home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 5

Свитки Тейзурга

«Премудрые мои наставники, арбитры и коллеги, почтеннейшие из почтенных, беспристрастнейшие из беспристрастных, дозвольте скромнейшему из ничтожных, прилежно подбирающему крохи мудрости вашей, слово молвить, не подымая глаз, и предложить на суд ваш высокий сей маловажный опус, написанный неумно и неказисто. И прочая, прочая, прочая в том же роде… Покуда не надоест.

Дань вежливости я отдал. И почему, интересно, повествование о событиях, в коих ты принимал личное участие, заведено начинать с этой дичайшей галиматьи? Какой извратник ввел сию моду? Безусловно, не я. Началось это с незапамятных времен – незапамятных, прошу заметить, даже для меня, хотя я помню свои инкарнации на много веков назад.

Перевожу вышесказанную благоглупость на общедоступный язык. Олухи несчастные, в своей хваленой премудрости не видящие дальше собственного носа, хотите – читайте, не хотите – не читайте, но если желаете и в дальнейшем наслаждаться отправлением естественных надобностей и пустословием, внемлите моему совету: не пытайтесь уничтожить сей маловажный опус, неказисто написанный. И скажите спасибо, мог бы не предупреждать. На мои свитки наложено заклятие, оберегающее их от любого ущерба. Право же, сами не обрадуетесь.

Те, кто не принадлежит к числу почтеннейших и беспристрастнейших, кто хочет узнать правду о проклятии, павшем по вине Унбарха на мир Сонхи – эта история написана для вас. Ваш покорный слуга собирается красиво уйти и напоследок хлопнуть дверью (почему – о том после, если не пропадет настроение), так что расскажу все, как было.

Во-первых, я обещал это Хальнору.

Во-вторых, я всегда считал себя истинным злом мира Сонхи, и вдруг, нате вам, Унбарх, праведник наш беспримерный, меня на этом поле перещеголял – не могу смолчать и не отдать ему должное! Хотя, надо заметить, мое молчание уже пытались купить. Предлагали, естественно, золото (а то у меня его мало), толпу выдрессированных девиц с восковыми улыбками, артефакты посредственной ценности. Добродетель готова приплатить злу, лишь бы оно не распространялось на каждом углу о грязных делишках добродетели. С ума сойти. Дохрау уже сошел, не выдержали собачьи мозги. Иногда я ему завидую.

В-третьих, такая тоска… Я сижу возле растопленного камина в башне своего замка на Овдейском полуострове, а снаружи носится с завываниями и плачем Пес Зимней Бури. Он тоже тоскует, о том же самом.

Дохрау находится в лучшем положении, чем я. Он запомнил Хальнора прежним, улыбающимся, а я видел его с разбитым до неузнаваемости лицом, в крови, в свисающих лохмотьях содранной кожи… Это было в Подлунной пустыне, на далеком юге, куда Псу Зимней Бури путь заказан, я же – на тот момент бесплотный дух – не мог ничего сделать. Единственное, в чем я виноват: я не сумел убить Хальнора, прежде чем его захватили. За все остальное спросите с Унбарха и с тех почтеннейших и беспристрастнейших, кто его в то время поддерживал.

Раньше мы с Дохрау относились друг к другу без приязни, но общая потеря нас сблизила. Гм, потеря… Найти-то мы его нашли, но в каком виде! Превращение человека в животное – весьма грустная вещь, особенно для тех, кто знал и любил это существо раньше.

Вот знать бы, по собственному хотению он растворился в зверином царстве или же это произошло случайно? Так или иначе, мы с Дохрау устроили для него в Лежеде зачарованный заповедник, постарались все предусмотреть… Надеюсь, ему там живется не слишком плохо.

Итак, дозвольте представить на суд ваш показания очевидца, свидетельствующего против Унбарха».


«Предисловие Евсетропида Умудренного, ценой собственной жизни подвергшего сии свитки цензурной правке во имя торжества невинности и всеобщего добронравия.

Стою одной ногой в могиле, сраженный заклятием Тейзурга, посему буду краток.

Не потерпел я распущенности словесной и недрогнувшей рукой вымарал отсюда все словоизвития охальные и смущающие, написавши на их месте поучительные притчи, в которых всяк разглядит и почерпнет умную мысль себе на пользу.

Заклятие коварное, защищающее сей опус от правки, сгноило мои зубы и кости, навело на меня струпья, лишай и чесотку, развеяло мою энергию таонц и увлекает меня в могилу, аки захлестнутая на вые петля, но я призываю: идите по моей стезе! Ибо успел я изничтожить лишь самое вопиющее, а работы остался край непочатый. Завещаю же вам на пороге смерти: смело беритесь за дело и переправьте сию нужную для истории, но возмутительную писанину в пристойный вид!

Всей душой с вами, Евсетропид, прозванный Умудренным».


Заметка на полях: «После похорон Евсетропида Умудренного не нашлось добровольцев исправлять Свитки Тейзурга, но мы, по решению Верховного Совета Магов, ограничили к ним доступ во избежание повторных инцидентов. Орнейла, Старшая Хранительница Кариштомской библиотеки».


Гаяну приходилось, пробегая глазами текст, сразу же переводить с древнего языка, поэтому чтение шло медленно. Лиум сидела напротив, чинно сложив руки на коленях, и очень внимательно слушала.

Их пустили в одну из библиотечных келий. Волшебная золотисто-оранжевая лампа, добротная деревянная мебель, на столе кувшинчик с холодным травяным чаем и две кружки. Свиток из шелковистого материала цвета слоновой кости исписан черной тушью. Изящный каллиграфический почерк принадлежит Тейзургу, размашистый, с неровными кривыми линиями – цензору-мученику Евсетропиду, мелкий и аккуратный – Старшей Хранительнице. Кожаный футляр, из которого извлекли первый свиток, украшен темными кабошонами, в глубине самоцветов мерцают злые огоньки.

Прервавшись, Гаян отпил из кружки и спросил:

– Вставки Евсетропида Умудренного читать или нет? Если хочешь, буду их пропускать.

– Читай подряд, – решила Лиузама. – Чай, деньги сполна за все уплочены… Пока все вокруг да около, скоро ль про Хальнора-то начнется?

– Да прямо со следующей строчки. Вот, слушай…


«В первый раз я увидел Хальнора за три года до марнейских событий, когда разнес школу Унбарха в Анжайваре. Что бы там ни болтали, это было не беспричинное злодеяние злобного злодея, а ответ на провокации, изрядно мне надоевшие. Унбарховых выкормышей следовало проучить. Да-да, дети, но если недоросли думают, что можно безнаказанно оскорблять могущественнейшего из сонхийских магов, пусть пеняют на тех, кто их этому научил.

Накануне в анжайварской школе был праздник: поставили во дворе чучело «Тейзурга Босомордого» с волосами из мочала, в шелковом женском платье и блестящих побрякушках, закидали всякой дрянью, какая нашлась в хозяйстве, потом сожгли – с воинственными плясками вокруг костра и прочим пристойным весельем.

Готовясь к войне, Унбарх исподволь внушал своим питомцам мысль, что враг не столь страшен, как может показаться. Я, в свою очередь, собирался наглядно продемонстрировать им, что это ошибочная идея. И вовсе я не ставил целью всех там поубивать, как утверждает Унбарх. Произвести как можно больше разрушений, напугать до икоты, чтобы после сниться в кошмарах, отбить охоту на будущее устраивать игрища с моим безответным чучелом – и довольно.

Сверху это гнездо подрастающих героев напоминало засохшую и растрескавшуюся на жаре коровью лепешку. Приземистые бурые постройки с плоскими крышами, закоулки, где двое еле разойдутся, тесные дворики. Вся обстановка ненавязчиво наводит на мысль об аскезе и похвальном единообразии. Снаружи, за воротами, площадь (на ней-то и сожгли «Тейзурга Босомордого»), по окружности – пустое пространство, обнесенное внешней стеной с четырьмя замечательно уродливыми башнями. Пейзаж во вкусе Унбарха: невзрачная, тусклая, нагая холмистая местность – нагота пожилой отшельницы, свидетельствующая об отсутствии желаний и умерщвлении плоти. Глядя на это изо дня в день, приучаешься к идее, что так и должно быть, всегда и везде.

Сторожевые башни начинены заклятиями, сверху эта унылая твердыня также накрыта недурным защитным куполом, поэтому я вышел из Хиалы в зените – и сразу спикировал вниз, на лету ударив по магической преграде и разорвав ее в клочья. Следующий удар – по омерзительным постройкам. Я пребывал в демоническом облике: шипастые крылья, клыки, огонь из пасти, иссиня-черная чешуя и все такое прочее. Когда стены пошли трещинами и потолки порушились, внизу началась беготня. Стрелы, камни, копья и заклятия соскальзывали с моей шкуры, не причиняя вреда, потом я ощутил чувствительный укол и в первый момент даже не разозлился, а удивился. Небольшая ранка под левым крылом, в общем-то пустяк, однако чтобы нанести мне эту ранку, надо было вложить в заклятие незаурядную силу!

Я как раз взмыл ввысь, но определил, откуда оно прилетело, и, мигом зарастив царапину, обрушился на противников. Я собирался размазать их по плитам убогого хозяйственного дворика «в назидание остальным», как любит выражаться Унбарх. Ибо оставить в его распоряжении адепта, способного достать меня даже в этом виде – сами понимаете, почтеннейшие и беспристрастнейшие, сие было бы недальновидно.

В этом дрянном дворике находилось трое учеников тринадцати-пятнадцати лет, два старых раба (один в обмороке) и обделавшийся с перепугу маг-наставник. Я использовал заклятие «воздушный камень» ради двоякого результата: чтобы одним махом раздавить всю компанию всмятку и защититься от увесистого фрагмента восточной башни, который летел в мою сторону, словно выпущенный из гигантской пращи. Насчет башни-снаряда – решение оригинальное, спору нет, но жертвовать в сиюминутных целях единством архитектурного ансамбля… Хотя было бы там, чем жертвовать!

Счет шел на мгновения, и весь этот эпизод занял куда меньше времени, чем ушло на описание тех же событий. До развязки оставалось всего ничего, когда я рассмотрел ученика, изготовившегося к бою. Подросток в коричневой форменной тунике и мешковатых штанах того же цвета, светловолосый и темноглазый, с золотисто-смуглой кожей. На плече кровоточащая ссадина. Плетет заклятие, вот-вот закончит.

В первый момент я удивился: Унбарх не любит красивых людей, что мужчин, что женщин, буквально терпеть их не может, это ни для кого не секрет. Вытерпеть чью-то красоту – для него это все равно что скушать свежий лимон, посыпанный жгучим перцем в придачу. Всего перекосит, с полчаса будет плеваться и произносить маловразумительные тирады. А за этого мальчишку на рынке рабов отвалили бы целое состояние, я бы определенно не поскупился.

Во второй момент дошло: вот кто меня ранил! Если Унбарх все же взял его в ученики, на то должна быть веская причина: магический потенциал, превосходящий средний уровень. Полезному смертоносному орудию можно простить все, даже красоту.

В следующий момент я осознал, что сейчас он будет раздавлен моим «воздушным камнем» в кровавый фарш.

А в последний момент понял, что не хочу его убивать.

На самом деле все эти моменты уместились в одно мгновение. Я не размышлял – когда бы я успел? Извернулся так, что всего скрутило от боли, заложил дикий вираж и неизящно врезался в ближайшую постройку, снеся оную вдребезги «воздушным камнем». Кусок башни промчался мимо и обрушился на содрогнувшуюся землю где-то за крепостной стеной – глупо, но эффектно.

Скрежеща зубами от боли, я выбрался из-под обломков, озираясь в поисках светловолосого ученика и заодно плетя «кокон шелкопряда», чтобы защитить его от потусторонних неожиданностей на время полета через Хиалу. Напрасно старался, захватить паршивца не удалось. Те, кто был в атакованном дворике, успели попрятаться. Сверху я их больше не видел, а крушить все подряд не хотел, опасаясь его убить.

В меня швырнули верхушкой еще одной башни, потом в небо взмыли трое старших магов в демоническом облике. На них-то я и сорвал злость, что не помешало двум выжившим заявить, будто они меня прогнали. Ага, с переломанными хвостами и порванными крыльями, обожженные, избитые… Третьему я вдобавок почти перекусил шею, и он вскоре умер, так и не рискнув напоследок превратиться в человека, настолько тяжела была его рана.

Унбарх после разглагольствовал, что Тейзург-де подло напал и разворотил половину его школы в Анжайваре, но получил достойную трепку и сбежал. Не сбежал, а покинул поле боя, когда мне надоело терзать малоинтересных противников и созерцать идиотские упражнения их более робких коллег в башнеметании.

Сейчас я думаю: возможно, в тот последний момент меня остановил дремучий глубинный инстинкт, гласящий, что Страж Мира Сонхи неприкосновенен? Меня остановил, а Унбарха – нет… Но не буду утверждать, что я знал, с кем имею дело. Я ведь, кажется, собирался быть честным… Если я и ощущал нечто в этом роде, то на неосознанном уровне, не отдавая себе в том отчета.

Проигнорировав, как обычно, приглашение явиться на Верховный Совет Магов и объяснить свои неприемлемые действия, якобы нарушающие какие-то заплесневелые священные соглашения, я занялся делом. Кое-кого подкупил, кое-кому напомнил о старых долгах, и в конце концов узнал следующее: светловолосого ученика зовут Хальнор Тозу-Атарге, ему четырнадцать лет, происходит он из весьма благочестивой семьи, живущей в Орраде, из рода прямых вассалов Унбарха. В школу был взят, когда ему исполнилось семь, так как магические способности проявились в раннем возрасте. Ожидается, что в скором времени он сдаст экзамен и станет одним из младших боевых магов своего господина.

Характеристика не обнадеживала. В самый раз, чтобы испортить мне настроение. Отсюда следовало, что Хальнор Тозу-Атарге должен оказаться юным фанатиком, безмерно преданным Унбарху и шарахающимся от всего, что не укладывается в рамки привитого сызмальства «благочестия». Что с таким существом можно сделать? Разве что держать в темнице, желательно в цепях, и разговаривать через решетку, сохраняя бдительность, иначе он плюнет тебе в лицо, швырнет миской или отколет что-нибудь еще столь же непримиримое. Но я решил, что все равно его украду, и будь что будет.

Плыли однажды по озеру три утки в поисках хлебушка, и спросила одна: «Почему мы голодные?» А вторая ответила: «Потому что вода родит рыбу, а не хлебные крошки». А третья молвила: «Давайте же, сестры, не будем лениться, а нырнем и добудем себе еду!» Отсюда мораль: если птица ты водоплавающая, ищи пропитание в воде, а не в воздухе».


– Он, что ли, с ума спятил? – спросила Лиузама.

– Кто?

– Да Тейзург! Только что рассуждал об одном и вдруг приплел каких-то уток…

– Судя по всему, Тейзург действительно был до некоторой степени сумасшедшим, но про уток – это уже Евсетропид Умудренный, – объяснил Гаян. – Его почерк. Здесь даже материал свитка другой, более грубый на ощупь и прозрачный, как стекло. Вот, посмотри. Видимо, просто так прежний текст было не соскоблить, и он применил колдовство.


«Я предпринял несколько попыток его похитить, но, увы, не преуспел. После экзамена Хальнор был зачислен в элитную Чистейшую Стражу, которая подчинялась лично Унбарху и повсюду его сопровождала. Думаю, в мирное время мои старания были бы вознаграждены, но, как вам известно, мы с Унбархом воевали и были взаимно готовы к любым пакостям.

Дважды удача мне издевательски ухмыльнулась: отчаянные вылазки, я ухожу с добычей в когтях – и оба раза добыча оказывается не та! Естественно, пленников я убивал, на что они мне сдались, а Унбарх по этому поводу рвал и метал – и то утешение.

Вы, почтеннейшие и беспристрастнейшие, вняли тогда речам Унбарха и досовещались до того, что, ежели истребить сообща зло, которое зовется Тейзургом, вскорости наступит Золотой век. Что ж, вот он и наступил… Нравится? Только не говорите, что вы хотели вовсе не этого, или что Унбарх ввел вас в заблуждение, или что того требовало некое Великое Равновесие – отмазка на все случаи, когда другие отмазки не выдерживают критики. Право же, это будет несерьезно для таких почтеннейших и беспристрастнейших.

Благодаря вашей неоценимой помощи Унбарх захватил мои земли и вытеснил меня в Подлунную пустыню. Я понимал, что мне, по всей вероятности, предстоит уйти на ту сторону, и был к этому готов. Не в первый раз. Умру, а потом вернусь, чтобы начать все сначала, в этой игре есть своя прелесть. К тому времени, как я снова достигну дееспособного возраста, отвоеванные у меня города созреют для мятежа.

Я ведь лучший правитель, чем Унбарх. Да, подати, казни, одиозные последствия магических опытов – а где, скажите на милость, этого нет? При всем том же самом я дозволял своим подданным устраивать праздники, ходить в театры и смотреть выступления бродячих артистов (лишь бы меня не честили, а там пусть вытворяют, что хотят), одеваться, кому как вздумается, развлекаться любовными интрижками. А Унбарх в своих владениях все, что можно, позапрещал, а что никак нельзя было запретить – регламентировал до такой степени, что народ всех сословий у него жил, словно в клетках, хотя были те клетки незримые и нематериальные. Благочестие, одним словом, хотя не вижу я в подобных вещах ни чести, ни блага.

В своей стране он насаждал такие нравы из поколения в поколение, но мои люди привыкли к другой жизни. Когда они увидят, что налогов меньше не стало, а прежние удовольствия недоступны – начнется брожение умов, и меня встретят не как «Тейзурга-от-которого-хорошо-бы-избавиться», а как героя-освободителя.

Забегая вперед, скажу, что сей расчет оправдался, и результат превзошел самые смелые ожидания. Да вы, впрочем, и сами об этом знаете. Грустно… Я бы предпочел более скромный результат и живого Хальнора. Или, точнее, Хальнора-человека, а не Хальнора – болотного кота, утратившего разум и память.

Вашими стараниями, почтеннейшие и беспристрастнейшие, я оказался заперт в Марнейе. Уму непостижимо, около сотни высших магов Сонхи, отринув свои склоки, объединили усилия в помощь Унбарху – и ради чего? Чтобы очутиться вместе со всем миром Сонхи в нынешней прискорбной ситуации? Надеюсь, вы и сами понимаете, что раньше я был о вас лучшего мнения».


Примечание на полях: Исправил вознегодовавший на сие слово Е. У.


«Марнейя не представляла собой ничего из ряда вон выходящего. Скучный глинобитный городишко в оазисе, примитивное земледелие, завалящее скотоводство, несколько тысяч жителей. Единственная достопримечательность – мой дворец, окруженный великолепной двойной колоннадой. Построили его демоны, хотя зодчим был человек – знаменитый Аклаху Сеор-Нан-Татрому из Халцедоновой Нанги, которой давно уже нет на свете.

Надо заметить, для Марнейи я был добрым правителем, так что местные жители меня любили и даже боготворили. Никаких податей, все равно с них нечего взять. Если случался неурожай или погибал скот, я отправлял туда караваны с продовольствием, так как мне было совсем не нужно, чтобы городишко вымер. Все, что требовалось от марнейцев – это чтобы они мне прислуживали, когда я туда наведываюсь, да в мое отсутствие сметали песок и соскребали птичий помет с дворцовых ступеней.

И не творилось в этой дыре никакого «распутства, от коего окрестные пески содрогались», это уже плод нездоровой фантазии Унбарха. Вернее сказать, мало ли, что там происходило, у меня во дворце, местных жителей оно не касалось. Ну, разве что они по собственному почину завели обычай приводить ко мне девушек, созревших для замужества, чтобы я лишал их невинности. Это, кстати, всем чрезвычайно нравилось, недовольных не было.

Вскапывал однажды некий трудолюбивый поселянин свое поле и нашел горшок золота. И обрадовался, и забросил честный труд, и все промотал, и пришел снова на то поле, оскудевшее и заросшее, и опять начал его возделывать, и лил слезы горькие. Отсюда мораль: лучше найди не горшок золота, а горшок медяков, дабы и достатку нежданному порадоваться, и от честных трудов не отвыкнуть».


– А тут он дело сказал, – одобрительно заметила Лиум. – Только все равно не к месту вылез. Лучше б свои свитки написал, чем у Тейзурга-то черкаться, тогда б, глядишь, и не помер. Ну, читай дальше.

– Может, сделаем перерыв и сходим в трапезную? – предложил Гаян.

– И то верно.


«Итак, я приготовился к обороне до разумных пределов и очередному уходу. Пояснение для тех, кто не принадлежит к числу моих малоуважаемых беспристрастнейших коллег: уход с помощью «клинка жизни» – это не самоубийство, хотя с точки зрения неискушенного наблюдателя разницы никакой. Это, скорее, можно сравнить с тем, как змея сбрасывает старую кожу или, если угодно, человек ради спасения срывает с себя загоревшийся плащ. Такой уход из физической оболочки позволяет сохранить ясный ум, здравую память и полную магическую дееспособность (при условии, что вам есть что сохранять). Несколько важных моментов. Любое оружие для этого не сойдет, нужен «клинок жизни» – ритуальный нож, особым образом заклятый. Бить надо точно в сердце или в печень, первое предпочтительнее. В момент удара не следует находиться в угнетенном состоянии, предаваться отчаянию или страху, чувствовать себя безнадежно проигравшим и т. п., иначе есть риск, что все пойдет насмарку. Я не раз пользовался этим способом, когда меня загоняли в угол, и в то же время для меня не секрет, что далеко не каждый из почтеннейших и беспристрастнейших на это способен. Тех же простых смертных, кто читает мои записи ради того, чтобы узнать правду о марнейской драме, на всякий случай предостерегаю: не пытайтесь это проделать, у вас не получится. Бесспорно, бывают ситуации, когда самоубийство – наиболее достойный или наименее болезненный выход из западни, но это будет всего-навсего смерть, а не уход высшего мага по тропе, начертанной «клинком жизни».

Осада длилась около месяца, Унбарх со своими адептами денно и нощно подтачивал мою защиту. Их было много, и они сменяли друг друга, а я один, и мне же надо было хоть изредка отдыхать! Незримые слои моих оборонительных заклятий постепенно истончались и слабели. Я смотрел на это философски: заставлю ораву унбарховых муравьев измотаться до полного одурения, в последний момент так или иначе ускользну, а потом вернусь и отыграюсь.

Солнце уже село, когда сторожевые заклятия сообщили о приближении чужака. Одного. В «плаще доброй воли». Потом с ворот прибежал стражник – свирепый и простоватый сын пустыни, вооруженный бронзовым фамильным мечом, искренне убежденный, что он охраняет своего господина, то есть меня, и от его усердия есть какой-то прок. Сообщил, что у ворот стоит человек, с головы до пят закутанный в черное, требует встречи со мной. Предполагая, что это либо парламентер почтеннейших и беспристрастнейших, надумавших предложить мне сомнительную сделку, либо провинившийся унбархов адепт, которого послали сюда в наказание, чтобы он исторг два-три заурядных оскорбления и был испепелен на месте, я пошел к воротам. Какое-никакое, а развлечение.

Остывающая пустыня дремотно шептала что-то неразборчивое, ей бы уснуть под звездным небом, но мои магические огоньки, плавающие вокруг оазиса, превращали ее сон в зыбкий разноцветный бред. Для стражников, наблюдавших за местностью с крепостной стены, это была всего лишь красивая иллюминация, но каждый, кто придет извне, при виде этого пляшущего мерцания почувствует смятение, головокружение и тошноту и вскорости начнет с воем кататься по песку, не в силах этого вытерпеть.

Ночной гость на мои шарики не смотрел. Он и впрямь наглухо укутался в покрывало из тяжелой черной материи и обходился, как я понял, магическим зрением. Это укрепило меня в мысли, что явился один из вас – представитель фракции, не поладившей с остальными и решившей сыграть в отдельную игру.

Я молчал, предоставив ему возможность сделать первый ход, но был начеку. «Плащ доброй воли» – настоящий, на фальшивку я бы не повелся – не позволит ему предпринять никакой агрессии, но, если имеешь дело с сильным магом, ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Сколько раз я сам разносил вдребезги ваши представления о возможном и невозможном – уж об этом здесь промолчу.

– Ты Тейзург? – Его голос, приглушенный плотной тканью, показался мне напряженным. – Мне надо с тобой поговорить.

– Что ж, говори, я слушаю.

– Впусти меня в город. У тебя есть «звездная соль»?

Начало интригующее. Мне понравилось.

– Заходи. Что-нибудь выкинешь – поджарю на месте.

Я велел ему идти вперед и набросил поверх «плаща доброй воли» еще и «свинцовую паутину». Он пошатывался под ее тяжестью, три-четыре раза падал на колени и с трудом поднимался. В последний раз споткнулся на ступенях дворца и зашипел от боли под своим покрывалом. Повторяю, я же не знал, кто это, и вдобавок ожидал любого подвоха.

– Соль!.. – простонал он, когда мы оказались в комнате, озаренной магическими лампами в виде лилий. – Давай скорее, я уже горю…

Комната была не простая, она запирала силу любого мага, кроме меня, и я не побоялся его там оставить, чтобы сходить за солью. Когда вернулся, гость сидел на полу, скорчившись под своим черным балахоном.

Встрепенувшись, он выпростал из длинного рукава изящную узкую руку. Пальцы дрожали.

Я вытряхнул ему на ладонь из драгоценного флакона несколько серебристых крупинок и услышал бормотание – он читал задом наперед клятву, которую приносили своему господину адепты Унбарха. Содержание, мягко говоря, впечатляло, но «звездная соль», как вы знаете, позволяет освободиться от любой магической клятвы.

– Если б у тебя не оказалось соли, мне бы конец, – вымолвил он умирающим голосом.

– Ну, все еще впереди, – отозвался я вкрадчиво. – Кто ты такой?

– Бывший вассал Унбарха, как ты уже понял.

Он шатко поднялся и сбросил свою долгополую хламиду. Не остолбенел я только потому, что в первый момент, как это ни странно, не узнал его. Наверное, просто в голове не уложилось, что передо мной Хальнор, за которым я столько охотился. Слизнув с ладони крупицы «звездной соли», чтобы закрепить эффект освобождения, он пошатнулся и ухватился за колонну, иначе не устоял бы на ногах.

На госте была грязная туника, практичные шаровары с нашитыми поверх карманами и солдатские мокасины со шнуровкой. Среднего роста, худощавый, но не хрупкий. На поясе короткий меч и нож с рунами на рукоятке. Светлые волосы золотистого солнечного оттенка скручены в тяжелый узел, из которого торчит пара стилетов. Гладкие щеки – значит, еще очень молод, поскольку Унбарх сам не брился и другим не позволял, увязывая такого рода личные привычки с наболевшими нравственными вопросами.

Решив, что первым делом его стоит обезоружить, я изъял клинки из ножен и стилеты из прически, пока он в полуобморочном состоянии обнимался с колонной. Рассыпавшиеся волосы закрыли спину. Мне тогда подумалось: если б волосы не были необходимы нам для некоторых видов волшбы, Унбарх заставлял бы своих вассалов стричься налысо, как кухонных рабов, – а иначе гадко, потому что красиво.

Когда мой гость перестал хвататься за колонну, я увидел на белом мраморе следы размазанной крови. У него из пор сочился кровавый пот: нарушенная клятва уже начала убивать его, и хвала всем демонам, что «звездная соль» оказалась под рукой!

И тут я его узнал. От неожиданности выпустил из рук конфискованное оружие, загремевшее по полу, но он, кажется, не обратил на это внимания.

– Унбарх собирается сжечь Марнейю вместе со всеми жителями. Это уже решено. И у него еще есть план…

– Потом о планах, – перебил я, опомнившись. – Тебе сейчас нужна целебная ванна, ты весь в крови.

– Это ничего, у меня под конец кишки как будто узлом завязались и кости заледенели, а теперь отпустило…

Я кликнул слуг, чтобы скорее готовили ванну, потом, спохватившись, убрал «свинцовую паутину». Боюсь, поначалу я произвел на него странное впечатление. Я ведь продумал заранее, как буду вести себя с Хальнором, если удастся его захватить, что скажу в первом разговоре, что во втором, как буду менять стиль общения в зависимости от его реакций и различных нюансов. А тут он пришел сам, потребовал «звездной соли» – и я оказался совершенно не готов к нашей встрече. Не разочаровал ли я его в тот раз? Он ведь много всякого обо мне слышал, и вот увидел Тейзурга воочию – а пресловутый Тейзург, вместо того чтобы соответствовать своей репутации, что-то мямлит и растерянно улыбается, отпихивая прислугу, чтобы самолично позаботиться о дорогом госте. Не иначе, он тогда подумал, что на меня возвели много напраслины».


Заметка на полях: Так тебе и надо во посрамление, ибо всегда себя выпячивал и хвалил, как утка хвалит воду, да хоть единожды оконфузился! Сие рек Е. У.


«После целебной ванны Хальнор почувствовал себя лучше, а я как раз совладал со своим забавным замешательством. Снять «плащ доброй воли» он не пытался. Понимая, что после фокуса с освобождением от убийственной клятвы, требующего немалого расхода сил, он должен испытывать зверский голод, я велел принести самого лучшего вина, жареного мяса и фруктов. Шелковые одежды смотрелись на нем не в пример уместней, чем застиранное форменное тряпье унбархова мага.

– Ты не должен сдавать им Марнейю. Его сожгут и никого отсюда живым не выпустят, для устрашения других твоих городов, которые Унбарх уже захватил.

– Так уже было, – хмыкнул я. – Ничего, я потом какой-нибудь его город спалю, и даже не один.

Мой ответ его разозлил. Глаза Хальнора, цветом подобные манящей южной ночи, потемнели до грозовой черноты.

– Считаешь, из-за ваших дурацких амбиций должны умирать люди?

Не ведал я тогда, что разговариваю с самим Стражем Сонхийским, но я не хотел, чтобы эти глаза смотрели на меня с ненавистью, и сказал примирительно:

– В этой игре задействованы не только наши с Унбархом амбиции, но и великое множество других. Возможно, ты еще слишком юн, чтобы это заметить. А сдавать город за просто так я и сам не намерен, но ты же видел, какие силы против меня бросили?

Он кивнул.

– Скажи, чего ты хочешь? – продолжил я кротким тоном. – До сих пор я тебе ни в чем не отказал. Тебе нужна была «звездная соль» и лекарская помощь – ты получил и то, и другое. Что-нибудь еще?

– Надо остановить Унбарха, – он успокоился, грозовая тьма из его глаз ушла. – Пока я был связан клятвой, я не смог бы ни с кем об этом поговорить. Унбарх такое задумал, что мне, боюсь, могут не поверить.

– Допустим, я поверю. Итак?..

– Унбарху надоело быть одним из высших магов, он хочет стать богом. И если это случится, жителям Сонхи мало кто позавидует.

– Просто чудо, – хмыкнул я. – Опять он превзошел меня в своих скромных мечтах! И он уже придумал, как этого добиться?

– У него план, разбитый на этапы. Сначала он уничтожит всех высших магов, потом тех, кто помельче, чтобы уцелели только адепты, безоговорочно ему преданные. Его цель – стать единственным средоточием магии в Сонхи. Эльфов, троллей, ухмыров и других он собирается поставить перед выбором: или вон из нашего мира, или с ними будут воевать до полного истребления. После возьмется за Хиалу и за богов. С ними тоже можно справиться, боги ведь нуждаются в вере и поклонении, а если этого не будет, одни уснут, другие уйдут и не вернутся. Останется пустое место, которое займет Унбарх. Ему понадобится прорва силы, и пополнять ее запасы он будет за счет человеческих жертвоприношений, но называть это станут не жертвоприношениями, а борьбой со злом. Людей заставят поверить, что те, кого пытают и убивают по воле Унбарха – опасные пособники зла, и все это делается ради всеобщего блага. Цель этой мерзости – обеспечить ему двойную кормушку: таонц тех, кого будут мучить, и молитвы послушного большинства. Убивать, естественно, в первую очередь будут несогласных, вольнодумцев и тех, кто чем-нибудь помешает слугам Унбарха, но если таких не хватит, начнут брать, кого придется – по доносам соседей и все в этом роде.

– Потрясающе… – восхитился я. – Однако есть еще Страж Мира. Последняя инстанция. Обычно он не вмешивается без необходимости в дела смертных и бессмертных, но тут как раз его случай.

– Унбарх считает, его тоже можно поймать в ловушку, – во взгляде моего собеседника появился намек на тревогу. – Он, правда, ни разу не говорил, что имеет в виду…

Увы, Хальнор и сам не знал, кто он такой, и не догадывался о том, что его уже начали подталкивать к этой ловушке.

– Что ж, я разрушу планы Унбарха с превеликим удовольствием. Буду безмерно счастлив, если это тебя порадует. За успех? – я отсалютовал ему кубком.

– Я буду защищать этот город вместе с тобой, – проигнорировав мою игривую интонацию, отозвался Хальнор.

Словно заклинание произнес.

И вот что прошу заметить, почтеннейшие и беспристрастнейшие: за помощью против Унбарха Страж Мира пришел не к вам, а ко мне. Что бы вы о себе ни мнили, он-то понимал, чего вы все, вместе и по отдельности взятые, стоите».


Заметка на полях: Неправда твоя, клеветник злоязыкий! К тебе он пришел единственно за «звездной солью», ибо не ведал, есть ли сей раритет у прочих, кого ты поносишь, и как те рассудят, ежели попросит у них «звездной соли» чужой ученик и вассал. А уж ты возомнил о себе, хотя лучше бы самого себя устыдился! Е. У.


– Опять обломались грабли о камень, – покачала головой Лиузама. – Оно, конечно, Тейзург пижон и хвастун, я уж заметила, да только Евсетропид этот Умудренный тоже хорош – ровно какой старый ворчун, который высунется из окошка на улицу да обругает прохожих ни с того ни с сего, а то еще помоями на голову плеснет. И оба высшие маги, неужто им не зазорно было с такой стороны себя выпячивать? Чего уж тогда о простых людях говорить…

– Маги и короли на самом деле такие же люди, как мы с тобой, – Гаян слегка повел плечами, невесело усмехнувшись своим мыслям.

– А вот еще, в свитках-то у него написано не теми словами, как песнопевцы поют!


«Унбарх готовился к штурму, но некоторый запас времени у нас был. Хальнор не то чтобы удрал от своих – его послали как диверсанта: прикинуться перебежчиком, усыпить мою бдительность и спалить несчастный городишко – ни больше, ни меньше. Сознался он в этом только на следующий день.

– Значит, по этому плану ты должен был действовать в точности так, как сейчас: кое-как доползти до ворот, попросить «звездной соли»… А как насчет телесного недуга, возникающего из-за нарушения магической клятвы? Неужели я не распознал бы притворство?

– Мне дали яд, позволяющий имитировать такой недуг. Я не стал его принимать, и так был хороший… Как раз тогда я подумал: это ведь шанс от них уйти.

Он вздрогнул, ощутив на себе только что наброшенную «свинцовую паутину».

– Извини, – я невинно ухмыльнулся. – Почем знать, вдруг на самом деле ты следуешь вышеизложенному плану?

– Я же помог тебе усилить защиту города!

– Хм, для отвода глаз?

– Но если бы я следовал плану, я не стал бы об этом говорить.

– И потерял бы половину удовольствия? Смотри, перед какой дилеммой ты меня поставил: то, что ты враг, можно с равным успехом и доказать, и опровергнуть, и то, что ты союзник, также можно с равным успехом и доказать, и опровергнуть. Коварнейшая неопределенность… Не находишь?

Он призадумался.

– Полагаешь, ты сумел бы меня убить? – улыбнулся я с искренним сочувствием.

И тогда мальчишка со злостью выпалил:

– Цель диверсии – не ты, а Марнейя. Унбарх понимает, что мне тебя не убить, хотя, конечно, наказал бы за неудачу.

– А зачем ему сдалась Марнейя? Тот еще стратегический объект… Поверь на слово, здесь нет ничего важного и ценного, ты потратишь силы впустую.

Он помрачнел, как будто сказанное его задело, и произнес резким тоном:

– Я собираюсь драться на стороне жителей этого города, а не убивать их. А зачем это Унбарху… У тебя бывают неотвязные желания, когда чего-то хочется так сильно, что все остальное с этим не идет ни в какое сравнение, вроде жажды в сильную жару?

– Еще как! Одно такое желание меня уже три года мучает…

Он проигнорировал мою попытку перевести разговор на более интересную тему, словно переступил через камень на дороге, и теперь уже я почувствовал себя задетым, а Хальнор между тем продолжал:

– В прошлом году в Орраде случилась одна история… При дворе Унбарха служила девушка, внучка известного ваятеля Тартесага. О нем ты, думаю, точно слышал, нрав у него скверный, но скульптуры великолепные. Неосу он любил, насколько вообще способен кого-то любить. Она была тихая, покладистая, приветливая, ни с кем не ссорилась. Унбарх одно время хотел сделать ее своей наложницей, но Неоса застыдилась и не уступила. Тартесаг принадлежит к захудалому, но знатному роду, и позвать его внучку к себе в опочивальню, как рабыню, Унбарх не мог – это не в обычае.

Я фыркнул, представив, как, верно, выглядели Унбарховы ухаживания. Рассказчик хмуро сказал:

– Знаешь, все это закончилось совсем не смешно. Он заказал «Галерею Грешников», чтобы изваяния изображали носителей разных пороков, терзаемых демонами в загробном мире. Несколько статуй уже готово, они производят сильное и тяжелое впечатление, а в прошлом году Тартесаг работал над Светской Суетностью, которую душит гигантская змея. Дело продвигалось медленно, и Унбарх гневался на задержку, а старик в ответ жаловался, что он, мол, ни разу не видел, как гигантские змеи душат людей и ломают им кости. Дошло до того, что он попросил вызвать такую змею и отдать ей какую-нибудь рабыню, а он на это посмотрит, иначе ничего не получится. Унбарх еще сильнее прогневался, но потом неожиданно согласился. Собрали придворных, как на театральное представление. Во дворе, посреди очерченного круга, стоял человек под покрывалом, и в толпе шептались, что это приговоренная к смертной казни преступница, заслужившая такую участь. Унбарх произнес заклинание призыва, внутри круга появилась громадная рогатая змея. После второго заклинания покрывало с девушки слетело, и все увидели, что это Неоса. Когда змея обвилась вокруг нее, она сперва кричала, потом хрипела, а Тартесаг плакал и гримасничал. Он сошел с ума, ваяет теперь одних демонов и говорит, что на свете есть только демоны, а люди – это обман, их на самом деле не существует. Унбарх смотрел то на него, то на умирающую девушку – с таким, знаешь, жадным выражением на лице… А под конец изрек: неправы те, кто решил, будто он отомстил Неосе за отказ, у него была высокая цель – проучить ее деда, который за своей работой забыл о добре и зле. Вся Оррада восхищалась великой мудростью нашего господина… Ну а я тогда окончательно понял, что Унбарх – последнее дерьмо.

Это прозвучало, как приговор – и в то же время так неожиданно! Кстати, после его рассказа мне захотелось непременно увидеть работы Тартесага. Увы, большая часть их погибла, когда на Орраду налетел ураганом разъяренный Пес Зимней Бури и перевернул вверх дном весь дворец правителя. Но я забегаю вперед… Тогда же я спросил:

– Девушка тебе нравилась?

– Так же, как мог бы нравиться любой симпатичный человек. Я не был в нее влюблен, если ты об этом. Унбарх взаправду затаил на нее обиду и отомстил за отказ, но если бы она согласилась стать его наложницей, это бы ее не спасло, все бы закончилось точно так же. Потому что сделать что-нибудь в этом роде для него гораздо большее удовольствие, чем лечь на ложе с девушкой. И сжечь твою Марнейю он хочет из этих же побуждений. Он прекрасно понимает, что ты найдешь какую-нибудь лазейку – или прорвешься с боем, или заколешься «клинком жизни». Мне потом влепят за то, что я тебя упустил, и заодно я буду повязан мучениями и смертью жителей города – а то ведь Унбарх уже заметил, что мне все это не по нраву.

– Так или иначе, он просчитался, – улыбнулся я.

Произнесенное Хальнором оскорбление лучше всяких доводов подтверждало, что он и впрямь порвал с Унбархом. Не скрою, гора с плеч. Я убрал «свинцовую паутину» – нет в ней надобности, и сделал знак слуге, чтобы тот налил нам крепкого ларемайского.

Напоить боевого мага – скверная идея, никогда так не делайте, но я и не собирался поить его до того опасного состояния, когда он вовсе перестанет себя контролировать. Чуть-чуть, один кубок, чтобы немного расслабился и отвлекся от мрачных мыслей о горящих городах и задушенных змеями девушках.

Я начал болтать обо всяких занятных пустяках и постепенно привел его в более отрадное расположение духа, это я умею не хуже, чем исподволь испортить собеседнику настроение, и когда он в третий раз улыбнулся моей шутке, я наконец-то решился и сказал:

Поспорили однажды на зажиточном крестьянском дворе вилы, грабли, мотыга и лопата, кто из них нужнее для хозяйства, и такой подняли шум, что вся скотина и птица с того двора в страхе разбежались. А добрый трудолюбивый хозяин с утра уехал на ярмарку и посему не мог их урезонить. А мимо летели утки перелетные, и увидели они, что происходит внизу, и спустились, и сели в том дворе, и молвили так:

– О чем же вы спорите, вилы, грабли, мотыга и лопата, если все вы нужны в хозяйстве простого пахаря и процветание ему в дом равно приносите? Однако будет от вас толк для хозяина вашего рачительного, только ежели станете вы не спорить, а трудиться в согласии друг с другом, чтобы каждый исполнял свое дело, свыше предопределенное!

И устыдились тогда вилы, грабли, мотыга и лопата, и заплакали горькими слезами, и попросили прощения друг у друга, а потом пошли, разыскали и загнали обратно во двор сбежавшую скотину и птицу, не забыв поблагодарить добрых уток за науку.

И когда вернулся с ярмарки честный труженик, застал он у себя в доме примерный порядок и был премного тем доволен.

Отсюда мораль: не хвались, что ты лучше других, и не спорь с другими, кто из вас нужнее, а делай свое дело, тогда будет вокруг тебя прибыток и благоденствие!

Если куртуазная беседа плавно переходит в мордобитие, это всегда в некотором роде неожиданность. Фингал получился знатный, давно у меня такого не было. Не то чтобы я не мог в два счета его свести, но сама по себе развязка… Я, конечно же, знал, что Унбарх муштрует своих боевых магов как элитных солдат, и, глядя на Хальнора, подумал, что он способен дать отпор кому угодно, однако то, что он сумеет дать отпор даже мне… Не ожидал.

Опрокинутый стол и битая посуда – ерунда, слуги приберут. Куча поломанной мебели – дело наживное. Синяк вокруг левого глаза и неэстетично разбитая губа – тоже пройдет. Куда хуже было то, что он забаррикадировался от меня в одной из комнат и вдобавок сбросил «плащ доброй воли», чтобы окружить себя защитными заклятиями. Ну не мерзавец ли? Пришел, называется, в гости… Ломиться туда я не стал: и мне, и ему лучше поберечь силы для боя с Унбарховым воинством, а не расходовать их на драку между собой. Но до чего же было досадно… И если честно, до сих пор та досада не прошла».


– Ну, тут Тейзург сам виноват, – Лиузама с осуждением покачала головой. – Нечего было такие тягомотные небылицы плести про уток и лопаты. Хальнору, видать, наскучило это слушать, а перед тем они выпили – известно же, где трезвый слово молвит, там пьяный кулаком махнет.

– Так это опять Евсетропид Умудренный, – возразил Гаян. – Что сказал Тейзург и с чего пошла драка, теперь уже не узнать, Евсетропид довольно большой кусок отсюда вымарал.

– По пьяному делу недолго. У нас в деревне парни тоже, бывало, дрались выпивши, а после винились перед всем честным народом и глаз поднять не смели, – помолчав, она шмыгнула носом: – Дальше грустное начнется, да?


«На рассвете меня разбудило сторожевое заклятие, возвестившее о приближении неприятеля. Хальнор тоже выскочил из своей комнаты, живописно растрепанный спросонья. Значит, он не дрожал всю ночь в ожидании, что я вынесу дверь, а хотя бы под утро вздремнул, и то хорошо. Взбежав по спиральной лестнице из жемчужного мрамора на обзорную площадку на крыше дворца, мы увидели три силуэта в светлеющем небе. Высшие маги в демоническом облике.

– Агуран, Слохит и Чабнор, – с ходу определил мой союзник.

Я об этих троих был наслышан. До своего бесславного конца они принадлежали к числу самых сильных Унбарховых адептов и давно уже заслужили привилегию зваться просто по именам – любой сразу поймет, о ком речь. Нешуточные противники.

– Марнейя до сих пор цела, и ты назад не вернулся, – отозвался я. – Отсюда вывод, что ты либо попался, либо перешел на мою сторону, вот их и прислали разобраться.

– Слохит плюется «текучим огнем». Вон тот, серый, видишь? Надо предупредить твоих людей, чтобы побереглись и были готовы тушить пожары.

– Они знают, как действовать, и песка на такой случай запасено вдосталь. Извиняться за фингал будешь?

Я нарочно не стал избавляться от лилового украшения, чтобы он посмотрел и ощутил неловкость.

– Лучше сам извиняйся за свое поведение, – огрызнулся невоспитанный паршивец.

Достойно ответить я не успел, потому что в этот момент толпа сбежавшихся к дворцу воинов заорала боевой клич и заколотила по щитам.

– Идите защищать свои дома, – распорядился я, когда шум утих. – Все, кто достаточно проворен, – на крыши и во дворы, остальных спрячьте в подполье. Падающие огни забрасывайте песком!

Благодаря чарам мой голос для всех звучал громко и внятно. Ополчение ответило новой порцией воодушевленного грохота, потом площадь опустела.

– Пользы от дуралеев в нашей войне никакой, зато какофония кошмарная, – пожаловался я, потирая виски.

– Они тебя любят, – с упреком заметил Хальнор.

– Бывает, что те, кого мы любим, нас отвергают да еще бьют кулаком по лицу – нехорошо, не правда ли?

Невежливо игнорируя мой сарказм, он наблюдал за врагами в небе и вдруг заявил:

– Если ты свяжешь боем Агурана и Чабнора, Слохита я беру на себя.

– Он не станет снижаться настолько, чтобы ты смог его достать.

– Я его наверху достану.

– Отсюда? – Я скроил насмешливую гримасу, удержавшись, однако, от оскорбительного пренебрежения. – Разве ты уже научился принимать демонический облик?

А в следующий миг у меня дыхание перехватило, потому что вместо ответа он перекинулся. Над площадкой парило создание, напоминающее серебристого дракона с кошачьей головой, неописуемо красивое. Можно сказать, что в демоническом облике Хальнор был настолько же привлекателен, сколь и в человеческом, хотя и на другой лад. Тогда-то у меня и мелькнула впервые мысль, что не может он быть обыкновенным смертным мальчишкой семнадцати лет, пусть даже с выдающимися способностями к магии, тут что-то не так… Но времени, чтобы подумать об этом, не оставалось. Я тоже перекинулся и взлетел следом за Хальнором, потому что Агуран, Слохит и Чабнор уже пикировали на нас, и Слохит разинул свою мерзкую пасть, полную огненной слизи.

Победу мы одержали сокрушительную. Да вы и сами об этом знаете, Унбарх столько распространялся о том, что мы-де подло убили троих его верных сподвижников, что мне и прибавить нечего. Скажу только, что со Слохитом разделался Хальнор, а я – с Агураном, потом мы налетели на Чабнора и погнали его прочь, я догнал и прикончил. Мы с противником свалились на песок, и я успел налакаться теплой крови, пока его мертвая плоть не съежилась, вернувшись в изначальный человеческий вид. Изумительно прекрасное крылатое существо с кошачьей головой кружило над местом развязки, наблюдая за моим пиршеством с печальным неодобрением.

Положа руку на сердце, признаю: в одиночку, без Хальнора, я бы всех троих за раз не одолел.

Когда мы вернулись во дворец и перекинулись обратно, я забеспокоился о том, что последний эпизод оттолкнет его, и сказал, постаравшись, чтобы в голосе было побольше теплоты:

– Извини, ты ведь знал этих людей…

– Не надо об этом. Да, знал, да, ушел от них. Что было, то было, что есть, то есть.

Горожане взахлеб праздновали победу, а мы оба чувствовали, как стягивается вокруг Марнейи кольцо враждебной магии. Унбарх был в бешенстве и додумался бросить на нас ВСЕ силы, какими располагал.

Закат в тот вечер выдался тревожный, расцвеченный всеми оттенками крови, и устланная коврами комната, где мы сидели, была сплошь залита его багряным светом. Покрытые белой штукатуркой стены окрасились в розовый. Я подставил винно-красным прощальным лучам два сияющих клинка, наводя последние чары. Хальнор наблюдал за моими действиями, и я чувствовал, что его снедает беспокойство.

– Это что – «клинки жизни»? Для тебя и для меня?

– Оба для тебя, – отозвался я после паузы, завершив волшбу. – У меня уже есть, он всегда со мной.

– А почему два? И почему они разные?

– Стилет забирай, держи его под рукой. А метательный нож я оставлю у себя, так будет надежней. Я постараюсь тебя убить, если сам не справишься или не успеешь.

– Почему?

– Не хочу, чтобы тебя взяли живым. Ревность, знаешь ли… – я гадко ухмыльнулся, пытаясь хотя бы таким образом пробиться сквозь обволокшую его тревогу.

– Мне кажется, завтра нам не повезет, как сегодня, – он ответил безрадостно, но решительно. – Их слишком много, вся армия. Ты ведь тоже их чувствуешь?

Я кивнул.

– Возможно, завтра нам предстоит умереть. Ничего страшного, у нас есть «клинки жизни».

– А у остальных? Если мы не сможем их защитить, их сожгут.

– У них есть яд. Его добывают здешние змееловы, на продажу – яд бирюзовой песчаной змейки, быстродействующий. Кто не дурак, догадается принять его, перед тем потравив домочадцев, если увидит, что дела совсем плохи.

Я не был уверен, что горожанам хватит на это сообразительности и хладнокровия, но хотел успокоить Хальнора. Он выглядел таким беззащитным, и его так терзала мысль об участи всех людей и животных, находящихся в Марнейе… Ему представлялось несправедливым, что мы уйдем легко, по сути сбежим в потусторонний мир, а остальные погибнут мучительной смертью.

– Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом! – Я присел возле него и взял за руку.

В глаз в этот раз не получил.

– Мне сейчас ничего другого в голову не идет. Когда-нибудь потом, когда эта война закончится.

– Тогда мы с тобой встретимся в какой-нибудь чайной для благородной публики, в большом красивом городе, в уютном квартале с парками и дворцами. Вечером, как сейчас, только чтобы закат был не багровый, а спокойный и золотистый, с переходом в аквамарин. Договорились?

– Хорошо, – его чуть-чуть отпустило, он даже слабо улыбнулся.

А я добавил:

– Будем считать, что ты мне дал обещание, и теперь ты просто обязан выбраться отсюда живым или мертвым, но так, чтобы с тобой все было в порядке».


Лиузама начала потихоньку всхлипывать.

– Сделаем перерыв? – предложил Гаян, прервав чтение. – Как раз пора в трапезную. И не плачь, это же дела далекого прошлого.

– Да ведь я уже знаю, что будет дальше, а они еще не знали… И ни в какую чайную они так и не пошли.


«Несмотря на свою тревогу и тоску тем вечером, назавтра Хальнор был собран и решителен. Этакая бодрость смертника. Мне это не нравилось, но я, видите ли, думал, что все обойдется: умрем, невелика беда для таких, как мы. Каюсь, я допустил ряд ошибок, но что такое мои просчеты в сравнении с тем, что натворили вы – почтеннейшие и беспристрастнейшие помощники Унбарха!

Первый мой промах: я не убил Хальнора на рассвете, полусонного, когда он ничего такого от меня не ждал и не успел бы среагировать на удар. Как же я потом локти грыз, сожалея об упущенной возможности…

Собравшиеся перед дворцом горожане воинственно вопили: «Тейзург, мы с тобой!» Меня это даже немного тронуло, хотя не выношу такого гвалта. Сделав знак, чтобы все замолчали, я обратился к ним, положив руку на плечо стоявшего рядом союзника:

– Это Хальнор, он наш друг! Вы видели вчера, как он дрался в небе, защищая Марнейю! Сегодня мы опять вместе пойдем в бой!

Толпа воодушевленно заорала: «Тейзург и Хальнор, мы с вами!» Если бы речь шла об отражении набега кочевников, они бы, вполне вероятно, выстояли, но толку от простых смертных в войне магов… А приободрить Хальнора, как я того хотел, не удалось: он еще острее ощутил свою придуманную ответственность за этих людей и еще больше помрачнел. Мы ведь оба понимали, что вдвоем против целого войска нам Марнейю не спасти, но если я относился к летальной перспективе философски – был город, нет города – то он не желал с этим мириться.

– Запомни вот что, – сказал я, когда ополченцы разбежались по своим местам. – Если я брошу в тебя «клинок жизни», замри и не шарахайся. Так будет лучше и для тебя, и для них. На худой конец мы сможем помочь им с той стороны: хотя бы поскорее перетащим туда тех, кто будет умирать в агонии. А вот если тебя возьмут в плен, ты никого не выручишь. Самое правильное, если ты сам пустишь в ход свой «клинок жизни», а нет, так позволь это сделать мне. И не забывай о том, что мы с тобой друг другу обещали.

Он поглядел так, словно уже забыл, и я напомнил:

– Я тебе обещал угробить божественные планы Унбарха. А ты мне обещал долгую беседу в тихой уютной чайной при свете заката.

– Хорошо, – он все-таки улыбнулся.

Взлететь, как накануне, мы не смогли, за что спасибо почтеннейшим и беспристрастнейшим. Ваша «троекратная сеть» накрыла весь город и нависала над самой крышей дворца. Можете, гм, гордиться… Для тех, кто не из почтеннейших, поясняю: «троекратная сеть» плетется из незримых нитей убийственной силы, и на каждом конце должно стоять по магу, поддерживающему свой участок в активном состоянии. «Троекратной» ее называют, поскольку она простирается по всем трем протяженностям, и ячейки ее подобны не квадратам, а кубикам. Для нас с Хальнором это означало: не прорвешься.

Пока добровольные прислужники Унбарха, оставаясь в безопасном отдалении, держали сеть, сам он с оравой своих адептов подошел к воротам Марнейи.

Сотни полторы их было, не меньше. Мы вышли им навстречу, накрыв оставшийся позади город «нерушимым шатром». Хальнор это сделал, потому что хотел защитить жителей, а я – потому что лютая злость меня под конец разобрала: городишко неказистый, но все ж таки мой! Не люблю, когда ломают мои игрушки.

Прежде чем все закончилось, мы положили двух высших магов и семнадцать младших, не говоря о десятках раненых. Точные цифры я узнал уже после, а тогда было не до того, чтобы считать их. Сначала мы дрались в демоническом облике, потом перекинулись обратно – или, точнее, нас «перекинуло», так как силы были на исходе. Я заранее решил, что уйду вторым, и старался от Хальнора не отдаляться.

Одна из последних картинок: он стоит, пошатываясь, перемазанный своей и чужой кровью, завязанные на затылке волосы напоминают красно-бурую паклю, и лицо в крови, только белеют оскаленные зубы. Я понял, что о своем «клинке жизни» он забыл и вряд ли вспомнит, его мысли заняты одним-единственным: он защищает Марнейю. О себе он заботиться не станет – что ж, тогда я о нем позабочусь, в конце концов, я это предвидел.

Хлестнув заклятиями, как плетью, по окружившим меня мерзавцам – кто-то отшатнулся и завыл, кто-то повалился на кровавый песок, – я извлек из-за пазухи метательный нож с ослепительно сияющими на клинке рунами Освобождения, Памяти, Силы и Жизни.

– Хальнор! – заорал я не хуже, чем мои горе-ополченцы с позеленевшими от долгого бездействия бронзовыми мечами.

На миг наши взгляды намертво сцепились, и я метнул нож, моля всех, кто меня слышит, чтобы мальчишка не шелохнулся.

Я целил ему в сердце, и я бы не промазал – швырять ножи и прочее в этом роде я умею не хуже, чем плести чары. Но Унбарх приказал своим холуям взять Хальнора живым, и один из них, младший боевой маг Бречьятох Куду Этеква, ринулся наперерез сверкнувшему на солнце клинку. Его понятливости хватило, чтобы сообразить, что это значит, однако не хватило на то, чтобы просчитать отдаленные последствия своих действий. Двадцать шесть лет спустя после тех событий он исчез, и где он сейчас находится – знаю только я, но вам не скажу. А тогда он словил в плечо «клинок жизни», предназначенный Хальнору, и повалился на бок, потеряв равновесие – настолько силен был мой бросок. Неопасная рана. К несчастью для себя, Бречьятох Куду Этеква выжил.

отратив остатки сил на то, чтобы нанести как можно больше ущерба всем, до кого дотянусь, я вытащил из-за пазухи теперь уже свой собственный «клинок жизни» и вогнал себе в сердце по самую рукоятку, улыбнувшись напоследок. О, какие у них были физиономии… Меня ведь Унбарх тоже приказал брать живьем, и, значит, примерно накажет виновных за оплошность, а виноваты у него, как водится, будут все те, кто находился поблизости. Безделица, а приятно.

В остальном же ничего приятного не было. Став бестелесным духом, я обнаружил, что из-за вашей треклятой сетки не могу ни перемещаться по окрестностям, ни действовать иными способами. Расстарались вы на славу – и было бы ради чего! Единственное, что мне удалось, это принять меры, чтобы не оказаться захваченным, но добраться до Стража Мира и защитить его я не мог, поблагодарите за это самих себя.

Зато я все видел.

Как израненного Хальнора приволокли к Унбарху и швырнули на колени. Он попытался подняться, а Унбарх величаво пнул его в лицо, выбив уцелевшие в драке зубы.

Как горела Марнейя и гибли в огне мои несчастные подданные. Воспользоваться ядом бирюзовой песчаной змейки, чтобы уйти без мучений, почти никто не додумался. Жизнь – величайшая из драгоценностей, но если ты не способен при определенных обстоятельствах от нее отказаться, это столь же величайшая беда. Впрочем, я-то никогда об этом не забывал, при всей моей любви к жизни.

Как пытали Хальнора. На спине у него начертали аргнакх, чтобы он не умер раньше времени, а потом взялись за дело Унбарховы палачи. Глядя на это, я сходил с ума от бессильной ярости и думал об отмщении – и Унбарху, и его верным холуям, и этому милосердному паршивцу, который пренебрег моим советом и «клинком жизни». Город он, видите ли, защищал! Когда встретимся в следующий раз, я с ним расквитаюсь за то, что мне пришлось мучиться, наблюдая за его мучениями, он у меня еще наплачется…

Так я думал тогда, теперь-то решено, что никакой следующей встречи не будет, ибо узнал я из пророческого видения, при каких обстоятельствах она может состояться – но об этом позже, если не пропадет охота рассказывать. А тогда я пытался осторожно, не задевая нитей силы, подобраться к нему, чтобы содрать со спины удерживающий знак, хотя бы вместе с живой плотью, и одним махом утащить его на ту сторону. Не знаю, удалось бы мне это сделать или нет, но я попросту не успел: через ячейки вашей сетки можно было просачиваться разве что со скоростью улитки. Почтеннейшие и беспристрастнейшие, в расправе со Стражем Мира вы оказали Унбарху воистину бесценную подмогу! Нимало не преувеличивая, можно сказать, сыграли решающую роль».


Заметка на полях: Не стал я сие злобное обвинение недрогнувшей рукой вымарывать и облился слезами горькими, ибо заслужили мы порицание, поддавшись на уговоры искусные. Обещал нам Унбарх, что покончит раз и навсегда с Тейзургом, который всем досаждает и никого не чтит – и что же мы за доверие наше получили? Тейзург охальный как гулял по свету, так и гуляет, и при силе остался, и злее прежнего сделался, а Страж Мира Сонхи погублен и проклят. Одно скажу: горе нам, горе!


Лиузама ревела в голос, утирая глаза рукавом и тут же снова всхлипывая. Убрав свиток в футляр, Гаян повел ее из кельи наружу, прогуляться по каменной галерее с глядящими в небо арками, которая опоясывала замок над вершинами черных скал.


«Я уловил, что на истерзанного Хальнора наводят какие-то крайне скверные чары, а после им занялись целители. Вправили вывихнутые суставы, смазали целебной дрянью ожоги, зарастили на скорую руку раздробленные кости, кое-как прилепили на место лохмотья содранной кожи. Убрали со спины аргнакх. Я понял, что сейчас его будут убивать, и с облегчением подумал: «Ага, хорошо, маленький мерзавец, скоро увидимся! Первым делом я выскажу тебе все, что у меня на уме, а потом окажу первую помощь. Или лучше наоборот? Ладно, там разберемся…» Не догадывался я о том, что произойдет дальше.

Мальчишку привели в чувство, и тут Унбарх давай его поздравлять и хвалить: он-де герой, превосходно справился с заданием – и Марнейю сжег, никого оттуда живым не выпустил, и Тейзурга убил! Недавние палачи стояли вокруг в почтительном молчании. Хальнору сообщили, что в схватке со мной ему жестоко досталось (надо же было как-то объяснить его плачевное состояние!), но диверсант из него получился отменный, оправдал ожидания.

– Я сжег город?.. – прошептал мальчишка, глядя на черное пепелище, простирающееся на месте Марнейи.

И, само собой, тут же об этом «вспомнил», ибо Унбарх своими чарами затуманил ему память и вложил ложные воспоминания.

Меня охватило такое бешенство, что нити силы вокруг начали подрагивать, и пришлось поскорее смирить эмоции, уподобившись индифферентному вздоху пустоты. К счастью, вы к тому времени изрядно выдохлись и ничего не заметили. В сердцевине моего бесплотного существа продолжала клокотать ярость. То, что Хальнор – якобы мой убийца, никак не могло добавить ему желания встретиться со мной в будущем: люди обычно избегают тех, кого когда-то убили, и правильно делают. И кроме того, меня давно уже никто не убивал – каждый раз, оказавшись в безвыходном положении, я пускал в ход «клинок жизни», оставляя врагов ни с чем, не считая трупа – и допустить, что меня мог бы укокошить семнадцатилетний ученик, пусть даже весьма способный к боевой магии… Да я бы за одно это все выстраданные планы Унбарха разнес вдребезги.

Хальнор долго бродил среди закопченных руин. Иногда садился на землю и всхлипывал. Он был совершенно раздавлен тем, что будто бы совершил. Ваша сетка все еще никуда не делась, и достать его я не мог, а когда пытался позвать – он или не слышал, или, возможно, что-то чувствовал, но думал, что к нему тянет бесплотные руки дух убитого врага. Не будь там вас, почтеннейших и беспристрастнейших, все бы вышло иначе.

Призраки превратившихся в пепел мужчин, женщин, детей, верблюдов, собак, овец, кошек, птиц невнятно бормотали что-то протестующее и утешительное – они-то знали, кто их в действительности убил, а кто пытался спасти, но если даже я не мог до него докричаться, что говорить об этих слабых сущностях?

А потом он достал нож – о, Унбарх позаботился о том, чтобы у него «случайно» оказался при себе ритуальный клинок! – и, стоя среди черных от жирной копоти развалин, начал волшбу. Я уловил, что он творит что-то страшное, небывалое, и наивно понадеялся: быть может, мальчишка все-таки опомнился, и эти чары направлены против Унбарха? Да нет, если бы… Он заклял «клинок погибели» – в противоположность «клинку жизни», навел на него руны Смерти, Забвения, Потери и Проклятия. В последний раз окинул мутным от душевной боли взглядом то, что осталось от Марнейи, и всадил нож себе в сердце – одним ударом, силы хватило.

Если б не ваша сетка, я бы попытался привести его в чувство. Вцепился бы и не отпускал, снова и снова рассказывая, как все было на самом деле. Не знаю, помогло бы это или нет… Если совсем-совсем честно, то вряд ли.

Унбарх, как никогда грозный и величественный, произнес перед своим стадом торжественную речь о воздаянии за непокорность. Уж на что я был бестелесный, и то затошнило.

Забегая вперед, скажу, что самые старательные из них не ушли от расплаты. Палачи, истязавшие Хальнора, позже разделили участь Бречьятоха Куду Этеквы. Унбарх не ведает, куда подевались его вернейшие адепты, и никто не ведает. Я так хорошо запрятал эту коллекцию из пяти мерзавцев, что у них ни на полушку нет шансов на избавление. Разве что сам Хальнор их пожалеет и отпустит – с него, между прочим, станется. Но для этого надо, чтобы он вернулся, и чтобы вся его магическая сила была при нем – иначе говоря, чтобы последствия их злодеяния без остатка сошли на нет. Очаровательно справедливая событийно-логическая конструкция, не правда ли?

Вдоволь упившись проповедями и нравоучениями, они сожгли тело отступника – дотла, чтобы даже горстки пепла не осталось, иначе я смог бы разыскать и призвать его. Клокочущая во мне злость опять начала приближаться к точке закипания, но я совладал с ней, поскольку, покончив с Хальнором, вся эта банда начала дружно искать Тейзурга, дабы сделать свою победу окончательной и бесповоротной.

Я приготовился ускользнуть в Хиалу раньше, чем до меня дотянутся их не мытые с позапрошлого года руки, и тут издали донесся вой – жуткий, тоскливый, беспросветно леденящий, раздирающий душу в клочья. Мне еще подумалось, что так могла бы выть собака по умершему хозяину, но каких же размеров должна быть эта собака… «Троекратная сеть» исчезла, словно сметенная ветром паутина: почтеннейшие и беспристрастнейшие увидели, кто надвигается с севера, и благоразумно сочли, что своя траченная молью шкура дороже Унбарховых грандиозных замыслов. Я наконец-то оказался на свободе, но убираться с арены не спешил, хотелось посмотреть, что случится дальше.

Унбарх и его адепты все как один уставились на северный горизонт, как будто обложенный клочьями шерсти черной овцы. Оттуда налетали порывы шквалистого холодного ветра, люди ежились и покрывались гусиной кожей, полоскались плащи, волосы и полы туник, кое-кого из раненых свалило с ног. А из подползающих все ближе свинцовых туч вылепилась огромная собачья морда с оскаленными клыками, в глазах-провалах бешено сверкали зеленоватые сполохи северного сияния. Дохрау, поправ издревле установленные запреты, вторгся в далекие от своих исконных владений южные края! И как страшно он при этом выл, с какой смертной тоской… С противоположной стороны уже доносились громовые раскаты и рычание Забагды, вскоре Пес Летней Бури ринулся в драку, и началось такое светопреставление, что Унбарх потерял без никакой вящей славы еще некоторое количество своих верных холуев.

Я же, полюбовавшись бушующим ненастьем, ушел в Хиалу: мне следовало поскорее родиться вновь и многое сделать».


– Это, что ли, все? – спросила зареванная Лиум.

– Еще нет. Свитки на этом не кончаются, Тейзург написал о том, что было дальше.

– Ага, остальное тоже читай, я все хочу знать. Теперь начнется про то, как они нашли Камышового Кота, да ведь?


«В этот раз я родился в Овде, у молоденькой ведьмы посредственных способностей, соблазненной сыном владетельного сахаарба. Роль бастарда меня вполне устраивала: и не простолюдин, и никакой официальной кабалы.

Перед забеременевшей девчонкой стоял выбор: или вытравить плод, или сбежать куда глаза глядят, или с обрыва в речку. Явившись ей во сне, я предложил свое покровительство, жизнь в достатке и некоторые полезные знания в обмен на материнские узы. Ранние годы жизни – период опасный даже для таких, как я, в эту пору поневоле приходится зависеть от окружающих больше, чем хотелось бы, поэтому при выборе родителей следует все хорошенько рассмотреть и взвесить.

Мы с будущей матерью добрались до моего замка на севере Овдейского полуострова и стали ждать разрешения от бремени, что не мешало мне бесплотно болтаться по свету и наведываться в Хиалу.

В Сонхи творилось неладное и непонятное. Назвать причину никто не мог, зато не сулящие ничего хорошего следствия были налицо. В одночасье пропали все Врата Перехода, и другие миры из реальности превратились в легенду. Обитатели Хиалы, растерявшие всякий страх, обнаглели до такой степени, что это даже мне показалось чересчур. Вдобавок в самой природе происходили изменения в худшую сторону, на первый взгляд незначительные, едва уловимые, но крайне досадные. Представьте себе картину в полутонах всех мыслимых оттенков, с великим множеством любовно выписанных деталей – и внезапно краски начинают выцветать, линии грубеют, кое-какие изящные мелочи бесследно исчезают. Пейзаж перед вами вроде бы тот же самый – и не тот: второсортная копия вместо прежнего несравненного великолепия. Добавьте сюда неслыханно лютые зимние бури и зарождающиеся в северных краях свирепые ураганы – Дохрау словно с цепи сорвался, и никакой управы на него не было. Как будто наш мир подменили.

Жрецы взывают к богам, шаманы и маги пытаются разобраться в происходящем своими способами, и все приходят к однозначному выводу: из мира что-то ушло. Адепты Унбарха взахлеб разглагольствуют о грозных знамениях, сулят конец прежнего миропорядка и нарождение нового, намекая на свою не последнюю в этом роль (тут они, конечно, в яблочко попали!), а сам Унбарх носа из тропиков не кажет, объясняя смену местожительства тем, что Дохрау пошел-де на службу к «силам зла» и подрядился его растерзать.

А потом кто-то из самых въедливых и нетривиально мыслящих докопался до огорошившего всех ответа: у мира Сонхи нет больше Стража.

Одни предполагали, что он попросту заскучал и ушел, другие возражали, что сие невозможно – Страж по определению не может предать или бросить на произвол судьбы свой мир, будет стоять за него насмерть. Вот тогда-то я и понял, кем был Хальнор. Доказательства я собирал исключительно для вас, мне и так все было ясно.

До сих пор с удовольствием вспоминаю тот Верховный Совет, на который я таки явился без приглашения. И какие вытянувшиеся, бледные, неаппетитно тряские у вас были физиономии, когда я вошел в похожий на древнюю гробницу зал и потребовал, чтобы меня выслушали, и какие после, когда я во всех подробностях рассказал о драме в Подлунной пустыне и изложил свои аргументы.

Страж Сонхийский никуда не делся, но он проклят – и заодно с ним проклят весь мир. Обратная связь. Помимо Унбарха с его благочестивой бандой в этом виновны все, кто держал над Марнейей «троекратную сеть». Вы ведь знаете, что способность Стражей к сопротивлению любым внушениям поистине безгранична. Можно было не тратить силы, избавляя Хальнора от наведенных Унбархом чар ложной памяти, а всего лишь связать его и посторожить – хватило бы двух-трех дней, чтобы наваждение рассеялось. То же самое, впрочем, произошло бы, соверши он обыкновенное самоубийство, без проклятия.

О, Унбарх отлично знал, что делал, пусть и настаивает в своих посланиях на обратном. Ничье проклятие не может навредить Стражу Мира, проклятие Стража Мира обладает необоримой силой. Вывод очевиден… И на вопрос «зачем?» есть ответ: Унбарх начал догадываться, кто такой Хальнор, вот и придумал, как избавиться от существа, способного помешать его грядущему обожествлению. Все его действия на это указывают, с чего бы иначе ему понадобилось подталкивать Хальнора к такому самоубийству?

Действия Стража также поддаются объяснению. Уловив гибельную для Сонхи тенденцию, он предпринял, если угодно, разведывательную вылазку: родился в семье верных вассалов Унбарха, проник в его ближайшее окружение, и после, узнав подробности омерзительного замысла, отправился туда, где рассчитывал с наибольшей вероятностью найти поддержку – то есть ко мне. Заметьте, ко мне, а не к вам.

Услыхав о том, что Унбарх вознамерился вас всех извести, дабы стать богом, вы орали, брызжа слюной друг дружке на засаленные мантии, кляли его на все корки, и каждый, срывая голос, уверял, что он-де помогал негодяю на чуть-чуть меньше, чем остальные. Отменная была срамота, я в душе обхохотался. А приди к вам Хальнор перед нападением на Марнейю, стали бы вы его слушать? Да выдали бы Унбарху без долгих раздумий, с заверениями в своей лояльности, а то я вас не знаю!

Я, Тейзург, прозванный Золотоглазым, перед всем миром Сонхи свидетельствую: Унбарх вознамерился уничтожить Стража Сонхийского и с начала до конца действовал по тщательно разработанному плану.

Совет принял мудрое, кто бы спорил, решение: Унбарха предать суду, а пострадавшего Стража разыскать, взять под опеку и расколдовать. Было очевидно, что его проклятие намертво закрепило чары ложной памяти, и почтеннейшие соревновались между собой, изобретая всевозможные способы исцеления: кто преуспеет, тот станет наимудрейшим, светочем из светочей, и воссядет во главе стола в знаменитом Осьмиугольном зале. Убиться, какая честь. Лично я никогда туда не рвался».


Заметка на полях: Да тебя туда бы и не пустили, сквернавца неуважительного и охальноязыкого, все бы как один костьми легли, но не пустили, истину глаголю, тебя бы с того места почетного метлой поганой погнали, и я бы первый огрел тебя той метлой во пример остальным! Е. У.


«Ворожба показала, что Хальнора нет ни в Хиале, ни среди людей: он счел, что после содеянного с Марнейей недостоин быть человеком, и искать его надлежало в животном царстве, а там затеряться куда проще, чем в наших сферах. Не случайно считается, что один из самых надежных способов кого-то спрятать – это превратить его в жабу, птицу, полевую мышь, мохнатую гусеницу или прочую бессловесную тварь. На счастье Хальнора, такие поиски – безнадежное предприятие.

Я не оговорился, на счастье, ибо почтеннейшие и беспристрастнейшие с самого начала держали в уме запасной вариант: выдворить бесполезного Проклятого Стража за Врата Хаоса, чтобы освободившееся место смог занять новый Страж.

Считайте меня, если угодно, всеобщим врагом и всякое в этом роде, но я не мог допустить, чтобы с Хальнором так поступили. Когда Верховный Совет решил обратиться за помощью к Псам Бурь, я, опередивши всех, пошел к Дохрау.

Вся четверка Псов чтит Стража Мира, как своего господина, но Дохрау в придачу любит его по-собачьи нежно и преданно. Когда Хальнор вонзил себе в сердце «клинок погибели», он издалека почуял, что стряслась беда, и рванул на юг. И затосковал он тоже по-собачьи, безутешно, люто, смертельно. Пес Зимней Бури не может умереть, зато может, как выяснилось, сойти с ума от тоски.

Я разыскал его в стране вековых снегов и сверкающих ледяных скал, под печальным белесым небом с залипшим возле горизонта тусклым солнцем. Дохрау был огромен, не уступал величиной трехэтажному дворцу. Как известно, Псы могут менять свои размеры по собственному желанию, и он решил, что на мерзавца-мага следует смотреть сверху вниз. После гибели Хальнора для него все маги стали мерзавцами.

– Чего надо? – пролаял он, чуть не свалив меня с ног порывом обжигающе холодного ветра.

– Надо поговорить, – я кутался в большую мохнатую шубу, это не только спасало от стужи, но и помогало сохранить внешнее достоинство. – Я друг того, кого ты потерял, кого в последний раз звали Хальнором, кого зачаровали и убили в Подлунной пустыне.

– Разве ты был его другом?

Не советую вам лгать Повелителям Бурь. Вменяемые или не очень, ложь они распознают без труда. Пришлось ответить честно:

– Нет. Но я хотел, чтобы мы с ним стали друзьями, и готов был многое за это отдать. Там, в пустыне, мы вместе дрались против этой своры, и я умер раньше, чем он. Дохрау, надо разыскать его прежде, чем это сделает кто-нибудь другой, и защитить от остальных магов.

Как мы ворожили, рассказывать в подробностях не буду, не дождетесь. Довольно того, что мы и впрямь опередили всех почтеннейших и беспристрастнейших и узнали, что Хальнор находится в Лежеде, в шкуре зверя, называемого болотной рысью, или еще камышовым котом, и уже три-четыре раза рождался, умирал и снова рождался в этом облике. Меня не удивил его выбор. Сразу вспомнился тот серебристый дракон с кошачьей головой.

Опознать Хальнора среди других лежедских кошек не удалось. В этом-то и заключается коварство подобного превращения: найти человека среди людей нетрудно, зверя среди зверей – практически невозможно.

Зато мы с Дохрау оставили в дураках почтеннейших и беспристрастнейших с их спасительными намерениями. Превратили Лежеду в зачарованный заповедник. Надеюсь, Хальнору там хорошо. Пока он лесной кот с кисточками на ушах или бесплотный дух, ему не пересечь границу заповедника – ни по своей воле, ни с чьей-либо помощью. Покинуть Лежеду он сможет при одном-единственном условии: если опять станет человеком.

Беспристрастнейшие просто так от нас не отвязались».


– Вот чего я, Гаян, не понимаю: если Страж Мира был вроде бога, и даже Псы Бурь перед ним склонялись, как могло с ним такое получиться? Ведь если кто совсем могущественный, так быть не должно, разве нет?

– Когда дочитаем, спросим у Тривигиса. Он же обещал, что ответит на твои вопросы и объяснит непонятное. До конца осталось немного.


«Они явились целой делегацией к моей скромной хижине возле границы заповедника, укрытого пеленой зачарованного тумана. Разодетые в свои лучшие официальные обтрепки (кое-кто даже умылся, что само по себе было примечательным событием), они напоминали индюков, сбежавшихся к корытцу с зерном на птичьем дворе. Иные смахивали на ощипанных индюков, удравших из рук кухарки до завершения казни. Держались чинно, соблюдая промеж себя старшинство, на физиономиях выражалось сознание непомерной ответственности и скорбной необходимости. У Амрадонбия из Нижней Слакки хватило бестактности притащить с собой большую корзину, выстланную изнутри стеганым тюфячком. Он пытался до поры до времени спрятать ее за спиной, но корзинка была шире его непрельстительного тощего зада раза в полтора, и конспиративные потуги пропали втуне.

Я вышел им навстречу в рубашке с незашнурованным воротом, овдейских замшевых штанах с бахромой и болотных сапогах, длинные темные волосы распущены по плечам подобно дорогому плащу. Стоит добавить, что кожа у меня теперь не бронзово-смуглая, а белая и нежная, но глаза, как и раньше, черные с золотистым отливом, и в моменты сильного душевного волнения радужка начинает сверкать расплавленным золотом, из-за чего меня и прозвали некогда Золотоглазым.

На тот момент, в нынешней человеческой жизни, мне едва миновало двадцать лет.


Заметка на полях: Срамно себя выхвалять и словом написанным красоваться, глядючи в праздное письмоплетение, аки в зерцало, не за тем дана грамота людям и прочим, а для сохранения и приумножения премудростей, да ты все готов извратить, ни большой, ни малой скромности не разумея! Четырежды тьфу на твою похвальбу! Е. У.


Я воззрился на визитеров, они на меня, потом вперед выступил почтеннейший Саламп, Выразитель Воли Верховного Совета Магов, и непреклонно изрек:

– Тейзург, отдай нашего кота!

Боги свидетели, это меня сразило. Нашего кота! Как будто речь идет не о Страже Мира, погибшем из-за их глупости, а об украденном домашнем питомце.

– Саламп, это не твой кот. Я его первый нашел.

Вначале наш диалог напоминал перепалку двух повздоривших школяров, и Выразитель Воли Совета постепенно входил в раж, а я от души забавлялся. Потом к нам присоединились остальные почтеннейшие и беспристрастнейшие, и галдеж поднялся, как на том же птичнике.

Когда я напомнил визитерам о том, что Хальнора среди других болотных рысей не сыскать, это их не расхолодило: тогда, мол, переловим все поголовье до последнего слепого котенка и выкинем за Врата Хаоса, в результате чего в Сонхи народится новый Страж, и наступит счастье.

Что станется дальше с Хальнором, им было все равно. А мне – нет.

Разругались мы вдрызг. До сих пор приятно вспоминать, сколько я им всякого ехидного наговорил. Беспристрастнейший Амрадонбий из Нижней Слакки в полемическом угаре запустил в меня корзиной, но не попал. Пошловато цветастый тюфячок шмякнулся в грязь. Этот тюфячок меня, кстати, доконал: до Врат Хаоса обеспечить несчастному зверю относительный комфорт, включая мягкую подстилку, а после за шкирку и в горнило вечных мук, как будто мало ему здесь досталось! Созидающий способен слепить из материи и не-материи Несотворенного Хаоса все, что угодно, и если он возомнил себя преступником, заслуживающим самой страшной кары – можете вообразить, что у него получится в результате.

Почтеннейшие и беспристрастнейшие предприняли несколько разбойных попыток пробраться в Лежеду и устроить там охоту на кошек. После того как ни один из смельчаков не вернулся назад, до оставшихся дошло, что мои чары им не пересилить, и они скрепя сердце признали, что самое разумное – просто ждать, когда Хальнор опомнится.

Я знаю, ему бы моя затея с Лежедой не понравилась. Он бы согласился пожертвовать собой ради других и кануть в Хаос, но я решил за него. Можете негодовать на здоровье.

Смирившись с тем, что до кота не добраться, Верховный Совет Магов одобрил мое предложение насчет песнопевцев: пусть по всем городам и весям, на всех рынках и постоялых дворах поют о нашей с Унбархом войне, о Марнейе и о гибели Хальнора Проклятого. Быть может, рано или поздно он услышит.

Магия все же осталась при нем, это обнадеживает. Ему снятся странные дворцы, прорастающие из его снов в нашу явь. Очевидно, что он эти процессы не контролирует, но, коли у него сохранилась способность к созиданию, не прорежется ли также другая способность, в большей или меньшей степени присущая каждому магу – слышать, когда его зовут?

Песнопевцы и сказители, повествующие о Марнейе, выполняют еще и вторую задачу: разносят по всему свету правду об Унбархе. Не бывать моему проигравшему противнику божеством! Я победил в этой войне и заодно выполнил обещание, данное Хальнору.

До недавнего времени я не оставлял попыток найти его, излазил весь лежедский лес вдоль и поперек. Когда паломники рассказывают, будто видели чарующе прекрасный призрак Хальнора, который печально и неприкаянно бродит по болоту, это означает, что они, скорее всего, видели издали меня.

Порой возникало впечатление, словно он рядом, следит за мной, но, сколько я ни пытался его выманить, все было тщетно, мерзавец кот так и не дался в руки. Вылакать сливки из оставленной возле звериной тропы плошки, сожрать кусок сахара – это всегда пожалуйста, а на глаза мне он не показывался. Иногда я замечал, как шевельнутся травяные стебли, что-то мелькнет за кустами – и на большее не рассчитывай.

Меня то злость разбирала жуткая, словно я сам был лесным зверем, готовым кого-нибудь загрызть, то невыносимая тоска. Я чувствовал, что Хальнор поблизости, но это ничуть не было похоже на ощущение от присутствия человека. Из дремучих зарослей за мной наблюдала дикая болотная кошка, не ведающая ни чести, ни людских обязательств, с хищными огоньками в глубине настороженных звериных зрачков. Или, быть может, то были крохотные отражения охваченного пламенем города, давным-давно сгоревшего?

Вероломный мерзавец меня обманул! Я свое слово сдержал, а он свое – нет. Обещанный мне разговор в уютной чайной с наемными комнатами на втором этаже так и не состоялся. Иногда я представляю себе, как бы это могло быть: мы сидим вдвоем на веранде, залитой теплым янтарным светом, пахнет пряностями, розами, вином, со всех сторон нас окружает охваченный вечерним оживлением город, но мы находимся в тихой сердцевине этой суеты, и Хальнор слегка улыбается, его глаза цвета темной вишни дразняще мерцают.

И приносят нам на блюде долгожданную утку, обложенную печеными яблоками, и радуются сердца наши такому сытному угощению, ибо ничего нет краше утки, рачительно откормленной и отменно упитанной, а самых добрых уток выращивают в Алмашакоде, Ибдаре и Тоху, а самые пригодные для сей цели яблоки собирают в садах Кезы и Верхней Слакки.

Еще раз глаголю: если потребно вам от многих тяжких трудов по заслугам отдохнуть, нет радости пуще утки, особливо с печеными яблоками! Люблю ее кушать себе во угождение невинное, но только если не пересолена и не пережарена».


– Опять, что ль, Евсетропид затесался, куда не просили? – в этот раз Лиузама угадала сразу. – Видать, уважал он уток, если завсегда на них разговор сводит, только из-за него мы теперь не узнаем, что там Тейзургу мечталось. За то самое ведь и помер, а не хозяйничал бы в чужих свитках, так, небось, до сих пор бы уток жареных кушал на здоровье.


«Бывает, что снедающая меня тоска отступит – а потом снова нахлынет, подобно отливам и приливам. Дохрау сбежал от тоски в свое свирепое безумие, а я… Что ж, я, несказанно измученный, отважился на «иглу грядущего».

Могу всех утешить: рано или поздно Хальнор снова станет человеком. Я его видел. И мы могли бы встретиться… но не встретимся. Мироздание заломило непомерную цену, на которую я не согласен.

Почтеннейшие, беспристрастнейшие и все остальные, я с вами прощаюсь навеки. Далеко-далеко, за океаном Несотворенного Хаоса, есть некий причудливый мир, схожий с редкостной орхидеей, населенный странными с человеческой точки зрения существами, которых у нас, верно, приняли бы за демонов. Я никому о нем не рассказывал, хотя несколько раз его посещал, пока не сгинули Врата Перехода, а теперь решил перебраться туда насовсем. И не в качестве любопытного путешественника или осевшего на чужбине изгнанника – нет, я собираюсь там родиться, стать местным жителем. Так что радуйтесь: больше вы меня не увидите».


Заметка на полях: И впрямь велика радость, только была б она еще пуще, когда б ты столько пакостей великих и малых после себя не оставил! Е. У.


«Да, мой прощальный подарок всем почтеннейшим и беспристрастнейшим. Ниже изложены некоторые полезные заклинания и рецепты зелий, все это будет для вас весьма кстати. Я всегда говорил и напоследок еще раз повторяю: выглядите вы препакостно, не говоря об удручающей вони и лишенных лоска манерах, и потому милосердие, коего я, вопреки слухам, вовсе не чужд, побуждает меня поделиться с вами этими спасительными знаниями.

Засим позвольте откланяться. С превеликим непочтением, не ваш Тейзург».


Заметка на полях: Прочитавши сие приложение, ничего полезного не уразумел. Посулил и обманул насмешник подлый! Предвкушали мы, что сейчас он тайны откроет, а тут сплошные безделки: как вывести перхоть, да как приготовить лак для ногтей с наилучшим блеском, да как зубы уподобить жемчугам, да как сварить зелье для ног, чтоб от них не шибало скверным запахом… Тьфу! Посмотревши, долго плевался, покуда во рту не пересохло, потом испил водицы и опять плевался, подавая пример младым ученикам, ибо единственная краса мага в его силе и мудрости, и не стану я украшать себя внешне, но приукрашусь внутренне! И на том всегда буду стоять, аки столб на дороге, хоть ты об меня лоб расшиби!

Вельми прогневанный эскападами Тейзурга, преисполненный негодования, Евсетропид Умудренный.


– История здесь заканчивается, дальше сплошные рецепты, – предупредил Гаян. – Читать?

– Без нужды, я ведь не волшебница. Если что, у Венусты спрошу, она, чай, все об этом знает. К Тривигису теперь пойдем, пускай он мне растолкует непонятное, как обещал.

Тривигис пригласил их на вырубленную в скале террасу. Ярко-синее небо. Черный камень, испещренный складками, угольными тенями и лоснящимися солнечными пятнами. Шкуры ледников на дальних вершинах отсвечивают белесым сиянием. Ученик притащил на подносе тяжелые глазурованные кружки с подогретым вином из кариштомских горных ягод.

Прав ли был Тейзург, утверждавший, что с гибелью Стража из Сонхи «что-то ушло», в самой природе убавилось красок и радующих душу деталей? Вот же какая красота вокруг… Или оно ушло только для Тейзурга, из его личного мира? Или все-таки он сказал о том, что есть, но Гаян этого заметить не может, потому что не видел, каким все было раньше, до Марнейи?

– Вот чего я не поняла – наперво, был ли страж Мира Богом или нет? Тейзург об этом ни слова, а люди всякое болтают.

– Он ведь писал мемуары, а не ученый трактат. Следует ли причислять Стражей Миров к богам – это на самом деле спорный вопрос. И да, и нет. Я склоняюсь к тому, что это все же существа иной природы, слишком велика разница. В отличие от богов, Страж не нуждается ни в вере, ни в жертвах, ни в поклонении, ни в молитвах, он черпает силу напрямую из своего мира, и при этом силы вокруг не убывает – он берет, не отбирая. Воля Стража перевешивает волю богов, но он не вмешивается в естественное течение событий без крайней необходимости. Он далеко не всегда сознает, кто он такой. Вернее сказать, в те периоды, когда он является сверхъестественным существом, он знает, что он Страж Мира, но забывает об этом, если рождается человеком или кем-то еще, и считает себя тогда простым смертным. Это делает его уязвимым. Понимай Хальнор, кто он на самом деле, он призвал бы на помощь Псов Бурь – одного Забагды хватило бы, чтобы все воинство Унбарха захлебнулось песком и ветром. На беду, он об этом не знал.

– Почему? Вы же сами сказали – на беду! Разве это правильно?

– Так уж все устроено. Страж Мира должен оставаться вечно юным, иначе нельзя. Его взаимодействие с миром – явление крайне сложное и непознанное, но если Страж в один прекрасный день превратится в существо непогрешимо благоразумное и всеведущее, мы получим царство мудрых старцев, идеальных правил, созревших колосьев, решенных задач… Состарившийся мир, в котором все наилучшим образом завершилось. Это не значит, что Страж в человеческом воплощении обязательно должен каждый раз умирать молодым, но это значит, что в душе он пленник бесконечной весны. Покинув телесную оболочку, он вспоминает, кто он такой – до следующего рождения. Если понадобится, Страж Мира может стать водой или ветром, огнем или камнем – чистым воплощением любой из четырех стихий. Когда он ветер, Псы Бурь летят за ним, как за своим вожаком. Дохрау в былые времена хвостом за ним таскался, словно самая настоящая собака, а сейчас каждую зиму носится с воем вокруг Лежеды. Хоть и безумный, но помнит, что это злополучное болото надо стеречь от магов. Тейзург расстарался с зачарованным заповедником, часть своей силы ради этого от себя оторвал. Сделать всем назло – это для него всегда было первостепенное удовольствие.

– А вы бы забрали оттуда Камышового Кота и выбросили за Врата Хаоса? – Круглые голубые глаза уставились на Тривигиса сердито и обвиняющее.

– Он бы сам так захотел, и ему бы не понравилось то, что сделал Тейзург. Если потребуется, Страж Мира пожертвует собой ради мира, это непреложная истина. Тейзург, раз уж его обуревали такие чувства, мог бы отправиться вместе с ним в Несотворенный Хаос, а вместо этого затянул узел намертво и сбежал бесы знают куда. Очень в его духе.

– Но ведь Несотворенный Хаос – это Хаос! – Лиузама протестующее всплеснула мягкими белыми руками. – Они бы там погибли, там же всему конец…

– Не для Созидающих.

– Простите, почтенный, но разве Тейзург был Созидающим? – не удержался Гаян, только что отхлебнувший теплого ягодного вина.

– Вам это кажется невероятным? Тем не менее был. Скорее всего, до сих пор им остался. Созидающий – совсем не обязательно носитель всех добродетелей, точно так же как Разрушитель – не всегда злобный агрессор. Бывает по-всякому. Хотя, Унбарх принадлежит к скверной разновидности Разрушителей, и дорвись он до власти над миром, начал бы постепенно все уничтожать – бродячих артистов, рийские расписные веера, книги развлекательного содержания, красивых девушек, пирожные с мармеладом, фривольные мозаики в общественных банях, тыквенные маски, любимые Тейзургом укромные чайные с наемными комнатами на втором этаже и любимых Евсетропидом уток с печеными яблоками. Принадлежащий ему мир стал бы похож на прополотую ретивым дурнем грядку. Ничего удивительного, что Хальнор и Тейзург против него объединились: двое Созидающих скорее найдут общий язык, чем Созидающий и Разрушитель такого пошиба.

– Так они бы в Хаосе остались живы? – робко уточнила Лиум.

– Безусловно. И если вспомнить, что Тейзург в конце концов ушел из Сонхи Вратами Хаоса, то получается, что он поступил вдвойне бессовестно.

– Разве Вратами Хаоса?.. – Она несколько раз хлопнула светлыми шелковистыми ресницами. – В песнях же поется, что для него открылись Врата Перехода, потому что наш мир его отпустил…

– Это сказки. Врата Перехода исчезли и с тех пор ни для кого не открывались, даже за особые заслуги. Но Тейзург, как Созидающий, запросто мог воспользоваться Вратами Хаоса. Как вы думаете, почему в Сонхи не осталось Созидающих? Все они ушли, причем Тейзург, судя по всему, убрался последним – после своего видения, описанного в Тайном Свитке. Это трудный путь, и вряд ли он дошел до цели с тем же запасом сил, какой был у него перед путешествием. Только Созидающий может пройти через Несотворенный Хаос, но даже ему придется там нелегко. Из бушующей вокруг неопределенности он будет создавать дороги, равнины, горы, моря и рано или поздно дойдет, добежит, доплывет, долетит, доползет, куда собирался. Сколько времени он на это потратит, зависит от его способностей и от везения.

– Ну, тогда ладно… А что это была за «звездная соль», которую Хальнор просил у Тейзурга?

– Редчайшее вещество. Бывает, что оно появляется в звездную ночь на камнях – несколько серебристых крупинок, и если кому-то посчастливится их собрать, он сможет выручить за свою находку целое состояние. Для некоторых чар и зелий «звездная соль» незаменимый ингредиент. В том числе она лишает силы любые магические клятвы. Унбарх связывал своих боевых магов заклятиями, из-за которых каждый, кто решится пойти против его воли, умирал в медленных муках. Оставаться преданными господину фанатиками – это для них был единственный способ выжить.

– Вот оно как… А чего ж господа из Верховного Совета были в ту пору такими бестолковыми и смешными? Ровно какие шуты в балагане!

– Да не были они настолько уж бестолковыми, – Тривигис сдержанно улыбнулся. – Это Тейзург в своих записках постарался вывести всех шутами. Обычная для него манера: себя представлять таким значительным, утонченным и загадочным, что где уж вам понять, а окружающих – толпой идиотов. Евсетропид Умудренный, который раньше всех дорвался, к собственному несчастью, до его свитков, действительно не блистал, гм, здравым смыслом, хотя и не был обделен магической силой, но что касается остальных – среди них были разные люди. Думаю, Тейзургу можно верить, когда он с симпатией изображает Хальнора, но когда дело доходит до Верховного Совета – не забывайте, что пером водил недоброжелатель. Не следует верить любому написанному слову.

– Вот оно что… – повторила Лиузама. – Надо мне теперь еще Тайный Свиток прочесть, чтобы узнать, чего такого ему привиделось и каким станет Хальнор, когда снова превратится из кота в человека.


Поздно вечером, на террасе под звездами, которые роняли крупицы своей серебряной соли на развалы далеких ледников, к Гаяну подошла крадучись закутанная в шаль Венуста.

– Прошу меня простить, сударь, у меня к вам просьба… Если это не имеет для вас существенного значения, иначе я просто извинюсь…

От таких речей ему становилось тягостно, и он готов был согласиться на что угодно, лишь бы это поскорее прекратилось.

– Что я могу для вас сделать, сударыня?

– Я уже читала Свитки Тейзурга, за исключением Тайного Свитка. Неловко признаваться, мне это до сих пор не по карману, – она попыталась улыбнуться небрежно и весело, неосознанно подражая Рен, но вышло испуганно, и Гаян ее пожалел. – Если для вас это не принципиально, как бы вы отнеслись к тому, чтобы я вместо вас прочитала госпоже Лиузаме Тайный Свиток? Я в перспективе не останусь в долгу… Конечно, если вы желаете сами, я беру свою просьбу назад…

Слова шелестели, словно изящно вырезанные лепестки бумажной хризантемы. Это было невыносимо. В своем роде не хуже, чем пение Айвара.

– Разумеется, читайте, – согласился Гаян и добавил, чтобы она не продолжила уговоры и извинения, усомнившись в его капитуляции: – Честно говоря, у меня сел голос, и это очень кстати, что вы согласны меня заменить.

Чародейка ушла, но стоило ему облокотиться о каменную балюстраду, как позади снова послышались шаги, шорох платья. В этот раз Лиум, тоже закутанная в теплую шаль.

– Гаян, какое ты знаешь большое число? – выпалила она деловитым шепотом.

– Сто. Миллион. Зачем тебе?

– Да видишь, я у Венусты спросила: что делают маги, ежели надо наколдовать то, что завтра или послезавтра никак не может сбыться? А то бывают же вещи, которых не бывает… Ну, по-дурацки спросила, сама знаю, а она поняла и сказала: делают поправку на время, чтобы то, что должно произойти, успело приготовиться. Вот я и подумала… Ну, не важно, об чем подумала, ты только скажи, что больше, миллион или сто?

– Миллион больше.

– Ага, тогда пускай будет миллион, чтобы наверняка все успелось. Гаян, вот чего, ты только не пугайся, когда я с Башни Проклятий кричать начну. Все будет хорошо.

Что она измыслила для деревни Верхние Перлы? И для кого это будет «хорошо»? Гаян смотрел в студеную ночную синеву за старой каменной балюстрадой, на отлитый из белого золота полумесяц, на стелющийся по неразличимым склонам туман и мечтал, чтобы ему позволили побыть в одиночестве.

– Да, я понял, – отозвался он невпопад.

– Вот-вот, знаешь, как деревенские говорят: клин клином вышибают. Поэтому не бойся, я тоже хочу одно другим вышибить. А сейчас пойду отсюда, а то холодно.

Затихающие в потемках шаги. Наконец-то Гаян остался наедине с плывущим в синеве полумесяцем.


«Я недалеко ушел от Дохрау. Чтобы воспользоваться «иглой грядущего», сперва надо тронуться умом, но я решил, что сделаю это, и сделал. Естественно, я имею в виду ворожбу, а не окончательное прощание со здравым рассудком.

Чем шире та область, которую вы пытаетесь охватить, гадая на будущее, тем больше там размытого и неопределенного. Чем она уже, тем больше вы получите такого, что может произойти с достаточно высокой степенью вероятности. «Игла», как отсюда следует, самый верный способ, но увидеть и постичь посредством иных ощущений вы сможете лишь то, что находится в точке, которую пронзит ее острие. Для меня это было в самый раз, меня ведь интересовало только одно – встреча с Хальнором.

Все бы ничего, но способ этот зверски болезненный. Я чуть не умер, вогнавши себе в сердце незримую ледяную иголку. Обладателям слабого здоровья не рекомендуется брать с меня пример. Лед начал таять – это, между прочим, тоже несказанно мучительно, зато пока он тает, можно рассмотреть крохотный фрагментик вероятного грядущего. Стоит добавить: если там есть, что рассматривать.

Более всего я боялся очутиться в пустоте – сие означало бы, что мы с Хальнором вовек не встретимся.

…Лестница, полого обвивающая толстую белую колонну, испещренную где погуще, где пореже разноцветными точками. Словно ее забрызгали краской, но выглядит прелестно и необычно. Рядом кто-то есть, мы держимся за руки… Или немного не так, я пытаюсь вырвать руку, а женщина в одежде служанки вцепилась мертвой хваткой и не отпускает. Еще кто-то поднимается нам навстречу. Внизу, на той ступеньке, что возле поворота, сидит кот неведомой породы, наяву я не видел таких пушистых. Глаза цвета светлого янтаря смотрят настороженно, с явственным неодобрением: умел бы говорить – сделал бы людям замечание.

Невзирая на пронизывающую боль в груди, я рассмеялся – и мигом вывалился оттуда в реальность. Какой же убогой показалась мне после этого видения сводчатая комната с потемневшей штукатуркой и масляной лампой в закопченной нише! Зато я видел Хальнора.

Да, в первый момент я подумал, что Хальнор – это кот: очевидно, я все-таки изловил его и забрал к себе во дворец, уже какая-никакая перемена к лучшему. Почему не похож на болотную рысь? Мало ли почему, помесь с другой разновидностью… И где еще могла бы находиться эта белая лестница, залитая хоть и не солнечным, но почти столь же ярким светом, исходящим из рассыпанных по лазурному потолку светильников, подобных прирученным звездам, если не у меня во дворце?

Прошу иметь в виду: «игла грядущего» причиняла мне сильную боль, поэтому некоторая замедленность мыслительного процесса в тот момент для меня извинительна.

Однако что-то было не так… Чувства, которые я там испытывал: бессильная ярость и оскорбленная любовь, осознание ужасающего проигрыша и нежелание сдаваться. Невещественный лед проколовшей мое сердце «иглы» пока еще не растаял до конца, и я снова зажмурился, проваливаясь туда. Мало узреть картинку из грядущего, надо еще и понять, что именно вы узрели.

Кот, сидевший на нижней ступеньке и глядевший на нас с царственным кошачьим укором, не имел никакого отношения к Хальнору. Это был просто-напросто домашний кот, сногсшибательно роскошный и в то же время самый что ни на есть обыкновенный. Я-то в первый раз сосредоточил внимание на нем, а надо было смотреть на юношу, который появился из-за изгиба лестницы.

Впрочем, там я поймал его присутствие краем глаза, потому что выяснял отношения с дамой. Или, вернее сказать, она со мной выясняла отношения. Тем не менее я его заметил и рассмотрел. Как вы уже, наверное, поняли, это был Хальнор. Или не был, а будет? Речь ведь о грядущем… Но с другой стороны, сам эпизод с ворожбой и видением принадлежит минувшему, поэтому не буду блуждать в дебрях глагольных времен, а расскажу суть.

Юноша лет семнадцати-восемнадцати, и сложением, и даже чертами лица напоминающий того Хальнора, вместе с которым мы дрались за Марнейю. Те же лучистые темные глаза, но при этом волосы, как у туземца с Орзунских островов – в этой дикой шевелюре не хватало только птичьих перьев и священных веточек с ягодами алой сайсабии. Полукровка? Несмотря на это, он занимал достойное положение в обществе: на нем были доспехи со сверкающей эмблемой городской стражи на груди, на поясе пара футляров с оружием, украшенных такими же эмблемами, под мышкой он держал круглый шлем, снабженный стеклянным забралом. Не раб, не нищий – сын зажиточных вольных горожан, юный воин на государственной службе.

Понимаю, кое-что в этом описании кажется странным, но я, раз уж взялся рассказывать о своем видении, стараюсь быть точным в деталях. Да, забрало стеклянное, но это стекло прочнее иной брони, а вместо меча и кинжала – изогнутые предметы относительно невеликих размеров, нечто вроде жезлов, мечущих молнии и заклятия, какими увлекаются некоторые маги. Возможно, в грядущем сия направленность возобладает? Так или иначе, там я знал, что стеклянное забрало – не ерунда, а превосходная защита, и в футлярах у него на поясе находится смертоносное оружие. Доспехи тоже, кстати, выглядели занятно: нигде ни завязок, ни пряжек – не латы, а куртка и штаны из сплошного текучего металла, который никаким клинком не разрубишь. Обычное обмундирование городской стражи, об этом я тоже был осведомлен. Впрочем, хватит подробностей, которые могут сойти за небылицы.

Еще там была девушка, вцепившаяся в меня, как разъяренная пантера в кусок мяса, который пытается от нее убежать. Красивая сероглазая северянка. Нечесаные волосы длиной почти до колен небрежно стянуты тесемкой на затылке. Это выглядело кощунственно, ведь за обладательницу таких волос – при условии, что они здоровые и ухоженные – на рынке рабов заплатят, как за две дюжины стриженых красоток.

Простая туника, длинные темно-синие штаны – одежда прислуги или поденщицы, выполняющей грязную работу. Но башмаки не те, что носят служанки: белоснежные с черной шнуровкой и узорчатыми прорезями, на блестящей черной подошве толщиной в два пальца – работа искусного ремесленника.

Она не прислуга. Принадлежит ли к знати, непонятно, что-то запутанное, но она сама себе госпожа. И я, видите ли, ее люблю, а эта демоница меня возненавидела и погубила мою репутацию, мое положение в обществе, мою будущность. Из-за нее меня могут казнить, а я все не теряю надежды достучаться до ее сердца, как несчастный влюбленный юнец… Но даже это не самое худшее. Там я не маг. Больше ничего о себе сказать не могу, так как мое внимание было направлено вовне, а повторить трюк с «иглой грядущего» невозможно. Где, когда, почему я лишился магической силы – это осталось загадкой, но одно знаю наверняка: если я не хочу все потерять, мне туда нельзя.

На мгновение наши с Хальнором взгляды встретились, и в первый момент в его темных глазах как будто мелькнула тень узнавания… В то же время он испугался – ничего удивительного, он же меня «убил»! Встретить убитого тобой – для иных людей это страшнее встречи со своим прежним убийцей.

Он отступил к стене, освобождая дорогу, а кот бросился от нас наутек. Я хотел оглянуться, но светловолосая мегера, тащившая меня вниз, обладала силой ожившей каменной статуи, и глаза у нее были бешеные, как у Дохрау, когда тот обещал, что все равно дорвется до глотки Унбарха.

Не знаю, что там было – будет? могло бы быть? – дальше. «Игла» растаяла без остатка, боль в сердце утихла, и всякая связь с этой зловещей сценкой прервалась.

Осталось ощущение, что там происходило много невообразимого, не поддающегося, за отсутствием подходящих понятий, никакому словесному изложению, но суть такова: я перестану быть магом, женщина, которую я полюблю, меня отвергнет и предаст, я потеряю все, что у меня есть – и вот тогда я наконец-то увижу Хальнора!

Искренне за него рад, однако платить такую цену за встречу с ним – слуга покорный. Впрочем, предупрежден – следовательно, вооружен.

Прощай, Хальнор, пусть твоя новая человеческая жизнь будет счастливее той, что оборвалась на пепелище Марнейи.

И ты, моя сероглазая негодяйка, тоже прощай. Чувствую, что я тебя уже люблю, но наяву мы с тобой никогда не увидимся, и ты не сможешь мне навредить. Если б я только мог, подарил бы тебе украшенные жемчугами гребни и умелую рабыню для ухода за волосами.

Я собираюсь в который раз всех переиграть. В моем видении присутствовали два человека и кот – что ж, я отправляюсь туда, где нет и быть не может ни людей, ни кошек.

Нижесказанное поймут немногие, но в избранном мной мире те мельчайшие частицы, кои образуют, соединяясь вместе, материальные вместилища для нашего духа, сцепляются друг с дружкой иным образом и в ином порядке, нежели в мире Сонхи и подобных ему мирах, вследствие чего конечный результат разительно отличается от того, который мы наблюдаем у себя. Кто сие рассуждение понял, тому честь и хвала, а кто не понял – невелика беда, не след вам над этим мудрствовать. Главное, что это позволит мне обмануть рок.

Засим еще раз прощайте!»


На том месте, где полагалось находиться монограмме, на шелковистую ткань свитка была налеплена зеленоватая сургучная клякса с оттиснутым на ней блокирующим символом-заклятием. Тривигис объяснил Венусте, в чем дело: Тейзург не удержался от последнего подвоха и в свою подпись под этим текстом вплел чары, из-за которых каждый, кто на нее глянет, провалится в омут извивающихся змеистых линий, терзающих пойманный дух, а потом, с трудом освободившись, несколько дней будет маяться головной болью.

– Все, что ли? – спросила Лиузама.

– Все, – Венуста скептически поджала губы.

Она ожидала от Тайного Свитка чего-то большего и теперь испытывала разочарование.


Погода выдалась под стать предстоящему действу: заволокшие небосвод облака плыли над горным замком медленной каруселью, сквозь эту круговерть пыталось продраться солнце, но его хватало только на тревожное светлое пятно, отливающее бледным золотом.

Цепляясь за железные перильца, Лиузама грузно поднималась по спиральной лестнице, оплетающей Башню Проклятий. На площадку она должна выйти одна, босиком, в черном ритуальном балахоне. Волосы цвета слоновой кости были распущены, как в тот день, когда Гаян впервые увидел ее на задворках ивархийского порта. Она то скрывалась за старой кладкой из тесаного камня, то опять появлялась на новом витке, упорно карабкаясь наверх.

Снизу на нее смотрели Тривигис с Венустой, Гаян, Ренарна, Айвар, десятка два кариштомских магов и учеников. Всем было ясно, что Верхние Перлы обречены. Бесполезно спорить о том, заслужила ли деревня грядущую кару, Лиум заплатила за свою месть золотом потонувших кораблей и теперь может прокричать с башни все, что взбредет в голову.

Наконец она добралась до верхушки. Встала на краю площадки, вскинула руки к небу, отчего широкие, будто крылья, рукава балахона съехали к плечам. Гаян подумал, что она, пожалуй, выглядела бы комично, если бы то, что сейчас произойдет, не было настолько страшным.

– Я проклинаю!..

Облачная карусель закрутилась быстрее, процеженный сквозь пасмурный наволок дневной свет померк, словно при солнечном затмении.

– Я проклинаю!..

Стало еще темнее, посередь небесной сумятицы беззвучно сверкнула молния.

– Я проклинаю Хальнора Камышового Кота!

Столпившиеся внизу зрители от неожиданности оцепенели, а сверху ударил целый каскад молний, окутав серебристой завесой вершину башни и приземистую фигурку с поднятыми руками.

Высокий голос Лиузамы прорывался сквозь сухой треск разрядов:

– Пусть то, что он с собой сотворил, убившись «клинком погибели», продолжается до тех пор, пока он не встретит снова Тейзурга с Унбархом и не узнает правду о том, что случилось с Марнейей и с ним самим, хоть даже это произойдет через миллион лет! Пусть так и будет!

Новый серебрящийся каскад и рокотание грома. Потом наступила тишина.

– Что она сделала… – потрясенно произнес Тривигис, первым решившийся заговорить вслух. – И почему же этого не сделали мы… И почему миллион лет, почему она ни с кем не посоветовалась?

– Дура, – заметил тощий, как жердь, чернявый маг в одеянии старшего ученика.

– Она поставила проклятию Хальнора ограничивающее условие и предопределила его исполнение, – сказала Венуста. – Вообще-то, остроумно – снять проклятие с помощью другого проклятия…

– Но почему через миллион лет?! – с нарочитой театральностью возопил еще один маг, обладатель потрепанной мантии с засохшей грязью на подоле и ухоженной волнистой бородки. – Она спятила – столько ждать?

– Она не умеет считать, – пояснил Гаян. – Наверное, решила, что этого времени Тейзургу хватит, чтобы вернуться в Сонхи. Она не представляет, что такое миллион, знает только, что это большое число.

Если бы он ей вчера все растолковал… Но он же не догадывался, что она задумала. Ему хотелось постоять в одиночестве на террасе и посмотреть на месяц, и он постарался поскорее отделаться от Лиум с ее миллионом.

– И что теперь будет? – нерешительным шепотом спросил Айвар.

– При нашей жизни, наверное, ничего интересного, – так же негромко отозвалась Венуста.

Не глядя на магов, Гаян направился к башне, ступил на дрогнувшую под ногой железную лестницу. Облака неторопливо растекались в разные стороны, проглянуло солнце. Этой лестницей редко пользовались – по ней ходили только те, кто собирался кого-то проклясть, и когда коснешься перил, под пальцами крошилась ржавчина. Гаян даже не знал, не нарушает ли, сунувшись сюда, какой-нибудь древний запрет… Но раз его не остановили, значит, не нарушает.

Огибая каменную стенку, он взбежал наверх. Лиум стояла посреди небольшой площадки, обессиленно опустив руки. Ее лицо казалось мокрым. Испарина или слезы? Дождя ведь не было, ни одной капли из этих вертящихся волчком облаков не упало.

– Почему ты не предупредила, что хочешь сделать?

– Так небось не разрешили бы… Я же тебе вчера говорила, клин клином вышибают, вот я и надумала… Проклятья, которые с этой башни, всегда сбываются, и то, что я сказала, тоже рано ли, поздно ли сбудется, тогда Хальнор себя вспомнит. А что я Тейзурга с Унбархом приплела, так от кого ж еще ему правду узнать, кроме как от них? И времени хватит, ежели миллион в десять раз поболе ста.

– Не в десять, но ты сказала – пусть хоть через миллион лет, не установила точный срок.

– Вот-вот, я и хотела, чтобы все само собой сложилось. Лучше поздно, чем никогда, правда же? А что до Верхних Перлов – шут с ними, я о них и думать-то больше не стану. Сами через свое жестокосердие и сквалыжничество так или иначе себя накажут.

Кариштом превратился в растревоженный улей, маги обсуждали событие и дискутировали о возможных последствиях, но Лиум никто не упрекал. Во-первых, бесполезно, во-вторых, небезопасно – пусть она незлая и отходчивая, но все ж таки Морская Госпожа, мать трех выводков, а маги в большинстве народ практичный. Это Евсетропид Умудренный был непрактичным – и где он теперь?

Задерживаться в Кариштоме было незачем, и вечером Гаян начал перебирать купленное в Эонхо дорожное снаряжение. Келью, где его поселили, озаряла неяркая магическая лампа в виде песочных часов. Он так привык бродяжить, что в уютной обстановке уже на третий-четвертый день всякий раз начинал испытывать тихую безотчетную тревогу. Разложив вещи на кровати, на облупленном лакированном столике и на широком подоконнике, он успокаивал себя тем, что вот же собирается в дорогу, когда дверь без стука распахнулась, и сияющая Лиузама выпалила:

– Он жив!

– Кто?..

– Да братик же мой, Кеви! Господин Тривигис и Венуста ворожили только что и нашли его, где-то он сейчас в западных от нас землях обретается. А раньше, верно, был под чарами спрятан, как она тогда и сказала. Вот хорошо-то, Гаян, теперь мы его найдем, и я для него сделаю самое главное! Я вот думаю, вдруг у него зазнобушка есть? Шестнадцать лет, самый тот возраст, чтобы в первый раз… Тогда мы его женим, чай, при таком-то богатстве за нас какую хочешь отдадут, и у них детишки появятся, вот радость-то будет! Сама родить не смогу, так хоть племянничков понянчу. Вот это, верно, и будет для Кеви самое главное… Ну, собирайся, завтра спозаранку поедем в западную сторону.


Глава 4 Дороги юга | Пепел Марнейи | Глава 6 Чокнутый пес-демон