепичными крышами всех оттенков коричневого, на карнизах сидят голуби. Пряности, канфа, сушеные травы, шоколад, амулеты, зелья, ликеры, украшения из бронзы и серебра. Это старая часть рынка, а дальше начинаются дощатые ряды со всем вперемежку. Там можно разжиться чем-нибудь съестным. Лишь бы за шкирку не сцапали.

Смех смехом, но у Риса это самое уязвимое место. Если схватят за руку, он вывернется. Если за волосы – лягнет каблуком или врежет локтем. А когда хватали за шиворот, он в первый момент цепенел. Потом приходил в себя и начинал вырываться, но в иных переделках счет идет на секунды, и он боялся, что однажды из-за этого по-крупному влипнет. Причем с ним так было всегда, сколько себя помнил. Наверное, тоже какое-то заклятие или сглаз.

Под ногами хлюпала грязная жижа. Вокруг толкались, ругались, торговались, зазывали. Гибкий и быстрый, Рис привычно маневрировал в рыночной давке, озираясь в поисках пищи. Уязвимый загривок прикрывают волосы – это хорошо, и на глаза падают волосы – тоже хорошо, как будто крадешься в травяных зарослях.

На дощатом прилавке пироги с капустой. Нельзя. У женщины, которая их продает, каждый грош на счету: купить младшему молока, справить старшему башмаки – прежние стали маловаты, да еще заплатить домовладельцу… Рис проскользнул мимо, как тень, ничего не тронув.

Копченые колбасы. Тоже нельзя. Продает их наемная работница, которой придется расплачиваться за потерю из своего кармана, и она это примет, как еще один удар, как повод для новой горькой обиды. Рис не хотел быть причиной таких переживаний и опять прошел мимо.

А здесь – пироги с рыбой. Можно! Мужику, который их привез, на все наплевать с высокой башни. Он не считал их, ему бы поскорей сбыть товар с рук – не важно, с прибылью или в убыток, а после засесть в трактире, и пусть жена ругается, сколько влезет. А нечего было посылать человека на рынок, в то время как человек собирался выпить с приятелями! Не для того он на этой скопидомке женился.

Схватив большой румяный пирог, Рис юркнул в толпу. На ходу завернул добычу в припасенную тряпку, сунул за пазуху. На сегодня он жратвой обеспечен.

Он бессовестно врал, когда говорил нижнереченским, что умрет страшной смертью, как только от его воровства кому-то станет плохо. Это была отмазка. Не объяснять же правду, если заранее ясно, что тебя не поймут. Он не хотел, чтобы из-за него кто-то страдал, но разве растолкуешь это Ференцу Берде и другим пацанам из банды? Ференц и так считает его психом, а после такого откровения сразу побежит за смирительной рубашкой.

Общаясь с нижнереченскими, Рис держал дистанцию и пользовался их гостеприимством, только если голодал или замерзал и больше деваться было некуда. Они его принимали почти как своего… Точнее, им очень хотелось сделать его своим и извлечь из этого побольше выгоды, но он же видел, сколько мелких и крупных бед они причиняют тем, кого обкрадывают.

Все дело в магическом зрении. Ему достаточно сосредоточиться на человеке или на любой вещи, чтобы возникла призрачная цепочка вероятностей, и он забирал у других только то, что никаких плохих цепочек за собой не потянет.

Пропажа, которой не заметят. Или пропажа, о которой не пожалеют. Такие варианты всегда можно найти, хоть и приходится ради этого побегать по городу, погруженному в холодное серое марево сумасшедших снов и недобрых страстей.

За рынком – Веселая площадь в хороводе трактиров, цирюлен и чайных, размалеванных во все цвета радуги. Пусть штукатурка грязноватая, в потеках и пятнах, и краски выцвели, а настроение все равно карнавальное. Здесь выступают кукольники, жонглеры, песнопевцы, плясуньи, акробаты, но для них еще рано, и пока никого не видно, кроме старика с лютней.

Устроившись на перевернутом ящике под линяло-голубой стеной, тот перебирал струны и слегка простуженным баритоном пел о Хальноре Проклятом. Прохожие кидали монетки в поставленную рядом жестяную миску. Даже если накидают мало, барда все равно ждет тарелка бесплатного супа в любом из окрестных трактиров, как велит закон и обычай.

Рис уселся на другой ящик, отдохнуть и послушать. Это была не самая драматичная часть истории, до Марнейи еще не дошло. В песне рассказывалось о том, как родители отдали Хальнора к Унбарху в ученики, и он всех поражал своими способностями, а Тейзург однажды увидел его и решил украсть и напал в демоническом облике на школу Унбарха, но после грандиозной драки убрался ни с чем.

Завершалась песня зазывным куплетом, не имеющим отношения к древней трагедии:

Эй, вы, если не уснули —

Все, кому нужны кастрюли,

Приходите в лавку Хривы,

Что на близлежащем рынке!

Видимо, упомянутый Хрива за это приплачивал исполнителю.

– Хочешь есть?

Рис, проникшийся грустным настроением, не сразу понял, что вопрос адресован ему.

– Ага. Спасибо.

Старик нашарил в облезлой суме и протянул ему сваренную в мундире картофелину, потом начал звать в помощники:

– Голос у меня уж не тот, того и гляди весь выйдет, пора кого-нибудь взять. Я буду играть, а ты петь. Потихоньку и сам научишься, пальцы у тебя тонкие, в самый раз для лютни. С пустым брюхом не останешься!

– Я не могу петь. Совсем. У меня для этого голоса нет.

– А ну-ка, попробуй! Прибедняешься небось, потому что не уверен в себе, с молодыми оно часто бывает.

Рис продемонстрировал, как он поет, и бард вынужден был признать, что это и впрямь не голос, а хрип полузадушенной кошки.

– Эх, жалко… Лицо-то у тебя выразительное, поэтическое, если б еще и петь умел, никто не прошел бы мимо.

Рис об этом не жалел: у него другое предназначение, он должен стать не песнопевцем, а убийцей.

Убить Живодера. Если закрыть глаза, в бездонном и грязном городском лабиринте тот будет выглядеть, как черная клякса, подвижная, хищная, жадная до телесной и душевной боли. «Клякса» не испытывает ни злости, ни ненависти, ни обиды, только постоянный голод. Насытившись, она ненадолго становится равнодушной, а потом ей опять хочется есть. Тут все ясно, примитивная цепочка «голод – насыщение – голод», Рис не мог разобраться в другом: от «кляксы» отходит в разные стороны множество пульсирующих канатов, цепочек и нитей, соединяющих ее с другими обитателями Эонхо, причем с течением времени этих связок все больше и больше. Похоже на какой-то непонятный обмен. Что это значит?

Знаний, полученных за три года в Школе Магов, для решения задачи не хватало, но вполне может оказаться, что для окончательного уничтожения «кляксы» понадобится оборвать все нити до единой. Говорят, охотники за наградами уже несколько раз убивали Гонбера, а тот после оживал и убивал их. Рис собирался прикончить его наверняка.

Старик отхлебнул из помятой фляжки в матерчатом чехле, прочистил горло и снова запел. Ему не терпелось пообедать по-настоящему, в натопленном трактирном зале, поэтому он пропустил несколько эпизодов и сразу перешел к развязке. Рис поднялся с ящика. Дальше будет про Марнейю, он не хотел об этом слушать.

О том, как обреченный город охватило пламя, как стекленел от нещадного жара песок, занесенный на улицы из Подлунной пустыни, раскалывались каменные колонны, сгорали заживо люди и животные… На этом месте Рис всегда ревел, как маленький. Самым страшным и несправедливым было то, что Хальнор так и не смог их защитить. Да, он дрался за Марнейю, пока не упал, израненный и оглушенный, на мокрую от крови землю, но это никого не спасло.

Рис сглотнул горький комок и зашагал быстрее, вскоре голос старого барда рассеялся в уличном шуме. Чавканье слякоти под ногами, скрип экипажей, цоканье копыт, хлопанье дверей, ругань… У него зато есть пирог с рыбой! И Марнейя сгорела не вчера, а тысячу лет назад, эта история давным-давно превратилась в грустную сказку, и если он будет каждый раз, услышав эту сказку, хлюпать носом и смаргивать слезинки, убийцы из него не получится. Профессиональные убийцы не плачут.

Это соображение помогло успокоиться: если Рис собирается сделать то, что не под силу опытным головорезам, прежде всего он должен научиться держать себя в руках.

Впереди, за незатейливыми кирпичными постройками мещанского квартала, переливался под пасмурным небом красивый и опасный мираж. То есть для кого опасный, а для кого самое лучшее на свете убежище.

Через жилой квартал надо проскочить побыстрее, для бродяг-одиночек вроде него это гиблое местечко.

На узких тротуарах валялись гниющие овощные очистки, за мутноватыми кухонными стеклами топорщились зеленые перья лука, на вторых и третьих этажах под оконными карнизами болтались исклеванные птицами колбаски – приношения Харнанве, Псу Весенней Бури. Ветер их слегка покачивал, на зависть выбравшимся на крыши кошкам. Не в пример давно и безнадежно спятившему Псу Зимней Бури, Харнанва охотно принимал дары и не кружил с сумасшедшим тоскливым воем над человеческими городами, не сдирал своими страшными когтями черепицу с крыш, чтобы после гонять и швырять ее вместе с вихрями колючего снега. Это безумного Дохрау задабривать бесполезно, хоть целый кабаний окорок за окошко повесь, а с его братцами поладить можно.

Ага, все-таки нарвался. Трое юношей пятнадцати-шестнадцати лет – сверстники Риса, в отличие от него на зависть откормленные.

Так и свербит кому-нибудь навалять, но в глубине души каждый трусит: или, не ровен час, тебя самого отдубасят, или придется после развлекухи откупаться от кургузов и судей – родители, скрепя сердце, деньги выложат, а по возвращении домой выпорют, как еще никогда не пороли, деньги-то кровные, нажитые… Поэтому к кому попало цепляться нельзя, однако сейчас подвернулось то, что надо: худющий парнишка, бедно одетый, однозначно из городской голытьбы. Напинать такому, пока ничего не стащил – святое дело.

Они стояли поперек мостовой и ухмылялись.

– Эй, ты! Чего здесь понадобилось?

Ну и придурки. Кто сказал, что он станет с ними разговаривать?

Рис ринулся вперед и, очутившись перед противниками, первому сделал подсечку, тут же крутанулся на месте, ударил второго локтем под дых и, продолжая движение, кулаком в подбородок. Спасибо, нижнереченские научили. Сразу отскочил, пнул по заднице третьего, нагнувшегося за гнилой картофелиной, тот упал на четвереньки в помойно-снежную кашу.

А теперь – рвать когти. Он не настолько силен, чтобы вырубить одним ударом здорового парня. Сейчас растерявшиеся от молниеносного нападения враги опомнятся и погонятся. Мимо просвистел камень, но до убежища рукой подать: впереди пасмурно сверкает, отражая облачное небо, сонная хоромина в несколько этажей.

Перебравшись через кучи мусора и обломки деревянной беседки, снесенной на исходе зимы прорвавшимся в реальность миражом, Рис взбежал по ступенькам. Две половинки двери из голубовато-сизого, как речная вода, стекла разошлись в стороны, открывая проход.

– Стой, дурак! – завопил позади кто-то из троицы, неожиданно для самого себя пожалев улизнувшую жертву. – Не лезь туда!

Рис шагнул внутрь, в зал с ковровым полом, створки за спиной закрылись. Тепло, вот здорово. Хорошо бы тут еще и вода нашлась.

Пятна засохшей крови, поначалу он принял их за части коричневого узора из кругов и треугольников. Значит, кто-то из домопроходцев здесь уже побывал, но наружу так и не выбрался.

Скоро Рис понял, что ему сказочно повезло. На последнем этаже он увидел ящик с горящими цветными бусинками и картинкой: чашка посреди россыпи блестящих коричневых зерен. Это даже лучше, чем такой же ящик с горячей и холодной водой. Вспомнить бы только, до какой надписи нужно дотронуться, чтобы получить канфу с молоком и сахаром. В своих снах про город Танцующих Огней он запросто читал все эти надписи, а наяву не умел, но, кажется, четвертая сверху… Ага, угадал. В нише появилась белая квадратная чашка с маленькой ручкой, из трубки сверху полился ароматный напиток. Чашку можно унести с собой и продать, они ценятся: с виду как фарфоровые, но не бьются, и хвататься за них не горячо – даже если налить кипятка, сама посудина останется чуть тепленькой.

Ференц однажды спросил, не хочет ли Рис стать домопроходцем. Нет, не хочет. Во-первых, придется иметь дело с магами, а он не собирается с ними связываться. Нечего было продавать его Сарабтенам. И к тому же «накаты»: если маги об этом узнают, его песенка спета – сцапают и начнут исследовать, это будет не лучше, чем попасть в руки к Гонберу.

Во-вторых, кто знает: вдруг, если Рис согласится превратить это в ремесло, волшебство закончится, и он больше не сможет заходить в любую сонную хоромину, словно к себе домой? В сказках сплошь и рядом так бывает, и не зря же говорят, что сказка ложь, да в ней намек.

Когда ему снился город Танцующих Огней, там нередко попадались похожие зеркальные дома. И там было столько всего интересного… В этих снах Рис видел себя то трусливым пацаненком, то подростком, как сейчас, то взрослым – крутющим воином-чародеем. А самое главное, он там был не одинок. Живые мама с папой. И друзья – настоящие, которые не бросят и не подведут. И самая лучшая на свете девушка. Да, если свести все воедино, это была целая жизнь, долгая, хорошая, с множеством событий, и Рису снились ее отдельные кусочки вразброс.

Может быть, эта жизнь должна была ему достаться, если бы его не увезли из города Танцующих Огней?

Два связующих звена между снами и явью.

Первое, там присутствовал человек, с которым Рис совершенно точно был знаком. Где и при каких обстоятельствах они сталкивались раньше – это он забыл, да и вспоминать не хотел. Тогда случилось что-то ужасное. Такое, что лучше умереть, чем пережить это еще раз, пусть даже мысленно. Во сне Рис не мог рассмотреть лицо того человека, отчетливыми были только глаза. Или даже не сами глаза, а взгляд. Если они когда-нибудь встретятся, этот взгляд он узнает сразу.

Впечатление, упорно цепляющееся за край, где заканчивается память и начинаются туманные дали неопределенности: человек из снов пытался его убить. Этот самый взгляд, усмешка, издевательское прощальное подмигивание – и короткий взблеск брошенного ножа. Убийце что-то помешало, клинок не долетел до цели, поэтому Рис остался жив. Где?.. И когда?.. Беда в том, что он себя помнил, начиная со Школы Магов в Эонхо, а что с ним было раньше – это спросите у кого-нибудь другого.

А второе связующее звено – Ренарна из легендарной дюжины, защитившей Темхейский перевал от полчищ ухмыров из ущелий Западной Явады.

Ренарна была самым горьким его разочарованием. Когда он впервые о ней услышал, сердце екнуло: это же наверняка воительница из города Танцующих Огней, одна из самых близких его друзей в той, снящейся жизни. С чего он взял? Вообще-то, оно само собой взялось, и он с ходу поверил, как маленький, а потом, опять же как маленький, чуть не разревелся, словно ему подсунули пустую обертку вместо конфеты.

Эта история произошла на второй год его пребывания в школе. Вместе с двумя старшими учениками его отрядили на хозяйственные работы к одной из столичных магичек. Тех, за чье обучение никто не платил, сплошь и рядом использовали в качестве домашней прислуги.

Благородная госпожа Венуста Лурлемот не была злой фурией, но ее педантичность, аккуратность и привычка к систематизации смахивала на легкое помешательство, поэтому загоняла она их так, что у всех троих ум заплетался за разум. Госпожа Венуста ждала в гости подругу детства – госпожу Ренарну, да-да, ту самую, поэтому чтобы все тут блестело, и чтобы коврики лежали по линеечке, и чтобы шторы висели складочка к складочке, и обувь в прихожей стояла не кое-как, а красиво, иначе хозяйке дома будет стыдно перед гостьей, и она оставит малолетних магов-прислужников без сладкого на ужин.

Школярам к этому времени было наплевать на сладкое, лишь бы поскорее унести отсюда ноги, один Рис потрясенно распахнул глаза: Ренарна придет сюда, он увидит ее не во сне, а наяву? Она ведь тоже из города Танцующих Огней! По крайней мере, она там бывала, и можно будет спросить, где этот город находится, как туда попасть… Он с удвоенным рвением принялся за работу, не обращая внимания на подтрунивания старших учеников, а потом наступил вечер, он наконец-то ее увидел – и отшатнулся, как от оплеухи, ошеломленный и обманутый.

Она же выглядит не так, как в его снах! В отличие от обладателя взгляда, которого нипочем не рассмотришь, она ему снилась, как настоящая. Неужели он с самого начала ошибался? Да, в городе Танцующих Огней ее зовут вовсе не Ренарна, как-то иначе, но можно ведь называться другими именами, однако что касается внешности… Рис стоял столбом посреди прихожей и глядел на знаменитую воительницу, глотая слезы. Не такая, совсем не такая! У нее должны быть другие черты лица, другие волосы, глаза другого цвета… Сам виноват. Он ведь много раз слышал песни и баллады, посвященные Рен по прозвищу Тигровая Челка, там описано в подробностях, как она выглядит. Слышал, но пропускал мимо ушей. Сам себя заморочил, и обижаться не на кого.

Едва удостоив взглядом вытаращившихся мальчишек, воительница обнялась с Венустой, и они прошли во внутренние покои, из-за тяжелых бархатных пологов доносились затихающие голоса:

– Мне бы первым делом пожрать. Я прямо из порта, сошла на берег – сразу мордобой, как на заказ. Аппетит зверский.

– Сначала примешь ванну. Ты потная и грязная после драки, а на корабле наверняка с матросами обжималась… В таком виде за стол не садятся.

– Не с матросами, а с помощником капитана. И после драки я грязнее не стала, не меня же били, это я их. Вен, не будь занудой, дай хоть чего-нибудь перекусить перед ванной!

– Перед купанием не едят, это не полезно для организма…

Тем же вечером учеников отослали обратно в школу. Не оправдали доверия: и складки на шторах оказались несимметричными, и расстояние между стульями в столовой неодинаковое, с погрешностью почти в дюйм, да еще в коридоре на изразцовом подоконнике валялась дохлая муха! Госпоже Венусте больше не нужны такие помощники.

Уже после, став старше, Рис понял, что дал маху. Подумаешь, не та внешность… Сам он в этих снах тоже выглядит не так, как на самом деле. Мало ли, кто в каком виде снится? Тем вечером в прихожей у Венусты он допустил непростительную ошибку: перепутал видимость и суть. Поделом его все-таки исключили из Школы Магов.

Рыбный пирог и сладкая канфа с молоком – королевский обед. Дожевывая последний кусок, Рис неожиданно вспомнил о жрице Лухинь Двуликой с улицы Босых Гадалок. Старушка сказала, что он проклят. Стоит поговорить с ней еще, чтобы узнать об этом побольше.

Лухинь не злая, не из тех, кому нужны кровавые жертвы. Это богиня перемен, богиня прошлого и будущего, богиня времени. От проклятия неплохо бы избавиться, иначе «накаты» рано или поздно доведут его до беды. Достаточно, чтобы кто-нибудь подсмотрел, что с ним в это время творится, и неприятностей не миновать.

Может, заодно удастся и о принцессе что-нибудь выспросить? Рис не мог разобраться, почему она внушила ему такой панический ужас. Или, возможно, сработали охранные чары, которые берегут ее от всего на свете, в том числе от поползновений мелких воришек вроде них с Ференцем?

Сонный дом он покинул, когда за окнами начало темнеть. Отогревшийся, сытый, с чашкой в кармане. Те придурки, которые за ним погнались, давно ушли, но он все равно сразу бросился бежать, чтобы не нарваться на других таких же.

Лавка диковинок на улице Масок все еще не закрылась. За чашку заплатили вполовину меньше, чем Рис рассчитывал, но все равно выручка.

До улицы Босых Гадалок он добрался уже в потемках. Чем ближе подходил, тем больше становилось не по себе. Свет масляных фонарей казался тоскливым, как вой потерявшейся собаки, а черные в золотых бликах лужи смахивали на ловушки: наступишь в эту водицу – сразу провалишься с головой и больше не вынырнешь.

Фонари и лужи тут ни при чем. Что-то не в порядке там, куда он идет.

Вот и дом, в котором он побывал в прошлый раз вместе с Ференцем. Ни одно окно не светится. Напротив, немного наискось, дом старой жрицы, тоже кромешная темнота.

Рис долго стучал и в ту, и в другую дверь, хотя и понимал, что это бесполезно. И дрожь его колотила вовсе не от холода.

– Померли они, – объяснила выглянувшая на шум соседка. – Сначала Леркавия, за ней Хия. Чего тебе надо?

– Кто их убил?

Пришлось повторить вопрос, женщина с первого раза не расслышала.

– Да не было никакого разбоя, мертвых нашли – Хию на кухне возле плиты, Леркавию на лестнице. А с чего они вдруг преставились, одному Вышивальщику Судеб ведомо… Ступай отсюда.

Словно испугавшись, что невзначай сболтнула лишнее, она попятилась и захлопнула дверь.

Неподалеку находился целый квартал сонных хоромин. Проверенное убежище, там до тебя никто не доберется. Рис долго не мог сомкнуть глаз и мелко дрожал, свернувшись на матрасе, похожем на громадный пласт белой пастилы.

Он знал: Леркавия и Хия умерли из-за него.


К обеду плотники перестали стучать молотками и начали конопатить щели. Густой приторно-терпкий запах смолы дерева лиджи растекался над берегом, впитывался в одежду и волосы.

Зря старались. Не потому зря, что ничего не получится, а потому, что незачем. Лиузама могла бы пуститься в плавание по морю хоть в дырявом корыте, все равно не утонет.

Нанятые в Мизе мастера о таком дорогом заказе даже мечтать не смели, но причина их усердия крылась не только в этом: за время упадка Ивархо руки истосковались по работе.

Гаян и Лиум сидели в тени наспех сколоченного навеса, под тентом из куска парусины. В стороне, над костром, жарилась на вертеле обвалянная в специях рыбина.

– Я решила, как поступлю с Верхними Перлами. Я их прокляну, чтоб вовек не было там ни счастья, ни достатка. Ты слыхал о Башне Проклятий в Кариштоме? Если кого-то проклясть с той башни, все сполна сбудется, и ни один маг ничего супротив не сможет. Только сперва надо принести магам-сторожам богатые дары, но я-то не поскуплюсь, возьму с собой полный сундук золотых монет и драгоценных каменьев! Небось довольны останутся.

Ни о чем не может думать, кроме своей мести. Если б Гаян был таким, как она… сейчас он был бы не Гаяном – неприхотливым бродягой без прошлого, а совсем другим человеком. Или, вероятнее, не человеком, а трупом.

В Лиузаме угадывался стальной стержень, спрятанный под рыхлой и неуклюжей оболочкой. Цель – найти пропавшего брата, расквитаться с Верхними Перлами, и она будет пробиваться к своим целям сквозь любые преграды, как бы наивно и печально ни смотрели на мир ее небесно-голубые глаза. А у Гаяна давным-давно нет стержня. Когда-то был, но его разломали на мелкие кусочки.

– Расскажи о себе. Кто такой, из каких мест… Я же ничего про тебя не знаю.

Вопрос настолько впопад, что Гаян вздрогнул.

– В моей жизни не было ничего такого, о чем стоит говорить.

Чуть не произнес «ничего интересного», но что-то помешало соврать. Постороннему слушателю его история показалась бы весьма интересной, хоть за деньги перед публикой выступай, отбивая хлеб у сказителей.

– Это нехорошо. Ты обо мне много всего знаешь, а я о тебе – нет. Или, может, ты беглый каторжник, вор?

– Хуже вора. Говорят же, что простота хуже воровства.

– Ты похож не на простака, а на мужчину, который себе на уме. Я тебя немного боюсь.

«Я тебя тоже немного боюсь, Морская Госпожа».

После недолгих размышлений Гаян капитулировал. Ознакомить ее со своей биографией в общих чертах, без имен и подробностей, это снимет лишние вопросы, а то еще неизвестно, к чему приведет недосказанность. К тому, например, что в Эонхо с Лиузамы станется кого-нибудь нанять, чтобы установить его личность. И ведь установят, что самое смешное!

– Когда-то я был восемнадцатилетним идеалистом. Родители рано умерли, и я остался один на один с прабабкой…

– Кем-кем ты был?

– Наивным щенком. Прабабка относилась ко мне прохладно, хотя я в то время ее любил. Она была моей опекуншей. Имущество нашей семьи, связи, влияние, обязательства – все это у нее под контролем, причем при жизни родителей картина была та же самая. Прабабка давно все прибрала к рукам и держится, как за свое, но я по ряду причин не захотел с этим смириться.

– Ты из благородных, верно?

– Вроде того. Как ты догадалась?

– Закер так думает, – простодушно объяснила Лиузама.

«Вот как… Пожалуй, в Эонхо лучше не отрицать, что я принадлежу к дворянскому сословию. Из захудалого рода, все распродано с молотка за долги, славное имя вслух не называю, чтобы лишний раз не позорить. В Ругарде таких индивидов пруд пруди».

– Во мне взыграла гордость, я начал совать нос в прабабкины дела и настаивать на своих правах, поскольку формально все принадлежало мне. Решил отстранить ее от дел, чтобы самостоятельно разобраться со всем хозяйством, но плетью обуха не перешибешь, и в результате разобрались со мной.

– Эта злая старушка выгнала тебя из дома? – с сочувствием предположила Лиум.

«Если б я только намекнул, кто такая «злая старушка», и кем был твой покорный слуга, и на что он замахнулся… Наверное, тогда бы ты смотрела на меня не с жалостью, а с одобрением. Но хоть я и ринулся в бой с азартом щенка, атакующего груженную дровами подводу, изменить ничего не смог. С изъявлениями признательности, пожалуйста, не ко мне».

– Не просто выгнала. Меня заставили подписать официальный отказ от любых притязаний. На тот момент убивать меня прабабке было не с руки, но она позаботилась о том, чтобы я не захотел вернуться домой и повторить попытку. По ее приказу меня спровадили подальше, до границы с Саргафом, и всю дорогу угрожали, что я покойник, если вернусь в Эонхо и примусь за старое.

– И ты уступил?

– Иначе меня бы прикончили.

«Как прикончили моих друзей и тех, кто так или иначе нас поддерживал. Все, на что меня хватило – это гордо швырнуть прабабкин кошель под ноги ее доверенному мерзавцу, который отвечал за мое выдворение из Ругарды. Тоже дурацкий жест: никому, кроме меня, от этого хуже не стало».

– А что случилось дальше?

– Я болтался по приграничному краю и с переменным успехом пытался зарабатывать на жизнь. Выяснилось, что оружием я владею не ахти как, и никто не горел желанием взять меня в охрану, зато умение писать и считать оказалось востребованным, я стал писарем у зажиточного скотовода. Так прошло около года, а потом в те края занесло одну воительницу…

«Неловко вспоминать, но познакомились мы при еще каких романтических обстоятельствах: Рен отбила меня вкупе с хозяйским добром у шайки разбойников на большой дороге. Она завалила двоих. Еще одного, самого хилого, худо-бедно вырубил я, иначе впору бы сквозь землю от стыда провалиться. Четвертый удрал. После чего благородная героиня и спасенный юноша отправились в усадьбу, и хозяин на радостях нанял Ренарну разобраться со скотокрадами. Я начал набиваться в помощники, она неожиданно согласилась, и когда заказ был выполнен – мое участие заключалось в том, что я путался у Рен под ногами, – в Саргаф мы поехали вместе. Это, пожалуй, самый светлый отрезок моей жизни… Лучше детства, лучше всего остального».

– Ей нужен был оруженосец, и на эту роль я годился: содержать в порядке оружие умел с отроческих лет, ухаживать за лошадьми научился, пока батрачил у скотовода. За то время, что мы с ней были вместе, я освоил множество полезных вещей, стал неплохим бойцом… Потом мы расстались.

«Рен сказала, что я больше не мальчик, и мне пора отправляться в самостоятельное плавание. Я не хотел прощаться, но она была непреклонна. Ни за что не потерпит рядом с собой мужчину, который будет претендовать на главенствующую роль. Повернется и уйдет. И опять подберет какого-нибудь жалкого юнца, будет о нем заботиться, поможет стать сильным, а после все повторится по новому кругу. Идеальная старшая сестра… Быть мужней женой она категорически не хочет и всегда уходит вовремя. Вначале меня, брошенного, поедом ела обида, но со временем я оценил то, что сделала Рен: вернула мне веру в собственные силы. Это по крупному счету важнее, чем выяснение отношений между мальчиками и девочками, хотя в ту пору я так не думал».

– После школы у той воительницы я подался в наемные охранники. Бродяжил по свету, побывал в кажлыцких степях, там и получил нынешнее имя. На Ивархо приплыл за своей любовью. Певичка из театра. Она уверяла, что любит меня, и на тот момент говорила правду, но моменты меняются, и чувства, соответственно, тоже, а я, как обычно, поумнел слишком поздно.

– А мне бы Кеви найти… – вздохнула Лиузама после паузы, умиротворенной и затяжной, как растекшийся над берегом смолистый аромат, смешанный с запахом специй и шкворчащей над огнем рыбы.

Можно надеяться, услышанного ей хватит, и больше она не будет приставать с расспросами.

Со второй попытки поднявшись на ноги, Лиум вперевалку подошла к костру, перевернула вертел и снова грузно уселась на охапку высохших водорослей. С движениями у нее все еще обстояло неважно, в особенности с координацией. Удивляться нечему, ведь последние десять лет она прожила, то ли прилепившись к рифу, словно морской анемон, то ли ползая по темному илистому дну, как морская звезда.

– Скажи-ка, ты много повидал страшного? По-настоящему, чтобы все поджилки затряслись?

– Случалось.

– Я вот однажды видела истинный ужас, и совсем близко. Сама не знаю, как не обмочилась и не поседела, но вовек того страха не забуду.

Сейчас Лиум наконец-то расскажет о своей подводной жизни! Гаян весь превратился во внимание – пусть он давно уже не страдал излишним любопытством, мимо такой редкости не пройдешь – однако продолжение его разочаровало.

– Мама тогда скинула с перепугу. Если б они нам на глаза не показались, небось доносила бы до девяти месяцев, и он бы рос не таким тощеньким и слабеньким, кровиночка бедная…

– Кто – они? – перебил Гаян, заопасавшись новой истерики.

– Болотные псы Тейзурга. Вот уж страх так страх!

Любопытство, пренебрежительно махнув пушистым хвостом, направилось было к своей норе, но при упоминании о легендарных тварях развернулось и замерло в охотничьей стойке.

– Ты их видела?

– О чем и толкую. Мы тогда бежали от солдат герцога в Лежеду, на заповедное зачарованное болото, где всегда стоит теплынь. Зачем супостаты за нами погнались, никому не ведомо. Небось Вышивальщик сослепу ткнул своей иголкой не туда, куда нужно. Право слово, не было у нас ничего ценного, ни золота, ни волшебных вещей, за какими стоит гоняться в охотку. Нас пугнули – мы похватали свои пожитки и пошли, а они давай нас преследовать. Может, все потому, что вел их Гонбер Живодер, и ему было мало чужую землю захватить, хотелось еще поубивать прежних хозяев да кишки на заборах развесить. Герцог Эонхийский, толкуют, сам мараться не любит, только с воинами сражается, но по мне, ежели подлые дела творят по указке твои подручные, все одно будешь замаранный. В глаза бы ему плюнула… Идем мы, значит, идем, бабы с ребятишками, девки, мальчишки, старики, а мужики да парни оборонять наш побег остались и все полегли. Впереди будто гора туманная выше леса – это заповедное болото, полог из зачарованного тумана от любой непогоды его укрывает. Говорят, сам Дохрау помогал Тейзургу соткать тот полог, еще до того как умом рехнулся, поэтому зимние бури то место обходят стороной.

Лиузама успокоилась и заговорила нараспев, словно рассказывала сказку:

– Нам было не убежать, еще чуть-чуть – и настигнут. Шаман тогда сказал: пошли на болото, у Стража защиты попросим. Для паломников, что приходят камышовым котам песни петь, гать настелена, вот по ней мы и потащились из последних сил. И все поем, как велел шаман. Вразнобой, зато от души. Даже, знаешь, как-то весело стало. Смеркается, направо-налево топи, черные деревья, как будто мохнатые, верхушками в туман уходят, блудячие огоньки мерцают… А мы поем, кто чего помнит про Хальнора Проклятого, все равно что рыночный ор или кошачий концерт по весне, да молим о помощи, чтобы спас нас от Живодера. И ведь казалось, еще чуть-чуть – и он услышит, очнется от своих кошмарных снов, сбросит рысью шкуру и выйдет нам навстречу в человеческом облике. Мальцы друг перед другом храбрились: мол, если их поведет в бой Страж Мира – все за ним пойдут, и тогда врагам несдобровать. А девки наши, дуры, чуть между собой не передрались, потому что заспорили, какая из них Хальнору приглянется. Он же, говорят, был очень пригож собой, вот они и давай загодя его делить, пока шаман не осерчал и не сказал им петь, а не собачиться. Я-то еще маленькая была, десяти лет, шла рядом с мамой, помогала тащить узел с добром и звала Хальнора на выручку. Сколько ни старались, не услышал нас Камышовый Кот, а позади поднялся переполох – супостаты следом полезли, настигают. Безусые парни, которых староста с нами для охраны отрядил, остановились поперек гати, да какие из них вояки… Выкосили, как траву, но тут из темени вышли болотные псы Тейзурга. Ох, какой страх, от одного вида кровь мертвеет…

Она поежилась, словно леденящее дуновение того страха догнало ее даже здесь, на затерянном в тропиках острове.

– И в толк не возьму, с чего их называют псами? На собак-то они похожи не больше, чем морские коньки на лошадь. Ростом велики, в холке повыше человека, тощие, как скелеты, изгибистые, как змеи, а шерсть навроде серого клочковатого тумана. Глаза горят зелеными гнилушками, на лапах когти, словно загнутые ножи, морды отвратные, зубы – вот такущие белые иглы. Я пытаюсь тебе рассказать, какие они, но это все не то, их надо увидеть. И запах страшный. Или это на самом деле был не запах, а ужас, до того густой и текучий, словно бы он был мерзким запахом? Я запуталась, да? Я же не сказительница… Про некоторые вещи говорят – словами не описать, вот и про них то же самое. Кто их однажды узрел, навсегда останется словно укушенный этим ужасом. Они охраняют камышовых котов, один из которых – забывший себя Страж Мира, и от людей хоронятся, но тогда на священном болоте пролилась кровь, учинили раздрай, это их рассердило. Мы сбились в кучу, повалились на колени, голосим, плачем. Шаман крикнул, чтобы все молились Хальнору, тогда нас не тронут. Ну, понимаешь, сам-то он, может, и не услышит, зато чудища услышат. Тейзург ведь их оставил здесь для того, чтобы они Хальнора от недобрых гостей оберегали – так пусть увидят, что мы не разбойники. Гаян, я догадалась: они сторожат заповедное место, а если сторожевой – значит, пес, потому и зовут их псами, верно? Солдаты герцога давай из арбалетов лупить, а им нипочем. Гонбер тогда скомандовал отступать, да перед этим гать и торф поджечь, и сам кидал огненные шары – в нас, в деревья, в болотных псов. Он, говорят, когда напитается досыта человеческой болью, становится вроде мага. Я-то его за чужими спинами не видела, а те, кто разглядел, сказывали потом, что с виду ни дать ни взять обыкновенный человек. Слушай дальше, начался пожар, да только оказалось, что твари Тейзурга в своих владениях с чем угодно сладят. Как завыли хором – и тогда все пламя собралось, закрутилось вихрем и пошло на супостатов, а вода по сторонам от гати начала бурлить и выплескиваться, ровно кто ее снизу баламутил. Нас тоже окатило вонючей грязью, и это было в самую пору, а то у иных и одежка, и волосы загорелись. От этих выплесков все скорехонько погасло, но вокруг была сущая жуть: все перемазаны, кто раненый, кто обожженный, пахнет гарью и болотным нутром, ночная темнотища, только у псов, которые совсем и не псы, бледные глаза светятся. А на гати, уже далеко от нас, трещит и пляшет рыжий вихрь, выметает с заповедного болота захватчиков. Говорят, Гонбер от огня тиканул, как мальчишка-пакостник с чужого огорода, а из его солдатни мало кто ушел, почти всех спалило, не добежали. Об этом я уж потом услыхала, в Набужде, а тогда, на горелой гати, ничегошеньки не думала, только дрожала, ревела и звала Хальнора. Мама упала, я давай ее поднимать, но поднять не могу, мне сперва было невдомек, что у нее схватки начались. И только когда псы перестали выть и ушли с глаз долой и наши бабы с девками утомились голосить, я заметила, что у мамы под юбкой что-то шевельнулось и тоненько-претоненько пищит, как слепой котенок. Повитуху кликнули, то да се… Мы на том месте просидели, пока светать не начало, потом побрели до поляны, где часовня и хижины для паломников, поблагодарили за свое избавление. Тех чудищ мы больше не видели, и камышовых котов ни одного не видели. Шаман наш на братика посмотрел, нарек именем Кеврис, вырезал ему из дерева амулет и сказал, что возьмет в ученье, когда тот подрастет. Эх, вот было бы хорошо, кабы так и сложилось… Погиб наш шаман вскорости. В поединке погиб. Мы ушли из Лежеды по другой гати, и снаружи, на большой дороге, нас поджидал Живодер. Он не прощает, если кто пытался его убить, но ужасным псам Тейзурга не отомстишь, другое дело мы. Шаман тогда вышел ему навстречу, нам всем велел убегать. На прощанье особливо наказал Кевриса беречь, а мы не уберегли…

Гаян стиснул зубы, готовясь к новой порции слезных причитаний, но в это время из-за сверкающих малахитовых зарослей вышли два человека, две знакомых физиономии, и Лиузама, заметив их, озабоченно пробормотала:

– Рыбы-то нашей хватит ли на всех? Чай, должно хватить, большая…

Закер и Айвар. Они набрали по охапке водорослей, похожих на ленты высохшей кожи, и устроились напротив.

– Разделите с нами трапезу? – предложил Гаян.

Без промедления, пока Айвар не решил, что угощение надо заработать, и не начал драть глотку.

Нежная мякоть под хрустящей солоноватой корочкой. Костей немного, отходят от хребтины толстыми отростками. Пшеничные лепешки из дорогой привозной муки. Легкое вино из ивархийского фрукта сохьюло, похожего на глянцевое лимонно-желтое сердце.

Как будто всего этого мало – нет же, Закеру для полноты удовольствия понадобился еще и диспут на вечную тему: прав ли был Хальнор Проклятый, взявшись защищать обреченный город? Все равно ведь Марнейю вместе со всем населением стерли с лица земли, одни обугленные руины в пустыне остались, и даже если забыть о том, что мир Сонхи в результате лишился Стража, это была ненужная жертва, а вы как считаете? И все в этом духе.

Гаян на провокацию не повелся, а песнопевец, к вящей радости оппонента, начал подыскивать возражения. Закер набрасывался на его аргументы с восторгом кота, перед которым таскают по полу бумажку на веревочке.

– …Решение Хальнора было бессмысленным даже с точки зрения милосердия. Что дал его поступок жителям Марнейи? Незначительную отсрочку, только и всего, так какая им разница, защищал их кто или нет, если все равно всех убили?

– Неправда. Была им разница.

Возразил не Айвар, в тот момент откусивший от лепешки, а Лиузама, прежде молчавшая.

– П-почему? – от неожиданности Закер поперхнулся.

– Потому что кто-то пришел им на помощь. Они были никому не нужны, даже своему правителю, а Хальнор стал их защищать, разве непонятно? Да если б за меня хоть кто-нибудь заступился, когда Верхние Перлы задумали принести жертву, для меня бы все было по-другому… Да я б этого человека сейчас нашла и озолотила! Не понимаете? А еще умные… За меня тогда никто не вступился, кроме Кеви, который с ножом кинулся на Обавия, но я сейчас не о нем, потому что мы родная кровь, а со стороны – никто, ни единый человек. Словно весь мир вокруг был пустой, и это, право слово, похуже воя тех болотных псов, о которых я тебе, Гаян, рассказывала. А к ним в Марнейю пришел Хальнор, и для них мир был не пустой, несмотря на огонь и смерть. До сих пор, что ли, не поняли?

Гаян кивнул. Кажется, уловил, что она хочет сказать: мир пустой, когда народу вокруг полно, а в беде рассчитывать не на кого.

Гости отобедали и ушли. На закате старший мастер доложил, что корабль готов. Ага, корабль… Плоскодонная посудина с фальшбортом по пояс и просторным приземистым домиком посередине. Ни паруса, ни весел, зато в носовой части сияет множество начищенных металлических скоб: к ним будет привязана упряжь, потому что лоханка эта – гужевой транспорт. Гаяна передернуло, когда он подумал о том, кто повезет их по морю. Зато шторма и туманы будут обходить их стороной, и Лиум обещала волшебное питье, ослабляющее морскую болезнь. Такую прогулку можно вытерпеть. Бывали прогулки и похуже. К тому же еды и пресной воды вдоволь, с изрядным запасом.

– Думаешь, мы вдвоем все это съедим?

– Втроем, – поправила Лиузама.

– А третий кто?

– Один хороший человек. Если я поплыву, как Морская Госпожа, с подводными тварями в упряжке, мне дозволено взять с собой родни сколько наберется, а чужих людей только двоих. Вот я и подумала, чего ж не позвать доброго попутчика? Он давно хочет перебраться в Ругарду.

Она не сказала, о ком речь, а Гаян не спросил. И напрасно.

Утром, когда он продрал глаза и выполз из шалаша, посудина уже покачивалась на волнах прибоя. Вокруг, поблескивая черной чешуей, возились амфибии из выводка Лиузамы: одни придерживали деревянную махину, другие прилаживали к скобам длинные ремни с уздечками.

В стороне толпились провожающие. Плотники из Мизы, которым хотелось увидеть, как их детище поплывет. Закер со своими хворыми родственниками. Кто-то еще, кого Лиум успела облагодетельствовать. Айвар с лютней в футляре и потрепанным мешком за спиной. Особняком, в неопрятной серой мантии – Хамфут Дождевик, явившийся посмотреть на из ряда вон выходящее событие. Несколько любопытствующих жрецов. Зеваки из города, среди них наверняка затесался нанятый Перлами соглядатай.

– И где наш третий? Опаздывает?

– Да вот же он! Спозаранку пришел, наперед всех.

Айвар?.. Что ж, если она поставила условие, что он будет нем, как рыба, иначе сам пойдет на корм рыбам…

– Он нам всю дорогу будет петь, – счастливо сообщила Лиузама.

– Какого… Зачем?

– Хочется мне очень еще про Хальнора послушать. Все-все, от начала до конца, и по многу раз за день, чтобы слово в слово запомнилось. Запала мне в душу эта история. Если б такой, как Хальнор, был в деревне Верхние Перлы, он бы не позволил ни меня утопить, ни Кеви в рабство продать. Айвар знает много песен и поет славно, громко… Повезло нам с попутчиком, правда же, Гаян?

Значит, у нее абсолютно нет слуха. Гаян с тоской посмотрел на блистающий океан. Плавание обещало быть нескучным.


Пегое предместье встретило Тибора заунывными криками лудильщиков, галдежом малолетних попрошаек и собачьим лаем взахлеб. Попрошайки клянчили у доброго господина монетку, собаки облаивали троллей. Обычный аккомпанемент.

Пестрые дома лепились вдоль широкой, но не мощеной улицы вкривь и вкось, уводящие вглубь извилистые переулки наводили на мысли о засадах и непотребных приключениях. Приличному человеку тут ловить нечего, но Тибор с оравой своих троллей не принадлежал к категории приличных людей.

Он повернул в закоулок, к линяло-красному двухэтажному строению под вывеской «Червонный замок». На вывеске намалевано что-то зубчатое с башнями, рядом любовно изображен таких же размеров окорок. Как хочешь, так и понимай.

В полутемном зале пахло мясной похлебкой. За окнами в мелкий переплет сквозили какие-то очертания – больше ничего не скажешь, до того грязные стекла.

Из недр заведения вышел худой старик в стеганом кажлыцком халате с торчащей из прорех пожелтелой ватой.

– Здравствуй, дед Гужда.

– И ты здравствуй, Тибор. Опять с оглоедами своими пожаловал? Где ж на них всего напасешься…

– Не вопрос.

Тибор бросил на стойку увесистый кошелек, дед тут же схватил его цепкой сморщенной лапкой.

Немногочисленные утренние посетители друг за дружкой потянулись к выходу, дожевывая на ходу и стараясь держаться на расстоянии от оглоедов, ввалившихся в «Червонный замок» следом за Тибором. Старый Гужда, наблюдая эту картину, осуждающе покачал головой. Внакладе он не останется – после отбытия опасных гостей завсегдатаи вернутся, а доход за ближайшее время будет втрое больше, чем при обычном раскладе, даже с учетом сволочной привычки Тибора проверять счета, – но все равно не мог сдержать неодобрения.

Внутренняя комната, обитая кажлыцкими коврами, изъеденными молью до белесых залысин, за минувшие полгода ничуть не изменилась. Окно еще мутнее, чем в общем зале. Из стены выпирает раскаленный бок чугунной печки.

Служанка принесла подогретого вина с пряностями, перечных колбасок, лепешек с толченым орехом и сыром.

– Стало быть, жди беды? – отхлебнув вина, прищурился дед Гужда.

– Какой беды? – флегматично отозвался Тибор.

– Раз ты приехал – значит, кому-нибудь несдобровать.

– Не тебе ведь, – хмыкнул гость. – Тебя, дед, никто не трогает. Главное, ребят моих хорошо корми.

– Это уж да, твоих ребят не покорми, так они самоуправно кого хошь слопают без соли. Вели им не безобразить, чтобы люди не обижались, а то мне с соседями ссориться не с руки. Это тебе хоть бы что – сегодня здесь, завтра там… Дворянином-то еще не заделался?

Тибор молча усмехнулся. Дворянское звание для не шибко любимого младшего родственника было заветной мечтой деда Гужды. Наверное, чтобы после хвастать перед теми же соседями.

– А чего так? Неужто не сподобился за свою бесчестную службу?

– Дед, я никому не служу. Я работаю по найму.

– Нанимает-то тебя не абы кто. И слыхал я, что платят тебе поболе, чем всякому другому такому же.

– От кого слыхал? Хороши у тебя колбаски…

– Так людской болтовней земля полнится. Слышь, если бы ты присягнул кому надо, из тех, то есть у кого до тебя нужда, и получил бы за это благородное звание… Разве так нельзя?

– Можно. Но не нужно.

– Кому не нужно?

– Мне. Имел я их всех. Они платят, я выполняю оплаченную работу, и пусть радуются, а служить я согласился бы разве что самому Хальнору.

– Куда загнул… Не боишься, что Вышивальщик тебя услышит? Он ведь безглазый, но не глухой. Как поймает на слове, и тогда придется тебе, Тибор, лоток с кошачьим дерьмом выносить да водицу в миске менять, потому что Хальнору Проклятому никакая другая служба нынче не требуется.

– Ничего не имею против, – ухмыльнулся Тибор.

Вполне может статься, что для выполнения очередного щекотливого поручения ему придется влезть в шкуру прислуги при каком-нибудь зверинце. Камышовых котов если содержат в неволе, то в королевских условиях, хотя что бы звери болотные понимали в серебряной посуде и бархатной обивке, которую они когтями дерут без зазрения совести.

Кстати, о поручениях. Пора на встречу с персоной, соизволившей пригласить его в Эонхо по конфиденциальному делу. Боги, тошно-то как… И напиться категорически возбраняется, не тот случай.

Мунсырех, старый шаман, задремал, еле уместившись в огромном кресле в углу. Остальные тролли, разбившись на четыре компании, резались в шагды, залихватски щелкая по столам узорчатыми деревянными плитками. Чем бы ни тешились, лишь бы не пошли по округе колобродить. Тибор поступил практично, приохотив их к несложным интеллектуальным играм.

Окликнув Онгтарба, вожака, он попросил, чтобы до его возвращения или до пробуждения шамана никто из трактира носа не высовывал, и отправился на встречу.

Столица за время его отсутствия не изменилась, да и куда ей меняться? Все так же холодно блестят под пасмурной облачной пеленой серебристые кровли и шпили в центре города, все те же толпищи народа на улицах и загаженные голубями статуи на перекрестках, все та же грязь. Среди многоэтажных доходных домов и вычурных дворцов даже сонные хоромины не особенно выделяются.

Тибор остановил наемную коляску, доехал до Денежной площади и оттуда, мимо обнесенного неприступной стеной Монетного двора, мимо аляповатых, как театральные декорации, купеческих особняков – до белого аристократического квартала с изысканным названием Ландышевый Вертоград.

Слуга сказал, что о нем будет доложено, а пока господин может принять ванну, отужинать, посидеть в библиотеке. Как обычно. Ванна и библиотека – это хорошо. В ущельях Явады, где он с середины осени рыскал со своими троллями, выслеживая и истребляя ухмыров, ни того, ни другого не было.

Когда стемнело и заплясали огоньки свечей, отражаясь в сусальном золоте потолочных карнизов, в душу заползла тоска. Тоже как обычно.

Тоска бывает разная. Тибору досталась грязновато-зеленая, липкая, холодная, с омерзительным привкусом. От нее только одно спасение – напиться до невменяемого состояния, но для этого не время и не место.

Впрочем, Тибор давно уже с ней свыкся.

На следующее утро за ним прислали закрытый экипаж. К средству передвижения прилагался длинный плащ с капюшоном, в этом одеянии его можно было принять за монаха или за палача.

Типичный эонхийский двор-колодец, стены до того обшарпанные, что приходит на ум «мерзость запустения» и прочее в этом роде. Добела выцветшая, в потеках, штукатурка местами обвалилась, открывая темную кирпичную кладку – словно прорехи на застиранном исподнем белье. Под стеной шеренга помойных баков, возле остановилась длинная телега. Мусорщик с подмастерьем орудуют лопатами, за ними присматривают четверо стражников и некто в ливрее. Улицы не видно, внешние ворота наглухо закрыты, внутренние настежь, в полумраке под аркой поблескивают алебарды.

Если не иметь представления, где находишься, впечатление о здании с такими задворками сложится самое неважнецкое, но Тибор этот дворик узнал сразу, он бывал здесь раньше.

Надвинув капюшон, чтобы мусорщики и тот, в ливрее, не разглядели физиономии, он нырнул следом за провожатым в низкую дверцу. Черная лестница. Потом лестница попригляднее, с лакированными перилами. Потом совсем роскошная: белый мрамор, пузатые фигурные балясины.

Кабинет на третьем этаже, окно во двор – не туда, где помойка, а в другой, с фонтаном. Этих внутренних двориков здесь, что дырок в сыре. Фонтан, до краев полный мутной талой воды, не работает, не сезон.

Ждать пришлось недолго. Скрипнула дверь, и в кабинет вошла вечно юная принцесса Лорма.

Теперь Тибор окончательно уверился в том, что дело дрянь. Не для него, впрочем, для кого-то другого. Из разряда «как обычно»: принцесса вспоминает о нем, когда возникает нужда в жестокой и грязной работе. Для более-менее чистой работы у нее есть придворные, гвардия, тайный сыск… А для всякой несусветной дряни – Тибор.

По древнему закону, прялка не наследует ругардийскую корону, поэтому Лорма была регентом. Стоит добавить, бессменным регентом. Герцог Эонхийский, ее союзник и любовник, проявил себя не только умным советником, но еще и магом незаурядной силы. Сколько ему лет, один Унбарх в курсе. Это не красное словцо, герцог и впрямь когда-то был его учеником, ради чего добрался до подземной твердыни в далеких знойных краях, где Унбарх укрылся от бешеного Пса Зимней Бури. Тот, как известно, поклялся порвать ему глотку, на чем и спятил, ввиду недосягаемости поставленной цели. Многое постигнувши, герцог оттуда сбежал, захватив с собой кое-какие артефакты. Мало находилось таких, кто его за это осуждал и сочувствовал Унбарху: палач Стража Сонхийского еще не того заслуживает. Другие адепты время от времени начинали охотиться за вероломным отступником, но заканчивалась игра каждый раз не в их пользу. Принцессе Лорме, любимой ученице герцога, сейчас сто тринадцать лет, и регентом она стала примерно полвека назад.

Тибор смотрел на нее без желания, но с долей восхищения: разящая красота, которая никого не оставит равнодушным.

– Я хочу, чтобы ты убил одно вредоносное существо.

Боги свидетели, что он в ней безусловно ценит, так это способность говорить о важном без экивоков.

Склонил голову: будет исполнено. О цене заикаться незачем, специфические услуги Тибора ее высочество всегда оплачивает щедро.

– Его надо уничтожить, не оставив ни малейшей лазейки для возвращения в мир живых. Действуй так, словно имеешь дело с магом высшего уровня или с демоном особо опасной разновидности. Вот задаток.

Тонкие фарфоровые пальчики извлекли из вышитой золотом бархатной сумки для рукоделия туго набитый мешочек.

– А это его досье и портрет. Посмотри.

На стол рядом с тяжело звякнувшим мешочком легла сафьяновая папка. Исписанный бисерным почерком лист бумаги – тощенькое досье. Две пластинки, похожие на матовое стекло: одно и то же лицо анфас и в профиль, на заднем плане крикливо пестрая мещанская комната с претензией на достаток.

Тибор уставился на запечатленное лицо, как на ребус. Можно поручиться, никогда раньше не видел, потому что если б увидел, наверняка бы запомнил. Что-то непонятное, с первого же мгновения… Сразу цепляет и не отпускает.

Удержавшись от дурацкого вопроса «это кто?», начал читать эпистолу. С нарастающим удивлением. Перечитал во второй раз, поднял глаза на Лорму, усевшуюся в кресло у окна.

– Что скажешь?

– Ваше высочество, вы бы меня еще наняли, чтобы комара прихлопнуть!

– Речь идет о личинке, из которой должен вылупиться ядовитый комар, – невозмутимо ответила принцесса. – И прихлопнуть ее надо вовремя, пока не стало поздно. Вас будет четверо. Задаток получил каждый, вторая часть гонорара достанется тому, кто выполнит задание. Самое сложное – выследить и захватить врасплох.

Это Тибор уже уразумел из досье.

– Ваше высочество, если мне подскажут, где и когда его запечатлели, это, возможно, облегчит мою задачу.

– Он побывал в доме, где есть магическое зеркало, запоминающее отражения. Это тебе не поможет. Дом недавно сменил хозяев, так что он вряд ли придет туда еще раз. Если ты его просто убьешь, получишь тысячу золотых рафлингов. Если принесешь мне его сердце – десять тысяч, в придачу прощение всех прошлых преступлений и трех будущих, независимо от их тяжести, за исключением измены короне.

Тибор склонился в низком поклоне, главным образом для того, чтобы скрыть изумление, буде оно выползет наружу, несмотря на давно выработанную привычку к самоконтролю. Насчет сердца – это не варварство из страшных сказок, вернее, не просто варварство. Это способ пленить сущность, чтобы та не смогла родиться во плоти заново, не стала призраком или не ускользнула туда, где ее никакой волшбой не достанешь. Извлечь сердце нужно сразу после смертельного удара, чтобы дух не успел уйти. Так поступают с теми, кто представляет серьезную угрозу. Тибору уже случалось выполнять задания такого рода, хотя и нечасто.

– Понадобится шкатулка с запечатывающими рунами, ваше высочество.

Принцесса вынула из сумки коробочку, покрытую вязью гравировки – в самый раз под человеческое сердце.

– Простите, ваше высочество, последний вопрос. Речь идет не о Гонбере?

– Речь о том, кто изображен на портрете и о ком написано в досье. Ты окажешь мне большую личную услугу, если принесешь назад не пустую шкатулку.

Еще один низкий поклон. Провожатый ждал за дверью.

Уже отойдя от дворца, снаружи столь великолепного, что воспоминание о спрятанном за этими стенами грязном хозяйственном дворике казалось оскорбительным наваждением, Тибор наконец-то определил, чем его озадачило пойманное магическим зеркалом лицо жертвы. Невозможно сказать, красивое оно или некрасивое. А с другой стороны, какая, к Унбарху с Тейзургом, разница… Троллям, пока он будет охотиться, предстоит париться в «Червонном замке», они в таком деле не подмога.


– Рис! Ри-и-ис!

Ференц метался по сонному кварталу, как подраненный заяц. Поскорее найти Риса, он же все-таки маг, пусть недоученный и неправильный, но маг, вдруг что-нибудь сможет… Одни хоромины были похожи на увеличенные в тысячу раз стеклянные безделушки, другие поражали громадными куполами в лепных узорах и каменными колоннами, покрытыми ветвящейся резьбой, третьи вообще ни то ни се, причудливые дома-головоломки сплошь в мозаиках – такое нарочно не придумаешь, даже если мозги соскочат с петель. И все выглядят одинаково необитаемыми.

– Ри-и-и-ис!..

– Чего кричишь?

Ференц обернулся.

Он стоял возле угла. Тонкий, настороженный, глаза выжидающе блестят из-под темных прядей.

– Рис, колотилово у нас! Короче, шмыранулись, Живодер утащил Хенека Манжетку. Я не знаю, что делать…

Последняя фраза прозвучала не по-взрослому жалобно. Манжетка был для Ференца вроде младшего брата, о котором надо заботиться. Чтобы именно с ним приключилась такая жуть – это как удар под дых в тот момент, когда ничего подлого не ждешь.

– Идем. Показывай дорогу.

Они бегом домчались до закоулка, где топталось еще несколько нижнереченских. Пацаны выглядели жалкими и растерянными, как пойманные крысята.

– Там, – Ференц ткнул пальцем в сторону нежилого купеческого особняка, который прошлым летом затеяли перестраивать, но после банкротства купчины забросили, не доделав. – Живодер пришел, будто покупатель, а Манжетка к нему подкатился, типа местный, все показать, хотел втихаря кошелек из кармана вытянуть.

– Он не кричит, – испуганным шепотом добавил кто-то из мелкоты.

– Придурки… – со злостью процедил Рис. – «Ведьмина пастила» у кого-нибудь есть?

– У меня, кажись, была.

– И у меня…

Разом снеслись, хотя «ведьмина пастила» – это не что-нибудь, это вещь! Ведьмы и прочие маги ее жуют, чтобы видеть и чувствовать, что происходит на расстоянии, а обычные ребята – для простого человеческого удовольствия. Интересно, словно смотришь цветные сны, хотя картинки наплывают друг на друга, наматываются в дикий клубок, который становится все больше и больше, да после тебя еще и ломает.

– Давай сюда.

Рис выхватил из грязных пальцев у Джоги Гвоздя ноздреватую пастилку, отломил кусочек, сунул в рот и энергично задвигал челюстями, усевшись на землю возле ржавого рыла водосточной трубы. Сесть – это обязательно, после этой штуки все равно не устоишь на ногах.

Выплюнул изжеванный комок, прикрыл глаза. Прислонился затылком к серой штукатурке. Побледневший, губы зло сжаты, длинные каштановые ресницы подрагивают.

Все уставились на него и непонятно чего ждали. Особняк, ощетинившийся прогнившими лесами, казался страшным, как выкопанный прошлогодний гроб.

Соседние дома тоже выглядели вымершими. То ли там никто не живет, то ли здешние обитатели сообразили, что рядом творится что-то скверное, и решили не подавать признаков жизни, пока все не закончится.

– Нашел! – хрипло произнес Рис, и его узкое, наполовину занавешенное челкой лицо скривилось, как будто он собирался разреветься. – Ференц, извини, Хенеку уже не помочь. Надо, чтобы он поскорее умер. У него больное сердце, но эта гадина не дает ему умереть.

Ференц уже не стоял, а сидел на мостовой напротив Риса, но башка, несмотря на дрожь и тошноту, соображала, и он предложил:

– Забраться туда и бросить ножик? А потом сразу тикать… Хоть это сделаем!

– Подожди, – не открывая глаз, остановил Рис. – Я сам.

По его напряженному худому телу прошла судорога, лохматая голова запрокинулась. Он по-звериному оскалил зубы, обнажив десны, и сделал движение челюстями, как будто перекусывал что-то невидимое.

После этого обмяк, прислонился к стене и открыл глаза. Мутновато посмотрел на Ференца.

– Хенек умер. Я… вроде как разорвал привязь… и он смог уйти на ту сторону.

– Не разорвал, а перегрыз, – уважительно возразил Петруш-малолетка. – Мы видели.

– Мотаем куда-нибудь. Гонбер сейчас оттуда выйдет.

Они всей шарагой забились в ближайшую подворотню. И Риса, и Ференца шатало, как пьяных. Повытаскивали ножи, только сунься Живодер – утыкали бы его сплошняком, как подушечку для иголок.

– Он отправился в другую сторону, – нарушил отчаянную, хуже крика, тишину негромкий голос Риса. – Не хочет нарваться.

– Испугался нас? – пискнул кто-то из младших.

– Он не знает, что это мы. Ему помешало что-то непонятное, и он решил не связываться. Он осторожный. Подумал, наверное, что имеет дело с магом.

– Так ты и есть маг! Ослы они, если такого, как ты, выпнули из своей школы.

– Я не маг. Я колдовать не умею.

– Ну а что ты сейчас сделал?

– Это не магия.

– А что тогда?!

– Не знаю.

Ференцу хотелось заплакать, выругаться, кого-нибудь пырнуть ножом – Гонбера или другую такую же суку. Остальным в общем-то все равно, еще один пропал, бывает: то кургузы заметут, то в драке зашибут, а еще есть демоны, чокнутые маги, упыри… Смерть может подстерегать тебя за каждым углом, Хенек Манжетка не первый и не последний, но для Ференца он был закадычным другом.

– Идите без меня, – выдавил Берда-младший. – Я потом.

Нижнереченские гурьбой повалили прочь. Всем хотелось поскорее отсюда смыться.

Ференц медленно, делая каждый шаг через силу, направился к особняку. Серые от въевшейся грязи леса, брошенные строительной артелью, пошатывались и поскрипывали, поэтому он не сразу уловил звук шагов за спиной. Развернулся, мгновенно вспотев и нашаривая в кармане нож – и с неимоверным облегчением выдохнул, увидев Риса.

– Я тоже туда.

Ференц молча потащился дальше. Вдруг все это окажется ошибкой, и Хенек там живой, раненый, но живой, и его еще можно вылечить… Толкнул ногой тяжелую дверь. Ага, замок сломан. Выстуженная пыльная зала без мебели. Где-то наверху жужжат мухи.

– На втором этаже, – тихо прошелестело позади.

Острый запах крови и кала. Полутемная комната, блеклые журавли на обоях, заляпанный пол. То, что привязано к вбитым в стенку скобам, выглядит, как частью выпотрошенный труп. И хорошо, что Хенек уже труп, Живодер привык растягивать удовольствие.

Отведя взгляд, Ференц пробормотал заупокойную молитву, обращенную к богу смерти Акетису, Кадаху Радеющему и богине милосердия Тавше. Сделать для друга что-то еще он был не в силах.

– Все теперича, пошли.

Его опять начало пошатывать.

– Подожди!

Рис присел, обмакнул кончики пальцев в кровь.

– Я убью Живодера. Слышишь меня, Хенек… И все остальные. Я его убью, – встал, взглянул на Ференца. – Теперь идем.

На улицу вышли молча. Добрели до поворота.

– Тут недалеко есть винная лавка, – сипло вымолвил Берда Младший. – Возьмем чего-нибудь, а? Иначе худо станет.

– Ага, – согласился Рис, морщась.

У него сейчас башка должна болеть. Употребил он немного, не то что те, кто эту дурь жует и жует и остановиться не может, но все равно сколько-то времени будет маяться.

Лавка находилась около Механического двора, где мастерят всякие заводные штуковины вроде музыкальных шкатулок величиной с орех или железных рыцарей в человеческий рост. Из-за высокой кирпичной стены доносился металлический перестук, скрежет, лязг, мелодичный перезвон колокольцев, поэтому Ференц не сразу обратил внимание на шум позади. Оглянулся, приготовившись драпануть, да так и прирос к битой брусчатке: такое шикарное представление не каждый день увидишь!

Сшиблись двое крутых парней. Сразу видно, птицы высокого полета, и в то же время не из благородных. Один лысый, зато с форсистыми усиками, шея вроде не короткая, но толстенная, как бревно, в один охват с головой. У второго морда бритая, жесткая, резкие складки от носа к углам рта, длинные черные волосы с такой густой проседью, что выглядят грязными, хотя он еще не старый.

Оба в клепаной коже, в первостатейных штанах с накладными карманами и чешуйчатых «драконьих» сапогах. Двигаются – засмотришься: не дешевка, бойцы! Скользят по кругу, не сближаясь, изучают друг друга перед атакой. У Лысого в одной руке нож, в другой удавка, у Грязноволосого – тоже нож и кастет с торчащими крючьями. Натуральный поединок посреди улицы. Ференц даже о случившейся беде забыл.

– Идем отсюда, – позвал Рис тревожным надтреснутым голосом.

– Давай до конца доглядим. На кого ставишь?

– Линяем скорее, пока они не закончили.

– Да им же нет до нас дела!

– Есть, – он произнес это таким тоном, что Ференца пробрало. – Победитель нас убьет.

Точняк, если набегут кургузы – начнут трясти свидетелей, поэтому тот, кто уцелеет, постарается замести следы. Хоть Рис и странный, котелок у него варит.

– Линяем, – с сожалением согласился Ференц.

У поворота оглянулся через плечо: схватка продолжалась, Лысый попытался накинуть на врага удавку, но Грязноволосый подставил крючья кастета, крутанул и вырвал шнурок. Эх, жаль, нельзя досмотреть… Но Рис прав, таким парням досужие зрители не нужны.

– Пошли сюда.

Обнаружив, что его ведут к одуряющее красивой сонной хоромине с выпуклыми, как стрекозиные глаза, громадными окнами, Ференц оторопело мотнул головой и уперся на месте.

– Ты чего, это же могила, там четверо то ли пятеро домопроходцев подохло!

– Со мной не подохнешь. Надо где-нибудь переждать, те двое нас видели.

Берде Младшему стало досадно: сдрейфил, как малолетка из хорошей семьи. Все же знают, что для Риса эти многоэтажные ловушки – все равно что дом родной.

– Ладно, заметано, пошли, – он независимо шмыгнул носом и выпятил грудь.

Хоромы по всем статьям оказались хоромами: белые лестницы, синие и бирюзовые потолки, по стенам удивительные цветы из волшебного светящегося стекла, на гнутых серебряных стеблях. Поднялись на четвертый, кажется, этаж, в зал с широченным окном-фонарем, за которым громоздились неказистые серые крыши и дымили трубы. А напротив окна словно бы нет никакой стены: выход в сад, незнакомые деревья окутаны пеной бахромчатых нежно-розовых соцветий, сияет ласковое солнышко…

Ференц шагнул туда – и уткнулся в невидимую преграду.

– Это не настоящее, – сказал позади Рис. – Не то магическая фреска, не то вовсе наваждение. Разве ты никогда о них не слышал?

Слышать-то слышал, но ни разу не видел. Сконфуженно ухмыльнувшись, Ференц извлек из кармана добытую в лавке бутылку портвейна «Багряный кулак». «Багряный» – потому что цвет такой, а «кулак» – потому что вырубает. Ему хотелось вырубиться, чтобы хоть на время забыть о том, что висело на стенке в купеческой развалине.

Выковырял ножом пробку, отхлебнул из горлышка, сунул выпивку Рису. Тот слыл таким трезвенником, что смех один, однако сейчас отказываться не стал, тоже отхлебнул. Небось развезет его. Но что бы он по пьяни ни отколол, Ференц не дурак, чтобы потешаться над парнем, который способен зубами перегрызть незримую нить, соединяющую дух с бренным телом.

Рис поставил «Багряный кулак» на пол, разжал перемазанные засохшей кровью пальцы. Ага, он же поклялся на крови, что убьет Гонбера… Такими обещаниями не бросаются. Ференц схватил бутылку и снова отхлебнул, чтобы прогнать жуть, и тут его осенило:

– Рис, послушай… Разве ты не можешь Живодера так же прикончить? Ну, жевануть «пастилы» – и отправить его в небеса, как воздушный шарик, и пусть его сучью душу демоны слопают!

– Думаешь, я не пробовал? Помнишь, я зимой выпросил у вас «пастилу», полторы плитки? Я с нее не просто так торчал, а пытался достать Живодера. Насмотрелся тогда, что он делает… Научился освобождать тех, кого он мучает, но его самого таким способом не убьешь. Его держит не нить, а много канатов, которые уходят в разные стороны.

– А-а… – отозвался Ференц, снова протягивая бутылку, и, дождавшись, когда Рис выпьет, спросил: – Не боишься его?

Пожатие плечами.

– Боюсь, но не больше, чем других таких же уродов.

– Не брешешь? – Берда Младший решил, что он хорохорится.

– Не-а… Знаешь… – еще один затяжной глоток. – Я по-настоящему боюсь только одного человека. И это не Гонбер.

– А кто?

– Хотел бы я знать, кто. Помню только его взгляд, и еще то, что он швырнул в меня ножом, но промазал.

– Здесь, в Эонхо? Так чего нам не сказал, мы бы его, подлюку…

– Не здесь, раньше. Там было солнце – слепящее, жаркое, злое, нож еще блеснул, как зеркало. И вокруг стояли какие-то люди. Больше ничего не помню.

– Ты же тогда совсем мелким был, точно? И у этого долбанутого на такую детишку рука поднялась, во гад…

– Н-нет, – с пьяной запинкой возразил Рис. – Я был, как сейчас… Вз-з-рослый…

– Тогда я чего-то не прорубаю…

– Я тоже не прорубаю, но все это было взаправду – солнце, взгляд, нож. Не помню, какое у него лицо и глаза, но этот взгляд я бы узнал где угодно. Он меня долго искал. В лесу… Хороший такой был лес – уютный, теплый, еды навалом. Он остановился, как будто чувствует, что я рядом, а я на него из кустов смотрел, через траву. Замер, почти не дышал, хотя сильно злился, что он меня ловит, и боялся по-страшному. А он тоже был очень зол, что меня никак не поймать. Пробормотал что-то вроде: «Ну, ты мне только попадись, наконец!» – и отправился дальше. Потом я на дерево залез, а он внизу прошел. Хотелось прыгнуть сверху ему на загривок и вцепиться в горло или хоть глаза выцарапать, но я побоялся. Он бы со мной справился. Д-долго меня искал, н-но н-не наш-ш-шел… – язык у Риса все сильнее заплетался.

– Тебя н-нипочем не па-ма-ешь!.. – с пьяной сердечностью подбодрил приятеля Ференц, успевший завладеть бутылкой и выдуть все, что там оставалось. – И выцара… выцеце… цепе… бы… Пра-а-ильно, еси он гад… А че он такой гад, а?..

– А он про мя знает… что эт-та я… их всех… Я там всех убил… и его тож-же убил… Вооще всех…

Рис вдруг разрыдался, глухо и надрывно, уткнувшись лицом в ладони.

– Н-не плачь, т-ты же крутой… – утешал его Берда Младший. – Усе будет в сахаре… П-падлами будем…

Они уснули в обнимку на полу, под чудесной фреской, где тоже наступила ночь, взошли сразу две луны, и в бархатной темноте вспыхнули звезды, светлячки, желтые звериные глаза – словно там настоящий сад, а не обманка. Это Ференцу запало в душу, а о чем разговаривали, пока пили, он на другой день припомнить не мог.

Его скрутило жестокое похмелье. Рису было еще хуже, тот ведь перед портвейном жевал «ведьмину пастилу», а это смешивать нельзя, каждый знает, что нельзя, но кто бы вчера об этом вспомнил! Бледный, как мертвец, щеки ввалились, под глазами синяки, всего трясет. Нажрались, как два остолопа, но после того, что случилось с Хенеком, лучше нажраться, чем съехать с ума.

Сортир в этой хоромине оказался таким же роскошным, как все остальное: нарядные изразцы, толчок из белоснежного фаянса, золоченый рукомойник с теплой водицей, которая, правда, скоро закончилась. Ференцу даже неловко стало, когда они там все заблевали – такую-то красотищу!

Для опохмелки ничего не нашлось, зато на другом этаже был ящик с канфой, которая сама собой наливалась в чашки – и черная, и с молоком, и со сливочной пеной. Чашку Ференц втихаря запихнул в карман, да Рис и не возражал.

– Ты не помнишь, что я тебе вчера рассказывал?

– Да мы чего-то за жизнь трепались. Ты говорил про какого-то хмыря с ножом, про лес… Разве сам-то забыл?

– Про нож и про лес – это да… Но мне сейчас кажется, что я после той гремучей смеси багряного пойла с «пастилой» вспомнил что-то важное, а теперь опять забыл, – Рис глядел затравленно и в то же время решительно. – Мне надо знать, что это было.

Отупевший с похмелья Ференц честно попытался выловить из омута вчерашней пьянки что-нибудь еще, но не преуспел, а потом его осенило:

– Да тебя просто вышибло, с гремучей-то смеси! Хоть кого бы вышибло. Бред какой-нибудь в башке заварился, вот и все. А страшное мы с тобой видели по правде, – на душе стало тягостно, как будто потянуло гнилью из вонючего стылого погреба. – Хенек. Не забыл?

Рис кивнул и сжал пальцы в кулак, словно подумал о своем обещании перед растерзанным трупом Хенека.

Боги, он же всерьез… Он и впрямь собирается объявить войну Гонберу Живодеру! Ференцу стало жутковато и захотелось домой, под крыло к деду.


Рис был уверен: вчера ему вспомнилось что-то очень-очень страшное. Такое, что лучше умереть, чем об этом помнить. Потаенное воспоминание и ужасало, и притягивало, словно запретная картинка, но сейчас, на трезвую голову, до него никак не дотянешься. Разве что повторить эксперимент с портвейном и «ведьминой пастилой»… При одной мысли об этом Риса затошнило: желудок загодя известил хозяина о своем несогласии.

Взгляд. Нож, как зеркало. Солнце. Кажется, еще и песок. Что там было, и было ли оно вообще?

На третье утро он почувствовал голод. В таком состоянии на рынок лучше не ходить: поймают за шиворот и в лучшем случае отметелят на месте, в худшем – сдадут кургузам. Остается сидеть в сонном доме и ждать «наката». Когда накатит, он запросто разживется крысой или голубем… И неизвестно, что еще натворит.

Последний вариант – отправиться на хазу к нижнереченским. Там его всегда приютят и накормят, так велел старый Берда.

Дневной свет резал глаза, голова временами кружилась. День был ветреный – Харнанва резвился вовсю, прыгал с крыши на крышу, задирал юбки, срывал шляпы, крутился волчком на перекрестках. Никакого сравнения с его бешеным зимним братцем, и все равно пару раз Риса чуть не свалило с ног. Впрочем, Пес Весенней Бури тут ни при чем, просто он сейчас очень слаб. Точь-в-точь голодающий житель трущоб с крамольной листовки, призывающей прогнать богачей и поделить их добро поровну между бедными.

До нижнереченской хазы он добрался к полудню. На другом берегу свинцово-серой Аваны, за бревенчатым мостом, толпились приземистые дома из темного кирпича, всем своим видом словно предупреждающие: если ты чужой, сюда лучше не суйся. К Рису это не относилось, он находился под покровительством старого Берды, и вся местная шатия его знала. Без приключений доплелся до калитки в добротном заборе, караульщик впустил его внутрь.

– А, маленький маг… Давай, заходи.

Дальше был еще один такой же забор с калиткой, а потом еще. Тройной рубеж обороны, квартал-крепость. Это на случай войны между бандами или карательного рейда, чтобы за здорово живешь не вломились.

В доме было темновато, но убранство богатое, много всякого позолоченного. Даже хорошо, что полумрак: вся эта шикарная утварь, которая раньше где-то плохо лежала, а теперь украшает резиденцию Берды, мерцает красиво и таинственно, и не видно ни грязи в углах, ни шныряющих по стенам тараканов.

– Рис? Иди сюда. Спасибо, что упокоил по-божески нашего Хенека, он был славным парнишкой, – это Ваита, тетка Ференца, рослая, плотная, с театрально подкрашенным грубоватым лицом. – Ты, что ли, приболел? Дай-ка, лоб пощупаю… У тебя жар. Что-нибудь скушаешь?

Напоила его капустным рассолом, накормила куриным супом и дала микстуры от горячки. Потом уложила спать на топчане под ватным одеялом, в комнатушке, где он и раньше иногда ночевал.

– Не слушай наших пацанов, они все дурни, один другого дурнее, и Ференц тоже хорош, – журчал над ним осуждающий голос Ваиты. – Если тебе нельзя пить – значит, нельзя, и больше их не слушай, понял?

Рис что-то невнятно пробормотал, соглашаясь, и с головой провалился в сон.

Ему приснился Коридор.

Город Танцующих Огней в тысячу раз лучше Эонхо, но это не легендарное Безбедное королевство, там есть свои опасности и ловушки. Коридор – один из тамошних кошмаров, хотя и не настолько жуткий, как Мост-через-Бесконечность с хрустальным гробом у подножия.

Это был сон из повторяющихся. Рис увидел его впервые, когда учился в Школе Магов. Второстепенные детали менялись – одежда его спутницы, очертания темного окна в дальнем конце, потолок (то сводчатый, то плоский), пол (то паркетный, то плитчатый, то сплошной без единого стыка), лепные карнизы (то они есть, то их нет), форма дверных ручек – но содержание оставалось одно и то же.

Ночь. Широченный коридор, какие бывают во дворцах и в сонных хороминах. Они туда ворвались, спасаясь от погони. Они – это Рис и Ренарна, о которой поют баллады и рассказывают истории. Их вот-вот настигнет что-то ужасное, оно вломилось в дом следом за ними. Сгусток мрака с широко расставленными глазами величиной с блюдца – эти глаза светятся, заливая белым сиянием весь длинный коридор, и видна каждая царапина, каждая пылинка на полу, из-под ног у беглецов тянутся длинные тени. Чудовище плывет, как рыба в воде, не касаясь пола, но задевая боками стены. Рис больше надеется на свою спутницу, чем на себя: он в этом сновидении просто городской стражник, а она, как и наяву, прославленная воительница. То, что за ними пришло, внушает ему цепенящий ужас, потому что в глубине души он понимает, откуда оно взялось, но это беспощадное понимание мечется в подвале его сознания и никак не может пробиться наружу. Рис на бегу вытаскивает из кармана оружие – небольшой предмет, не похожий ни на лук, ни на арбалет, однако стреляющий чем-то смертоносным – и, зажмурившись от бьющего в лицо слепящего света, парой выстрелов навскидку поражает черную тварь в оба глаза. Звон, словно разбили стекло, спасительная темнота. Спутница выхватывает у него оружие и третьим выстрелом добивает чудовище. Потом они отскакивают с дороги, Ренарна одним ударом высаживает ближайшую дверь и втаскивает его, все еще ослепленного, в комнату, а мертвая туша, скрежеща боками о стены, проплывает мимо…

Сердце бешено колотилось – как всегда после Коридора. Надо, обязательно надо разыскать госпожу Ренарну и спросить у нее про город Танцующих Огней. Неспроста же она ему снится, и в этих снах они друзья… А что она иначе выглядит – какое это имеет значение, если тот же, к примеру, Коридор тоже может выглядеть по-разному? Важно главное, а не мелкие подробности.

Рис несколько раз моргнул, пораженный этим очевидным выводом. Вот бы это пришло ему в голову раньше, в доме у Венусты Лурлемот!

В горле дико пересохло, и надо поскорее отлить. Сначала второе, потом первое. Он добрел в потемках до уборной, а на обратном пути завернул в комнату рядом с кухней, где стоял большой бак с гравировкой на посеребренных боках и хитроумно сделанным краником. Нижнереченские его, против обыкновения, не сперли, а купили в позапрошлом году на Ярмарке Ремесел. Рис взял с накрытой клеенкой тумбы жестяную кружку, нацедил воды, с жадностью выпил.

– Что, маг, не спится?

На пороге стоял белобрысый Юшел. Личность из тех, от кого Рис старался держаться подальше. К поясу с пижонской фигурной пряжкой прицеплен короткий меч и дубинка – видимо, этой ночью он караулит.

– Сейчас пойду спать, – резковато, чтобы сразу отстал, отозвался Рис.

– Ты, говорят, перепил и болеешь? Ну, бывает, бывает… Пошли, я тебя провожу, чтобы не запнулся по дороге.

Рис вывернулся из теплых потных рук, отступил.

– Юшел, отвали. Я хоть и болею, но по рожу съездить могу, а потом Берде все расскажу.

– Да кто тебя трогает, – вздохнул белобрысый караульный, признавая свое поражение. – Нужны мне больные на голову маги… Я от чистого сердца, помочь хотел!

Ага, помочь… Рис побрел к своему закутку. Почему такие, как этот Юшел, к нему липнут, как мухи на мед? Не забывать о том, что этот тип опасен. Нападет вряд ли, но подсыпать какое-нибудь дурманное снадобье может запросто. Не брать у него ни еду, ни питье, особенно если рядом никого больше нет.

И вдруг Риса пронзило острое, как игла, чувство прощания: можно забыть о Юшеле, они больше не увидятся, и в этом доме он находится в последний раз. Это ощущение его накрыло, как тень от облака. Остановившись посреди коридора, освещенного тусклой масляной плошкой, он схватился за стенку, чтобы не упасть. Скоро что-то исчезнет – или нижнереченская хаза, или он сам.


Тибор дожидался известий в домишке на берегу Аваны, у бедной вдовы, которая обстирывала и обштопывала всех желающих и заодно приторговывала своим телом – дряблым, немытым, вонючим, в белесых оспинах. Перед тем как в очередной раз ее поиметь, он глотал возбуждающие пилюли, и все равно было противно, а вдовица попалась похотливая и любвеобильная. Если б она хоть изредка мылась с мылом… Но бережливая женщина мыло покупала только для стирки и на всякую блажь зазря не переводила. Тибор обитал у нее в качестве спившегося наемного солдата, найденного под забором: негоже вполне еще справному мужику на улице валяться.

За эти несколько дней он залатал дырявую крышу, один раз сломал и два раза починил входную дверь, разнес в щепки чью-то лодку, потому что запнулся и обиделся на мировую несправедливость. Ему полагалось пить и орать, и он вовсю бушевал, привлекая внимание огорченных таким соседством местных обывателей.

Только одну вещь он сделал тихо, практически бесшумно, хотя и с немалым удовольствием: заколол и утопил в мутных водах Аваны бродячего продавца дешевых благовоний. Небезызвестного Клаурехта, второго из своих конкурентов в нынешнем деле.

Первого, Ваку Траша, или Душителя Ваку, он еще раньше прирезал на улице. С какой же дрянью якшается ее высочество… Она сказала, однако, что их будет четверо. Значит, остался еще один. Как минимум. Вполне может оказаться, что убийц пятеро, шестеро… Чем же Лорме так досадил этот демоненок, на которого идет охота? Или чем он опасен? Или и то и другое? Или сформулируем вопрос иначе: почему она его боится?

Бастард изгнанного и безвестно сгинувшего принца Венсана? По возрасту подходит, но к чему тогда морока с сердцем? Претендента на корону достаточно просто порешить. Либо вечно юная ругардийская принцесса начинает незаметно для окружающих впадать в маразм, либо здесь кроется какая-то загадка.

Загадки Тибор любил. Занимают ум, отвлекают, знаете ли, от тоски. Поймав жертву, он сначала с ней побеседует, а потом уже вырежет затребованное Лормой сердце.

Стук в дверь. Шпион из местных. Запыхавшийся, сопливый, глаза вороватые.

– Он уходит… Через мост… Я бегом к вам… Серебряный рафлинг, помните?

Тибор бросил поганцу обещанную монету и выскочил наружу. Прощайте, немытые телеса, блохи, скрипучая кровать и нижнереченская сивуха, которую он на самом деле не пил, опасаясь травануться, только во рту полоскал для запаха, и то его каждый раз передергивало. Если с сердцем дело выгорит – вернуться сюда и прилюдно удавить паскуду-трактирщика, пусть это будет одно из трех дозволенных преступлений… Впрочем, Тибор подумал об этом не то чтобы всерьез: здесь все закончилось, и как только мерзкий запах выветрится, ему станет наплевать на здешнего барыгу с его неординарным пойлом.

А клиент уже далеко, тонкая фигурка на другом конце моста. Не хватало сейчас его упустить.

Тибор бросился за ним. Парень в прошлый раз его видел, но узнать не должен. Волосы заплетены в косу, трехдневная щетина, морда красная, живописно опухшая – утром и вечером втирал в кожу специальную мазь. Довершает картинку рваный и грязный плащ. Пьянчуга, очумевший от белой горячки.

На другой стороне Аваны он завернул в подворотню, чтобы избавиться от верхнего плаща и отвратительных мешковатых портков. Маскарад в духе сожителя вдовицы. Одежда у него была многослойная, теперь он остался в штанах вполне респектабельного вида и плаще покороче, из хорошего темного сукна.

Бросив рвань, Тибор вынырнул из-под осклизлых сводов и пошел за клиентом, сохраняя дистанцию. Амулеты на нем достаточно мощные, чтобы тот не почувствовал преследования, но кроме ощущений есть еще и глаза. Если не хочешь неприятностей, надо ими пользоваться и глядеть в оба.

Парнишка по сторонам не смотрел. Напрасно. Хотя, даже если бы смотрел, это бы его от Тибора не спасло.

Вокруг не видно никого, кто мог бы сойти за четвертого конкурента, но расслабляться не стоит. Четвертый может быть бестией похитрее, чем Клаурехт или Душитель Вака. Мысль о том, что он может оказаться хитрей самого Тибора, хорошего настроения не добавляла.

День выдался пасмурный, как будто с самого утра начался вечер. В воздухе колыхалась влажная серая кисея, мостовые превратились в каналы жидкой грязи. Надо отдать должное герцогу Эонхийскому, каналы мелкие: всего лишь блестящий слой бурой слякоти, а не трясина, в которой по колено увязнешь, но для того, чтобы изгваздать сапоги, этого хватало с лихвой.

Впрочем, если взглянуть на вещи философски, сегодня Тибору не придется барахтаться в этой грязи ради поддержания своей репутации в глазах обитателей Нижнеречья, уже радость. Вдобавок, в такую скверную погоду каждому хочется поскорей оказаться дома, у камина, с чашкой горячей канфы или подогретого вина с пряностями, прогоняющими простуду, и если кто-то на кого-то на улице напал – это, право же, их личное дело, а то и вовсе померещилось.

Веселое красочное пятно посреди городской хмари – лоток с апельсинами под желто-голубым полосатым навесом. Скособоченная старушка с мутными слезящимися глазами и печатью смерти на морщинистом личике вытряхнула на прилавок несколько медяков из засаленного кошелька.

– Не хватит, – втолковывал ей румяный молодой продавец. – Даже на один не хватит. Приходи завтра. Если будут подгнившие, хозяин сбавит цену.

Бабка что-то прошамкала, собрала свои гроши и поковыляла прочь. Не доживет она до завтра, помрет ночью или под утро. Разглядеть на лице человека печать Акетиса дано не каждому, но Тибор это мог.

Клиент, тоже замешкавшийся возле лотка, уже не торопится вперед, а крадется следом за старушкой. Хочет вырвать кошелек? Дурак, видел же, что там всего ничего. Или решил вломиться к ней домой и поискать заначку, о которой выжившая из ума хозяйка давным-давно забыла? Тибор ухмыльнулся: тем проще будет тебя взять.

Старуха дотащилась до своей трущобы, начала взбираться на дощатое крыльцо.

– Бабушка! – окликнул ее остановившийся возле нижней ступеньки парень. – Это вам, возьмите.

В руке у него оранжево сверкнул апельсин.

– Храни тя Тавше, милок, – прошамкала бабка.

– Обязательно съешьте его сегодня. На завтра не оставляйте. Сегодня, хорошо?

«Правильно, ведь до завтра она не доживет», – машинально отметил Тибор, немало озадаченный этой сценкой.

Произошло не то, к чему он приготовился.

Мальчишка отправился дальше, ускоряя шаг. Заметил ли он слежку, непонятно. Скорее, нет, иначе драпанул бы со всех ног. Амулеты Тибора не дают ему почувствовать, что по пятам идет охотник.

Клубок закоулков, таких кривых, словно кто-то их сгреб великанской ручищей и скомкал, заодно помяв ветхие балкончики и крыши.

На булыжном горбу очередной, так сказать, улицы простоволосая женщина в грязновато-желтом пальто кормила голубей. Тех налетело несколько десятков, воркующий сизый ковер, обойти его разве что вдоль стеночки… Парень остановился.

– А ну, пшла отсюда! – визгливо крикнула женщина, махнув на него свободной рукой. – Ишь, гульку хочет украсть, кошатина бессовестная! Пшла, кому говорю!

– Я человек, и я вам не мешаю, – растерянно возразил клиент Тибора.

– Человек!.. – она повысила голос, передразнивая. – Думаешь, если тетка слепая, так ничего не видит? А ну, уходи, кошатина драная, не трожь моих гулек!

Он не стал спорить с умалишенной, осторожно пробрался мимо.

Появившийся из-за угла Тибор с усмешкой приблизился к птичьей благодетельнице, предполагая, что его сейчас тоже обзовут «кошатиной» и обругают почем зря, но к тетке неожиданно вернулся здравый смысл.

– Проходи потихоньку, добрый господин, гулек не распугай. Видишь, кушают… Краешком иди, чтоб не улетели.

Тибор так и сделал, а когда миновал голубиную толкучку, его окликнули:

– Эй, господин! Если увидишь тут близко большущую кошку, пугни ее, мерзавку, сделай одолжение, а то повадилась моих гулек таскать, уже второй или третий раз вокруг да около ходит. Еще человеческим голосом разговаривает, чтоб старую обмануть…

К нему повернулось испитое изжелта-бледное лицо. Вместо зрачков бельма. Да она слепая, как сам Вышивальщик Судеб!

Тибор заторопился, догоняя удаляющуюся добычу, хотя в груди екнуло: это похоже на знамение, невнятное и тревожное. Как будто занозу невзначай засадил.

В гущу домишек, смахивающих на вороньи гнезда, ухитрились воткнуть пожарную каланчу, новенькую и возведенную пока еще не до конца. Рабочих не видно, штабели кирпича и бруса укрыты дерюгами: знающие мастера в такую сырь не строят.

Парнишка направился туда. За каким демоном? С каланчи вроде бы можно перескочить на крышу потасканного розового дома в потеках, потом на другую… Надо перехватить его раньше.

С перехватом Тибор не успел, но оно оказалось и не к спеху. Клиент поднялся на самую верхотуру, на площадку с четырьмя арочными проемами и крюком для пожарного колокола.

Тибор последовал за ним, но остановился на предпоследнем этаже. Если у тебя нет крыльев, сверху никуда не денешься. Похоже, парень что-то улавливает, несмотря на хваленые амулеты, и решил оглядеть с высоты птичьего полета окрестные улицы. Только немного опоздал, его смерть уже здесь, рядом.

Спускается. В руке половинка очищенного апельсина. Видимо, стянул с того лотка сразу две штуки. В душе у Тибора что-то ныло, надсадно и протестующее – вот же не вовремя, это вполне можно вытерпеть после дела, за бутылкой хорошего вина, однако сейчас, когда подошло время взять добычу…

– Ты что здесь делаешь?

Спокойный хозяйский тон. Пусть парень подумает, что он из артели.

Большие сумрачно-карие очи настороженно сузились. А в следующий момент Тибор и сам зажмурился – в глаза брызнул едкий оранжевый сок. Паршивец воспользовался апельсином, как оружием, перед этим половину слопав… Ослепленный убийца загородил выход, ударил на звук. Парень отлетел в другой угол. Готов?..

Ожесточенно моргая, шагнул к нему, уловил неуверенное движение: не совсем оглушен, в сознании.

Глаза жгло, все виделось размытым и плывущим, но от метательного ножа Тибор уклонился. Так себе бросок.

Сквозь застилающие обзор слезы – блеск еще одного лезвия. Ага, сейчас попробует проскочить… Выставив перед собой нож, парень боком метнулся мимо противника к дверному проему, но получил по запястью и выронил оружие. Оплеуха опять отшвырнула его к стене.

Тощий и легкий, весу в тебе кот наплакал, с удовлетворением отметил Тибор, тем сподручней будет тебя тащить.

Кастет с иглой, смазанной парализующим снадобьем. Увидев его на руке у врага, мальчишка затравленно зарычал, словно сразу понял, что одно прикосновение этой штуки не оставит ему никаких шансов на побег. Темные глаза отчаянно блеснули. Вскочив – прыжком, из переката – он рванулся на этот раз не к двери, а к окну. Рассчитывал спрыгнуть на крышу? Возможно, и уцелел бы, а может, убился бы, поскользнувшись на мокрой черепице, не успей Тибор поймать его за шиворот.

Дальше все прошло как по маслу: он ожидал яростного сопротивления, но схваченная за шкирку жертва как будто оцепенела. Тибор нажал большим пальцем на боковой рычажок, из утолщения выдвинулась игла. Укол в шею – и готово.

Бросив обмякшее тело на пол, он убрал кастет, достал из кармана фляжку с водой, промыл глаза. Он всегда носил с собой две небольшие фляжки, с водой и с вином.

Прислушался: никаких признаков четвертого претендента на кучу золота и высочайшее всепрощение. Разве что поджидает снаружи… В этой игре самое сложное – уйти от конкурентов, не потеряв по дороге добычу.

Мысленно обругав ее высочество «сукой», Тибор снял плащ, четырехслойный и снабженный потайными шнурками, позволяющими превратить предмет одежды в объемистую суму для переноски тяжестей. Быстро и умело упаковал жертву.

Когда он с багажом за спиной вышел на грязную скособоченную улочку, хмарь успела сгуститься, и воздух напоминал размокший студень.


Глава 1 Морская Госпожа | Пепел Марнейи | Глава 3 Кошка без зонтика