home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 6

Чокнутый пес-демон

Эонхийская экспедиция уходила все дальше на юг. Саргафские плантации канфы и хлопка сменились рыжим плоскогорьем, похожим на разломанный засохший пирог из слоеного теста. Бездорожье, палящее солнце, забытые богами поселки с глинобитными и саманными хижинами – они ютились в укромных долинах, спрятанных в складках старой каменной страны. Интенданты реквизировали там продовольствие, расплачиваясь монетой ругардийской чеканки – без обмана, но местные жили натуральным хозяйством и в большой мир не выбирались, а серебром да медью сыт не будешь.

Отряд Тибора тайно следовал за войском. Тибор и Рис ехали на мулах, Мунсырех – на таком же массивном, как он сам, чешуйчатом звере, которого призвал невесть откуда еще в Саргафе. Остальные тролли трусили пешком, в выносливости они могли потягаться с мулами, а когда требовалось развить большую скорость, падали на четвереньки и мчались вприпрыжку, словно звери.

Если эонхийцы их обнаружат, примут за шайку мародеров, увязавшуюся следом в расчете на поживу, или за шпионов, поэтому они выдерживали дистанцию и старались не привлекать к себе внимания. Куда направляется экспедиция, неизвестно, однако на чужой территории Гонбера, возможно, проще будет поймать врасплох, и у его покровителей здесь не та власть, что в Ругарде.

Кормились охотой. Рис довольно быстро выучился стрелять из лука и метать дротики. Он по-прежнему был худым, но уже не страшно, что переломится, хоть немного мяса на костях наросло. И загорел, как юный дикарь, теперь он не напоминал ни бледное исчадие эонхийских подворотен, ни Лауту сеххи Натиби. Последнее было особенно отрадно.

На пути попадались сонные хоромины. К переливчатой громаде, мозаично сверкающей посреди непролазных буераков, так и не удалось подобраться, а в другие два раза переночевали под крышей, смыв дорожную пыль и угостившись напитками из волшебных ящиков.

Иногда Рис надолго задумывался, сумрачно уставившись в никуда, ничего вокруг не замечая, и Тибор с беспокойством на него посматривал, не решаясь ни отвесить подзатыльник, ни хотя бы поинтересоваться, в чем дело. В такие моменты он вспоминал о том, что Рис, как ни крути, главнее Неподкупного Судьи Когга.

В конце концов он не выдержал. Даже не то чтобы не выдержал, а пересилил себя из принципа – робеть перед собственным учеником, дожили! – и спросил:

– В каких облачных пределах витаешь?

– Не в облачных. Мне надо понять, зачем Лорме и герцогу нужен Гонбер.

– Чтобы людей убивать. Блажь у них такая.

Над складчатыми возвышенностями песочных, ржавых и бежевых оттенков разливался топазовый закат вполнеба. Тролли обустраивали стоянку. Онук и Мапалу препирались, выясняя, кто уронил в пыль тушку грызуна, похожего на раскормленного монаха. Тынаду, примостившись в сторонке, перебирал струны банджо. В вышине кружили пернатые хищники, как будто вырезанные из темной бумаги.

– Тогда не зачем, а почему им нужен Гонбер? Почему принцессе Лорме и герцогу Эонхийскому хочется, чтобы люди умирали именно таким образом, а не иначе?

– Какая разница? – хмыкнул Тибор. – С жиру бесятся. Другие охотники за головой Гонбера из-за этого не маялись.

– И чего они добились? – парировал Рис, дерзко щурясь из-под выгоревшей челки. – Чтоб его уничтожить, я сначала должен понять, в чем тут загвоздка.

– Чужая душа – лес ночной. Скажешь, если поймешь?

– Ага, – покладисто пообещал мальчишка, похожий сейчас на самого обыкновенного подмастерье, в меру своенравного. – Мне бы увидеть, что есть в их лесу, тогда, может, что-то станет ясно. Если бы у меня была «ведьмина пастила»…

Обрадовавшись законному поводу, Тибор оделил его подзатыльником.

– Выбрось из помыслов. Отрава та еще. Застукаю с «пастилой» – огребешь по первое число.

Около двух с половиной месяцев продолжался этот переход, а потом за пыльным тускло-оранжевым плато открылся вид на зеленую равнину, вдали призывно и величаво блеснула река. По прикидкам Тибора, это должна быть Ибдара.

Они решили переждать наверху, чтобы не спускаться следом за экспедицией у всех на виду, и тут выяснилось, что не все в этих краях медом намазано. Уступчатый склон, отделявший благодатную низменность от плоскогорья, был источен пещерами, и там кишмя кишели ухмыры.


Венуста сама не ожидала от себя такого сумасбродства. Сперва предполагалось, что поисками брата Лиузамы займется кто-нибудь из младших магов, а в качестве охраны их будут сопровождать Рен и Гаян, о лучших спутниках и мечтать нельзя. Неожиданно Тривигис сообщил, что поедет сам – после второй ворожбы, предпринятой, чтобы уточнить местонахождение Кевриса. Тех, кто несведущ в кариштомской иерархии, это не удивило, а Венусту ввергло в шок: чтобы маг такого ранга отправлялся на заработки, согласившись терпеть дорожные неудобства ради заурядного заказа… Если бы еще это был кто-то другой, с вечным шилом в седалище, однако своего наставника она знала. Высокий сухопарый господин преклонных лет, с аккуратно подстриженной бородкой, в опрятной мантии простого покроя, но из дорогого габардина, был не искателем приключений, а исследователем-домоседом – по крайней мере, в течение последней четверти века.

– Это «сломанный маг», и я хотел бы на него посмотреть, – ответил Тривигис на невысказанный вопрос Венусты.

– Кого вы имеете в виду?

– Брата Морской Госпожи, конечно. Я убедился в этом при повторной ворожбе. В первый раз фон был смутный, но что-то настораживало, а теперь никаких сомнений. Все, что уничтожает магию, должно быть описано и изучено. Следует выяснить, что с ним случилось, а если он таким родился – кем был в прошлой жизни и опять же что случилось. И можно ли это исправить. Надо будет сразу доставить его в Кариштом. Хорошо, если вы сумеете уговорить Лиузаму. Заинтересуйте ее чем-нибудь, чтобы она не потащила вновь обретенного младшего родственника проматывать подводные сокровища, а согласилась вместе с ним вернуться сюда.

– Я постараюсь. Что-нибудь придумаю.

Проблема «сломанных магов» – это важно. Очень важно. Явление редкое, однако если допустить, что это может произойти в том числе с тобой… Кариштомские чародеи ищут способы, которые позволили бы сделать этот недуг обратимым, но пока не преуспели, несмотря на множество экспериментов. Маг, по тем или иным причинам лишившийся способностей и силы – несчастное существо, вроде разорившегося подчистую богача или искалеченного солдата. Встречая таких в коридорах, в общей трапезной, на прогулочных террасах Кариштомской обители, Венуста вежливо здоровалась и деликатно отводила глаза.

Она согласилась сопровождать Тривигиса, взыграло чувство ответственности, а за ней потянулся Айвар, так что поехали вшестером. Наперерез Кеврису, который, как показала ворожба на деревянном амулете, не сидел на месте, а двигался на юг. Скорее всего, не в одиночку.

Новый шок Венуста испытала, когда в Ибдаре, где, казалось бы, должны обретаться одни ибдарийцы и другие южане, они чуть не напоролись на эонхийское войско. Благодарение Милосердной Тавше, на волосок разминулись.

Герцог и Лорма, несколько сотен всадников. Местные приготовились к обороне, хотя пришельцы заявляли, что это не вторжение, им всего-навсего надо пройти через территорию Ибдары.

– Вероятно, Кеврис там, – сказал Тривигис. – В армии герцога.

– Да как он может! – жалобно вскрикнула Лиузама.

– Если он забыл, кем был раньше и кто убил его близких… Да, впрочем, даже если помнит, люди имеют обыкновение приспосабливаться к обстоятельствам, особенно в незрелом возрасте. Постараемся найти его и выкрасть. Мы знаем, что ему шестнадцать лет, и не исключено, что сейчас его зовут не Кеврисом. Как он выглядит?

– Глазами и волосом темен, но не черняв, кожей светел, – Лиум угрожающе шмыгнула носом. – Мы с ним сводные, друг на дружку не шибко похожи. Худенький, шейка тонкая… Тонкая-претонкая, ровно стебелек…

Она тихонько и горестно завыла, а Рен, повернувшись к Гаяну, деловито заметила:

– Выкрасть – это, видимо, будет по нашей части.


Увидел ухмыра – жди неприятностей. То ли вазебрийское, то ли малнийское присловье.

Рук у них вдвое больше, чем у людей или троллей: пара длинных, а вторая пара вполовину короче, но тоже сильные и цепкие. Что ухмыр ухватил, назад не отнимешь. Мозгов, напротив, вдвое меньше, тут они уступают даже молодым троллям вроде Мапалу или Онука. Причем с троллями не все так безнадежно: те живут долго, при этом взрослеют, умнеют и накапливают словарный запас в год по чайной ложке, и вполне может оказаться, что лет через четыреста балбес Онук если и не станет таким, как Мунсырех, то, по крайности, перестанет быть балбесом. А ухмырам это не грозит, они по определению тупой народ. Во всяком случае, их затея устроить лихой набег на ругардийское войско, чтобы разграбить обоз, ни с человеческой, ни с тролльей точки зрения здравой критики не выдерживала.

На отряд Тибора четверорукие бестолочи не нападали. Видели, что эти путешествуют налегке, с тощими дорожными мешками, и в компании присутствует шаман – значит, взять с них нечего, кроме неприятностей на свою задницу, на такой вывод скудного соображения хватило. Зато у герцога несколько груженых подвод, которые при спуске с плато переправляли вниз с помощью магии. Жирная добыча.

Эонхийцы встали лагерем на берегу мутно-зеленой Ибды, поблизости от Апшана – небольшого княжества, обнесенного колоссальной каменной стеной. Внутри находился город, несколько деревень, поля и огороды. Чужаков туда не пускали, но снаружи к твердыне, сложенной из пегих тесаных плит, лепилось в достатке постоялых дворов, чайных, притонов, лавок. Мимо проходил торговый путь, здесь всегда было людно.

«Свирепая улитка» – подворье для всякой невоспитанной нелюди, какую от приличного заведения всеми правдами и неправдами постараются отвадить, будь она хоть трижды платежеспособна. Иные клиенты за несколько дней так насвинячат, что после них за месяц не разгребешь.

Грязный лабиринт из кирпича-сырца, что-то среднее между притоном и хлевом. С вывески дико таращилось фиолетово-зелено-коричневое чудище с улиточьими рожками и алой пастью, а хозяйничал здесь толстый тролль, без долгих разговоров пустивший на постой компанию своих сородичей с тугими кошельками и двумя пленниками человеческой расы.

Пленники – это Тибор и Рис. Безоружные (ножи рассованы по потайным карманам), связанные (таким образом, чтобы при необходимости мигом освободиться от веревок). Вожак доверительно сообщил хозяину, что рассчитывает взять за них выкуп. Толстяк понимающе цокнул языком: добрая была охота, и пожива пусть будет такая же добрая, – и отвел богатым гостям покои поукромней, с отдельным внутренним двориком.

Идея насчет «плена» принадлежала Тибору. Людей, которые братаются с троллями, не так уж много, и его, не ровен час, опознают, зато в захвате невольников не усмотрят ничего из ряда вон выходящего. В здешних краях работорговля – один из самых ходовых промыслов. Опять же, если путники, преследующие непонятную цель, вызывают досужее любопытство, то чужим двуногим имуществом вряд ли кто-нибудь заинтересуется.

Тролли были глазами и ушами Тибора. Сообщали они каждый день одно и то же: эонхийцы отдыхают, гуляют, закупают провизию перед новым переходом, а ухмырьи лазутчики следят издали за вожделенным обозом, прячась по кустам и сразу же удирая, когда на них обращают внимание.

Однажды к Онгтарбу подошел ибдарийский работорговец, «плешивый человек с золотым кольцом в ухе», и попытался сторговать пленников, хорошую цену предлагал, но вожак продемонстрировал истинно троллье упрямство: эта добыча не продается.

В вонючей комнате с набитыми соломой тюфяками было до одурения душно. По беленным известкой стенам ползали насекомые – от обыкновенных мух до мохнатых красно-черных сороконожек длиной в два пальца и сверкающих, как начищенные бронзовые безделушки, рогатых жуков. На них охотились белесые бородавчатые ящерицы, метко выстреливающие клейкими языками.

Остолоп Онук додумался бросить сороконожку за шиворот Рису. Тот в мгновение ока сорвал с себя тунику, разодравшуюся при этом, Онук же был нещадно бит Мунсырехом. Шаман относился к Рису то ли с грустной теплотой, как перед разлукой, то ли с изрядной долей осторожности, словно к неведомому существу, от которого неизвестно, чего ждать, и не позволял бестолковому молодняку его обижать. Хорошо, что он занял такую позицию, Тибор вряд ли сумел бы урезонивать их настолько же эффективно.

Сам он испытывал и то, и другое – и странную щемящую приязнь, и опаску. Перспектива, что Рис расплатится своей жизнью за смерть Гонбера, ему не нравилась, и он делал то единственное, что мог – старался побольше времени уделять тренировкам. Пока прятались в «Улитке», учил парня освобождаться от пут, наносить удары со связанными руками, выворачиваться из захватов.

За оконным проемом, занавешенным рваной кисейной тряпкой, сверкал крохотный, три на четыре шага, дворик, вымощенный обожженными кирпичами, на которых в полдень хоть яичницу жарь. Практичные тролли так и делали. Они сняли все прилегающие комнаты – в самый раз, чтобы разместиться без тесноты.

о задремавший, рывком уселся. Его движение было таким внезапным и резким, что Тибор поневоле отреагировал, как на угрозу, и тоже вскочил, обшаривая взглядом окружающее пространство. Все спокойно, все залито вязкой солнечной смолой.

– Чтоб тебя… Опять сороконожка?

– Нет, – Рис выглядел ошеломленным. – Я уловил, куда они направляются.

– Кто – они?

– Герцог и Лорма с Гонбером. Они идут к Унбарху. Вот буквально сейчас дотянулся и поймал…

– И что это значит? – переведя дух, спросил Тибор.

– Для них – пока не знаю, а для Сонхи – ничего хорошего.


Пирушка была в разгаре. Герцог угощал избранное общество ратой – прозрачным как слеза «огненным напитком», крепостью превосходящим любое вино. С ним пили ее высочество Лорма, сотники, двое черноусых ибдарийцев в богатых халатах из набивного шелка и Рен.

Гаян примостился во дворе под окном, рядом со слугами ибдарийских витязей. Те болтали по-своему и удостоили его вниманием один-единственный раз, когда отобрали кусок жареного мяса (глиняную миску с угощением от господских щедрот вынес парнишка с кухни). Гаян принял удар судьбы безропотно, как ему и полагалось. Он ведь был немым кажлыком, выкупленным госпожой Ренарной у работорговцев. Загорелый, не хуже местных, до цвета канфы, заросший бородой, с подбитым глазом и опухшей скулой (простейший способ изменить до неузнаваемости породистые черты лица), он не производил мало-мальски внушительного впечатления.

Пусть его третировали чужие слуги, Рен приходилось хуже: она не любила рату. Всегда предпочитала сладкие вина, тут у нее вкусы были самые что ни на есть дамские. Вливать в себя милый сердцу герцога напиток она согласилась бы разве что из далеко идущего расчета – как сейчас, например. Сейчас они работают на заказ, охотятся за Кеврисом.


В отроческом возрасте Гаян был влюблен в принцессу Лорму – а как же без этого? Подстерегал ее в дворцовых коридорах, чтобы отвесить, обмирая, скованный поклон и потом вспоминать, с каким выражением лица она прошла мимо. Прекрасная, загадочная, царственная, обладающая острым, как лезвие кинжала, умом, она была для него истинной Госпожой, которую можно только боготворить. Герцогом Эонхийским он в ту пору тоже восхищался. Вилял перед ними хвостом не из раболепия, а от неуемного восторга.

Камнем преткновения стал Гонбер. Сдержанный молодой человек приятной наружности, не стремящийся привлекать к себе чрезмерного внимания. Наслушавшись, что о нем рассказывают, и убедившись, что это не оговоры, юный принц Венсан пошел к ее высочеству Лорме. За разъяснениями и не только. Он ведь тогда вообразил, что кто-то вынуждает ее терпеть Гонбера, и хотел предложить свою помощь, свой меч, свою жизнь – пусть она только скажет, что надо сделать… Что ж, она много чего сказала. Такого ужасающего разочарования он не испытывал ни до, ни после.

…Гонбер прекрасен, а в иные моменты еще и трогателен, Гонбер – ее любимый хищник, и она никому не позволит с ним расправиться. А что касается того, что он пытает и убивает горожан, так мало ли, кто и почему убивает горожан, и что вообще такое эти горожане, и зачем они нужны, если нельзя поступать с ними по своему усмотрению?..

До глубины души потрясенный, то и дело сглатывая слезы, Венсан отправился к магам – к одному, к другому, к третьему. Возможно, Лорма околдована и надо освободить ее от злых чар? Он надеялся на это, как приговоренный к смерти надеется на то, что к эшафоту в последний миг примчится гонец с указом о помиловании.

Оказалось, что принцесса ни на полстолько не под чарами, и все, что творит Гонбер, происходит с ее ведома. Любовь Венсана погибала медленно и мучительно, словно здание, в котором от подземных толчков раскалываются стены, обваливаются перекрытия, а потом оно рассыпается на куски, исчезает в разверзшихся трещинах… Потому что любовь и кишки методично выпотрошенных ионхийских имяреков – это вещи несовместимые. По крайней мере, так оно было для принца Венсана.

После этого он по уши увяз в своем заговоре против бессменной престолоблюстительницы. В первую очередь намеревался покончить с Гонбером, хотя один из поддержавших его молодых магов утверждал, ссылаясь на мнение своего учителя, что из этого ничего путного не получится. Наемные убийцы, прельстившиеся баснословными наградами, только время даром теряют, потому что, опять же по словам учителя, покончить с Гонбером сможет либо сама Лорма (ага, сейчас!), либо герцог Эонхийский (то же самое ага, сейчас), либо Камышовый Кот, все остальные обречены на провал. Тот маг заодно поведал, разоткровенничавшись, что недавняя военная экспансия на запад была инспирирована именно с этой целью: заманить Гонбера в Лежеду. Исходили из того, что кто-нибудь из травяного народа наверняка станет искать спасения на священном болоте. Поскольку Проклятый Страж не может покинуть заповедник, надо загнать врага в его логово. Живодер и впрямь туда полез, преследуя кунотайских беженцев, однако остался цел, не считая быстро заживших ожогов и опаленных волос на затылке. Немногим позже герцог Эонхийский, невесть каким образом узнавший о подставе, прогневался и выдал интриганов Гонберу на растерзание.

Гаян не стал рассказывать Лиузаме о подоплеке нападения на Кунотай. Зачем? Вряд ли ей от этого станет легче. И вины его здесь нет, он в этой затее не участвовал. А сейчас он сделает все, что сумеет, чтобы помочь ей найти пропавшего брата.


Из трактира донесся хмельной смех Рен. Та рассказывала о столичной модисточке, которая упросила ее взять с собой вышитый шарфик – подарок для милого, отправившегося с войском герцога в чужие края. Модисточка просила, если госпожа Ренарна где-нибудь его встретит, передать презент вместе с приветом от Мадлены.

Хохот вояк, насмешливое замечание Лормы, тонкие пьяные возгласы ибдарийцев – видимо, Рен продемонстрировала шарфик. Этот шедевр простодушной пошлости изготовила Венуста, убившая на вышивку несколько часов. Розовым по белому шелку: «Мадлена любит Кевриса и хочет пожениться», в уголках карамельные сердечки.

– Девчонка сказала, парня зовут Кеврис, это молоденький солдатик, больше она ровным счетом ничего о нем не знает.

– Сейчас найдем соблазнителя, – Лорма рассмеялась серебристым ручейком. – Сотники!

Послали за Кеврисами, чтобы все они, сколько есть, явились на постоялый двор, где пируют господа. Набралось их меньше десятка – имя редкое, не ругардийское.

– Кто из вас, подлецов, разбил сердце бедной Мадлены? – крикнул с крыльца, помахивая шарфиком, поджарый белоусый сотник.

Кеврисы зубоскалили, беззлобно пихали друг друга в бока. Самому молодому – лет двадцать шесть. Брата Лиум среди них нет.

– Придется задержаться в этом змеючнике, – процедила Рен после пьянки. – У него другое имя, будем искать по приметам.

Она только что накапала в кружку с водой протрезвляющего зелья из маленького граненого флакона, залпом выпила и теперь кривилась, как одержимая гримасничающим демоном. Горечь несусветная.

– Не снялись бы они отсюда раньше, чем мы его отыщем, – шепнул Гаян.

За стенкой резались в кости и гомонили ругардийские солдаты, под окном орал ишак, и шептаться можно было без риска, что их подслушают.

– Это займет несколько дней. Во-первых, мальчишек подходящего возраста здесь не так много. Во-вторых, блондинчики, рыжие шельмы и жгучие брюнеты сразу отпадают. В-третьих, у принцессы есть две служанки, Ардалия и Дифа, я рассчитываю на их содействие.

О каком содействии идет речь, Гаян узнал на следующее утро. Ему полагалось повсюду таскаться за своей хозяйкой, и он устроился на корточках в тени облупленной стены, пока Рен в открытой деревянной галерее болтала с камеристками Лормы.

– Мне бы кого помоложе, чтоб не больше осьмнадцати… Найдутся такие?

– О, какая прелесть… – донесся тихий возглас то ли Дифы, то ли Ардалии.

В ход пошел подкуп. Не презренные монеты, пусть даже золотые – девиц хорошего происхождения, прислуживающих ее высочеству, такой пассаж мог бы только оскорбить, – а пара сережек, браслет, колье… Лиузама вручила им перед засылкой в тыл врага целую горсть таких вещиц. Ей не жалко, лишь бы Кеви нашелся.

Камеристки щебетали, рассказывая, на кого стоит обратить внимание. Потом Рен ушла, а Гаян остался послушать. С галереи его не видели, да если б даже он был на виду – что им за дело до немого слуги-кажлыка, не разумеющего куртуазной ругардийской речи?

– Какое чудо! – завороженно выдохнула одна из камеристок. – Смотри, как играет! И у тебя тоже… Где она это взяла, если так запросто раздаривает направо и налево?

– Трофей какой-нибудь, – отозвалась другая. – Зарезала разбойника на большой дороге. Легко пришло – легко ушло. Нет, она мне даже понравилась, но я не думала, что она такая похотливая сука! Помоложе бы ей да понежнее… Ужас.

– Говорят, она мстит мужчинам за всех женщин, – со знанием дела сообщила первая. – Как они с нами, так она с ними. Я про нее что слышала… Ее вначале выдали замуж за какого-то купца, а она от него сбежала и стала воительницей, и вот через несколько лет они встретились в Хабре, как раз когда там были волнения из-за податей. Купцу этому, бывшему мужу, надо было срочно ехать и нанять охрану, а всех наемников уже расхватали, одна Ренарна осталась, потому что появилась позже других, но они делали вид, что незнакомы. Ходили мимо с таким надменным видом и молчали, хотя торговец мог понести убытки, если опоздает, а ей нужен был заработок. Это рассказывала Дорселина, она тоже там застряла и ждала, с кем бы уехать. Купчина, говорит, прямо так и лопался от важности, а сам весь такой плюгавый – ужас, и люди болтали: не удивительно, что такая роскошная женщина от такого сморчка сбежала. Все думали, что у них до скандала дойдет, даже до рукоприкладства, но они ограничились взаимным игнором, а потом Ренарну нанял какой-то жрец Кадаха Радеющего, и на этом спектакль закончился. А отставной муж не успел со своим товаром, куда собирался, и остался в прогаре.

Вторая хихикнула и позвала:

– Пойдем. Госпожа скоро проснется.

В следующие два-три дня Рен напропалую флиртовала со всеми безусыми мальчишками из эонхийского войска. По крайней мере, так оно выглядело со стороны. Гаян в свою очередь изображал одушевленный предмет, безгласный, безропотный, счастливый уже тем, что хозяйка не морит его голодом и не колотит. Когда он смирно сидел где-нибудь у стеночки, окружающие попросту его не замечали. Норовистый ишак разорившегося знатного ибдарийца, снявшего каморку на том же постоялом дворе, и то привлекал к себе больше внимания.

Вечером четвертого дня Рен сообщила:

– Всех перебрала. И у всех, кроме одного, есть родственники. Я вызывала их на разговоры, иногда нескольких фраз хватало, чтобы понять – не Кеврис. Осталась вроде бы единственная кандидатура. Ну, посмотрим…

– Кто?

– Помощник обозного кухаря. Худющий, глаза карие, волосы каштановые. И шейка, главное, тонкая – самое то. Круглый сирота, болтался на улице, попрошайничал около солдатской поварни, его пожалели и взяли туда скоблить котлы, с тех пор он при деле. Родителей не помнит, о своем происхождении ничего не знает.

В голосе Рен сквозило сомнение.

– Тогда что с ним не так? – спросил Гаян.

– Заурядный сопливый похабник, туповатый и трусоватый. Не верится мне, что этот парень в шестилетнем возрасте схватился за нож, чтобы защитить свою сестру от взрослых мерзавцев. Совсем не та фактура, как говорил один мой знакомый из бродячего театра. Вот хоть убей, но Кеврис, которого мы ищем, должен быть другим.

– Амулет, – напомнил Гаян. – Последняя проверка. Маги же сказали, что эта деревяшка узнает своего владельца. Главное, замани его, а там уж разберутся, он или нет.

Тривигис, Венуста, Лиум и Айвар под видом паломников, направляющихся в храм Кадаха Радеющего в Пахалте, остановились на другом постоялом дворе, который располагался ближе других к берегу Ибды. В случае чего мутная изумрудная речка с тростниковыми берегами защитит Лиузаму и ее спутников.

Что разбудило под утро Гаяна и Рен – рев осточертевшего всем ишака или смутное предощущение опасности? Едва начинало светать, за окном в слегка разбавленной сонной синеве мерцало Ожерелье Лухинь. Рен села на заскрипевшем топчане, мгновение прислушивалась, потом потянулась за оружием. Гаян, еще ничего не понимая, сделал то же самое.

В те моменты, когда окаянная серая скотина замолкала, тишина была не такая, какой должна быть.


Тревогу поднял Рис. Разбудил Тибора и сказал, что скоро что-то начнется. Они растолкали остальных и только собирались послать кого-нибудь на разведку, когда и впрямь началось – улюлюканье, топот, вопли. Ухмыры сочли, что подошло время добраться до обоза. Рано ли, поздно ли это должно было случиться.

– Будем драться? – спросил Рис со смесью азарта и испуга, едва не стуча зубами.

– Совсем наоборот, – ухмыльнулся Тибор. – Будем избегать драки, наше дело сторона.

Несмотря на аховую обстановку, реакция ученика бальзамом пролилась на его душу: обыкновенный мальчишка, ничего сверхъестественного, и мало ли, что там сболтнул Неподкупный Судья Когг.

Отсидеться не получилось. В окно зашвырнули горящий факел, и пришлось, спасаясь от чада и огня, выскочить наружу, а там вовсю шла резня. Ухмырами неприятности не ограничились. Апшанские воины в шлемах с плюмажами охряного цвета сражались с ругардийцами, а мохнатые четверорукие орясины с непропорционально маленькими головками, похожие на пауков, вставших на задние лапы, скакали в этой кровавой толкучке с наводящей оторопь грациозной увертливостью. Обитатели постоялых дворов – люди, тролли, гномы – дрались за себя, чтобы остаться в живых. В толчее метался, сшибая с ног кого ни попадя, взбесившийся ишак, забрызганный чьими-то мозгами. Запахи крови, кала и пота были настолько вязкими, что казалось, будто все залито омерзительной желейной массой, из которой никому не выбраться.

Тибор не любил такие побоища. Он убийца-виртуоз, высокооплачиваемый мастер, а то, что творится вокруг, опошляет и обесценивает его ремесло.

Видимо, апшанский князь, встревоженный присутствием чужого войска под стенами своей твердыни, решил напасть на пришельцев первым. Атака ухмыров – подходящий для этого момент. Или апшанцы с ухмырами сговорились заранее? То-то лавки некоторых местных торговцев со вчерашнего полудня были закрыты.

Все это Тибор отметил краем сознания, чтобы вернуться к теме после, а сейчас надо уцелеть. Прорываться – это они умели. Построение «кулак», Риса запихнули в середку. Тибор ведь готовит из него не солдата, который будет геройствовать в общей свалке, а себе подобного – штучное изделие, вроде перстня с отравленным шипом.

Апшанцы и ругардийцы больше интересовались друг другом, чем группой троллей, стремящихся сберечь свои чешуйчатые шкуры. Ухмыров прежде всего занимала пожива: главное – обоз пришлых людей, лавки, харчевни, и кто не мешает грабить, тот не в счет. Один выволок из охваченной огнем глинобитной хибары пыльный ковер, испачканный засохшим навозом, другой поймал за уздечку сдуревшего ишака. Тот, что разжился ковром, свалился под ноги сражающимся обезглавленный, и все четыре его мохнатых руки еще какое-то время царапали землю.

По небу на востоке разлилось пока еще прохладное золотое сияние, из-за холмов выдвинулся слепящий краешек солнца. К этому времени отряд Тибора уже находился на берегу Ибды, где собралось большинство беженцев. Рис цел, несколько троллей ранены, двоих недосчитались. Тибор тоже получил порез, рукав намок от крови.

Издали было видно, что воины с охряными плюмажами благодаря численному перевесу одерживают верх, а четверорукие, нахватав, сколько успели, удирают в сторону плоскогорья.

Могучий рыцарь в вороненых доспехах – это, безусловно, герцог Эонхийский. Охряные плюмажи не смеют к нему подойти, а он поднял свое оружие над головой, словно собирается вспороть небосвод – молится богам или колдует?

– Тибор, плохо дело, – в низком голосе Мунсыреха сквозила несвойственная старому шаману обреченность. – Он сейчас начнет пляску смерти.


Добежать до своих и вывести их наружу удалось до того, как на постоялый двор вломились ухмыры.

– К воде, живо! – крикнула Рен.

Ее меч и кинжал мелькали так, словно у нее тоже две пары рук, под стать заросшим черной шерстью противникам.

Маги соткали прикрывающую иллюзию, и ухмыры отвязались, увидев, что кучка бедно одетых слуг убегает налегке, без пожитков. Не в пример своим северным сородичам, которых медом не корми – дай кого-нибудь прибить, здешние оказались завзятыми барахольщиками.

Неподалеку от берега Ибды, где апшанская стена плавно заворачивала на юг, скопилось довольно много народу. Кто-то смотрел на разыгравшуюся катавасию с опустошенным спокойствием, кто-то цветисто бранился, кто-то причитал. Лиум, вспомнив о том, что среди солдат герцога находится Кеви, тоже завыла, все громче и громче, пока Рен не встряхнула ее и не велела:

– Замолчи. Ни к чему лишний раз показывать, что мы чужаки.

Тривигис бегло говорил по-ибдарийски, Венуста с Лиузамой изображали его жен, Айвар – слугу. Все четверо в шелковых халатах и шароварах, у женщин покрывала с вуалями из кружев мелкого плетения. Рен, с непокрытой головой, в штанах, мужской рубахе и кожаной безрукавке с нашитыми бронзовыми бляхами, производила на южан ошарашивающее впечатление. Впрочем, она уже успела кого-то порезать, кому-то что-то сломать, и с тех пор к ней не лезли. Решили, что она, верно, служит Зерл Неотступной, богине преследования, возмездия и завершения однажды начатого, и на том примирились с ее существованием.

– Интересно, скоро это закончится? – недовольно пробормотала Венуста. – Я даже умыться не успела… Кавардак устроили, хуже Унбарха с Тейзургом!

– Нет, у тех был другой кавардак, – утирая под вуалью заплаканное лицо, возразила Лиум. – Я ведь теперь ученая, тоже прочитавши евонные свитки, и все-все запомнила. Они в летучих демонов превращались, было на что поглядеть, а тут ровно потасовка на рынке, сплошная пылища… Ох, только бы Кеви не порешили, куда ему с этими дурными лбами тягаться, шейка-то у него тонкая, будто стебелек… Я ж для него еще самое главное должна сделать, и не отступлюсь, покуда не сделаю!

– Апшанцы побеждают, – заметил Тривигис. – Пленных тут обычно продают в рабство. Если понадобится, мы выкупим у них Кевриса, так даже проще. Что?..

– Он собирается устроить пляску! – Голос Венусты панически дрогнул.

– Плетем защиту! Скорее, деточка…

– Какую пляску? – спросила Лиум.

Никто не ответил. Маги – потому что в лихорадочной спешке воздвигали незримую оборону, Гаян и Рен – потому что знали, что такое «пляска смерти» герцога Эонхийского, и ничего не могли ей противопоставить.

Первыми начали умирать обладатели охряных плюмажей. Их было не меньше полутора тысяч, и вот уже ни одного не осталось – сплошной ковер из трупов, как в дурном сне. Вперемежку с ними полегли ругардийцы, не успевшие разбежаться подальше от своего повелителя: во время «пляски смерти» тот не разбирает, где чужие, а где свои. Потом настал черед подзадержавшегося охвостья четвероруких мародеров. А потом прожорливая пустота, высасывающая чужие жизни, как сырые яйца из скорлупы, добралась до тех, кто избежал участия в заварушке.

Гаян изнутри заледенел, хотя неистовое южное солнце гладило горячими пальцами его кожу, покрывшуюся мгновенной испариной. Солнце не понимало, что он вот-вот умрет. А может, понимало, но не видело в этом никакой трагедии. Рен с тоской прорычала невнятное ругательство. Люди вокруг них один за другим прощались с жизнью. Осел на землю, словно цветастый куль, тучный темнокожий ибдариец. Тонкое и гибкое, как змейка, существо с выпуклыми раскосыми глазами и белесыми рожками, принадлежащее к малому народцу элгезе, упало, захлебываясь собственной кровью, в последний раз дернулось всем телом и перестало шевелиться.

– Да чтоб ты, супостат, подавился! – в отчаянии выкрикнула Лиум, тряся кулаками.

Ей бы лучше бежать к реке, войти в воду… Хотя от герцогской «пляски смерти» никакая вода не спасет.

Тривигис тяжело опустился на колени, белки его глаз закатились, из угла рта стекала струйка слюны. Побледнел хуже покойника, но все еще борется, маги живучи. Упала, как подкошенная, знатная ибдарийка, закутанная в тонкие розовые шелка, рядом свалилась и затихла бросившаяся ей на помощь старая служанка с неприкрытым рябым лицом. Потом кто-то еще и еще… А потом сам герцог, издали похожий на игрушечного оловянного рыцаря, медленно опустил меч и тоже рухнул на землю – или, вернее, на распластанные возле ног трупы – точь-в-точь как его недавние жертвы.

– Он выдохся? – с надеждой спросил Айвар – бледный и взмокший, судорожно прижимающий к груди футляр со своей неказистой лютней.

– Нет… – Венуста выглядела до глубины души потрясенной. – Поздравляю, накаркали… Он подавился!

– Как? – ахнула Лиум.

– Обыкновенно, как люди давятся, если кусок в горле застрянет.

– Да чем же он подавиться-то мог? Или чего жевал, покуда творил свою поганую волшбу?

– Правильнее будет спросить не чем, а кем. Нашелся здесь кто-то посильнее его… Прежде всего надо помочь наставнику!

Маг выглядел неважно, однако сознания не потерял. Его отвели в сторону от гомонящей толпы, усадили в тени дерева. Лиум сбегала к реке и намочила платок, чтобы обтереть ему лицо.

Сбросив атласное покрывало с вуалью – ибдарийские тряпки ей мешали – Венуста склонилась над Тривигисом. Оказывает первую магическую помощь? Пока она хлопотала, Гаян оглядывал, сощурившись, подернутое мутноватым маревом поле боя: апшанские ворота закрыты, постройки вдоль стены окутаны клубами черного дыма, к герцогу, запинаясь о трупы, спешат уцелевшие ругардийцы – можно считать, что победа все-таки за ними.

– Надо найти его… – требовательным надтреснутым голосом произнес Тривигис, и тогда Гаян оглянулся.

– Кого найти? – спросила Венуста.

– Созидающего… Того, кто заткнул бездонную глотку герцога Эонхийского.

– Вы же сами говорили, у нас в Сонхи больше не осталось Созидающих, – растерянно пролепетала Лиузама.

Она ничегошеньки в происходящем не понимала. Гаян, впрочем, тоже.

– Значит, я ошибался, и все ошибались. По крайней мере, один остался, и он сейчас где-то здесь, рядом с нами! Надо его найти…

– Как вы себя чувствуете, наставник? – суховатым озабоченным тоном осведомилась Венуста.

– Скверно. Герцог всю силу из меня вытянул досуха… Нет, не бойся, я не перестал быть магом, но я истощен, и мне понадобится время для восстановления. Как это, к Тейзургу, не вовремя… Сейчас главное – Созидающий! Откуда же он мог взяться, пришел извне через Врата Хаоса или очнулся от долгой спячки?

– Почему вы думаете, что это обязательно Созидающий, а не какой-нибудь чародей, просто более сильный, чем этот угробец с его хреноватыми плясками? – поинтересовалась Рен, то и дело бросавшая оценивающие взгляды в сторону побоища.

Там суетились над герцогом, собирали раненых – если допустить, что кто-то из них мог выжить в этой давильне, находясь поблизости от дорвавшегося Разрушителя. У апшанцев резервы, скорее всего, еще есть, но они больше не вылезут: вот-вот вернутся две сотни, водившие лошадей на ночной выпас, и тогда расклад будет совсем другой, даже с учетом постигшей герцога неприятности.

– Это могло получиться только у Созидающего, – ответила вместо Тривигиса Венуста. – Что может победить пустоту?

Никто не нашелся что сказать. Старший маг дышал тяжело, с присвистом, однако его потрескавшиеся темные губы загадочно улыбались.

– То, что ее заполняет, – с торжеством продолжила чародейка. – Рен, мы же играли в «камень, ножницы, бумагу»! А кто способен создавать то, что заполняет пустоту? Исход поединка Разрушителя и Созидающего непредсказуем, все зависит от личной силы каждого. Представьте себе глубокий колодец, и туда льется из кувшина тонкая струйка воды. Кувшин скоро опустеет, а для колодца это будет сущая капля – так могло бы выглядеть столкновение герцога Эонхийского и слабого Созидающего. А теперь представьте, что в тот же колодец хлынул водопад, и вода переливается через край, растекается поверху озером. Это было похоже на водопад! Тот, кто одержал верх над герцогом, обладает почти божественной силой.

– Без почти, – дополнил маг. – Учитывая, что с герцогом избегают связываться даже боги, опасаясь, что он их проглотит. Мне необходимо поговорить с тем, кто это сделал. Надо найти его… или ее…

– Разве женщины бывают Созидающими? – удивилась Лиум. – Я-то думала, нет.

– И Созидающие, и Разрушители, и Порождающие могут быть в человеческом воплощении как мужчинами, так и женщинами, – скороговоркой объяснила Венуста. – Наставник, мы постараемся его разыскать.

– И Кеви тоже, я непременно выведаю, что для него самое главное, я же должна хоть в яишню расшибиться, а сделать для него самое главное…

– Конники возвращаются, – заметила Рен, всматриваясь вдаль. – Лорма, кстати, была с ними. Она тоже захочет разобраться, кто уходил герцога, и в первую очередь притянет к ответу всех магов, какие найдутся. Вен, ты говорила, тут рядом есть Врата Хиалы? Вы с господином Тривигисом лучше уходите. Вернетесь потом, когда буча уляжется.

Врата Хиалы представляли собой неприметную издали каменную арку в середине круга, выложенного неровными плитами. Туда уже спешил кое-кто из южан – тоже маги, и тоже поняли, что пора уносить ноги.

Венуста могла защитить от напастей Хиалы лишь одного спутника. Айвару она велела оставаться здесь и беречь Лиузаму, хотя это еще вопрос, кто кого будет беречь. Лиум и песнопевец забрались в утлую лодчонку без весел, найденную в тростниках. Дырявое суденышко само собой заскользило по сверкающей на солнце мутной глади – Ибда позаботится о Морской Госпоже.

Рен и Гаян, стоя в стороне от толпы, смотрели на сияющее сквозь дымную пелену утреннее небо над апшанской стеной и на приближающихся всадников. Они собирались сыграть в другую игру. Зря, что ли, Рен пила рату с герцогом Эонхийским?


Влип, как дурак. Ну да, он только что чуть не умер, и голова едва соображала, но можно было и не влипнуть. А теперь валяйся, связанный, на затоптанной палубе скрипучей речной лоханки, уплывающей все дальше от того берега, где остались Тибор и тролли.

Во время «пляски смерти» погибли Зудру, Онук, Храрасли и Титабу. Еще двое, Джилоху и Чикарб, потерялись в сутолоке, пока отряд выбирался из гущи чужой битвы. Хорошо, что уцелели Тынаду и Мунсырех, они нравились Рису больше всех.

Шаману было худо. Тибор, перемазанный кровью и желтоватой пылью, торопливо приготовил для него какое-то зелье, накапав из склянок. Тряпка, намотанная на левую руку Тибора, намокла и набухла, он не обращал на это внимания. Рану стоило перевязать по-настоящему, а перед тем хорошенько промыть, и Рис отправился с опустевшей фляжкой за водой: река – вот она, в двух шагах. Водица там не ахти какая, но у них есть толченый корень сереброцвета: щепотки хватит, чтобы мутная жижа сделалась кристально чистой, как из родника.

Рис вконец обессилел, словно после жестокой драки или изнуряющего спора, колени и руки дрожали. Он ведь на волосок разминулся с погибелью. Еще самая малость – и канул бы в этот бездонный зев, где нет ничего, кроме выстуженной тоскующей пустоты. Если бы не сопротивлялся из последних сил, его бы наверняка туда утянуло. Очень вовремя все закончилось… Почему вдруг закончилось, что спасло его и остальных, этого Рис так и не понял. Может, Мунсырех объяснит, когда придет в себя.

– Э-э, мальчик! – окликнули на ломаном ругардийском. – Иди, помогай нести дама, сама не идет, помогай, пожал-ста!

Какие-то южане. Двое мужчин, три женщины – последние чувствуют себя неважно, то есть находятся в почти бесчувственном состоянии. Ибдариец, позвавший Риса, махнул рукой в сторону деревянного причала, где были привязаны лодки и красочно размалеванные суденышки покрупнее.

Рис решил, что ничего не потеряет, если поможет им, все равно по пути.

Один из мужчин, крупный и потный, как будто смазанный маслом, попросту перебросил свою даму через плечо. Второй, не такой рослый, одетый побогаче, с припухшими и раскровененными мочками ушей – видимо, в этой сутолоке у него вырвали серьги – поддерживал пошатывающуюся ибдарийку, словно большую ватную куклу. Рис помог подняться третьей и тут же сам чуть не свалился на землю с ней за компанию. Взять ее на руки он бы точно не смог. Хорошо, что она кое-как переставляла ноги. Стискивая зубы от натуги, он думал только о том, чтобы не упасть. В ушах звенело от криков, стонов, плача, перед глазами сверкала и рябила золотая река.

Одна из ярко раскрашенных грязных скорлупок. Шаткие сходни. Попросившие о помощи ибдарийцы поджидали его, показывая дорогу. Он неуклюже свалил свою подопечную на палубу – для чего-нибудь более куртуазного не осталось сил – и не успел выпрямиться, как его оглушили, ударив возле уха.

Влип. Эти парни оказались работорговцами. Они уже видели Риса раньше – в первый день, около «Свирепой улитки», в компании троллей – и считали себя его благодетелями.

– Тролли – злой народ, будут тебя жарить и кушать, будут продавать злому господину, – глумливо втолковывал плешивый смуглый делец, от которого так и несло гнилью.

Эта сладковатая гниль – не запах, что-то глубинное, доступное лишь магическому восприятию. Связанный Рис непроизвольно попытался отползти от него подальше.

– Ты теперь много радуйся, мы будем тебя продавать в хорошие руки.

Рис не хотел ни в хорошие руки, ни в какие другие. С этой расписной лоханки не убежать, плавать он не умеет. Да если б даже умел – в медленной зеленой воде таится такое, что до берега вряд ли доплывешь. Не говоря о веревках. Запястья связаны спереди, но так по-хитрому, что освободиться, используя уроки Тибора, ни в какую не получалось.

Работорговцы понесли крупные убытки. Закованный в цепи товар остался на подожженном ухмырами постоялом дворе и, скорее всего, погиб. Даже если кому-то удалось выжить – кто же даст хорошую цену за раба, искалеченного ожогами? Трех самых дорогих невольниц прихватили с собой. Женщинам сунули дурманное снадобье, чтобы не сбежали, почему те и не могли дойти до причала без посторонней помощи. В придачу подвернулся ругардийский мальчишка, похищенный троллями. Если повезет продать их на рынке в Орраде подороже, еще можно будет свести концы с концами. Перед следующим выходом на промысел надо бы сделать приношение Ланки, чтобы Хитроумный не отвернулся от своих бедствующих слуг. В последнее время экономили на приношениях, вот и доэкономились… В этом просчете компаньоны склонны были винить друг друга, и обстановка на борту нанятой ими посудины царила склочная.

Четверо флегматичных темнокожих перевозчиков изредка обменивались короткими возгласами. Торговцы переругивались на своем языке, рабыни, все еще не отошедшие от дурмана, снуло помалкивали. Рис валялся рядом с ними на дощатой палубе под плетеным навесом, вдыхал запах нагретой засаленной древесины – богатый и чуть терпкий, типично южный – и размышлял о том, что спасти его может только «накат». Тогда он точно сбежит, и никто его не остановит. Но чтобы накатило, он должен или чего-то испугаться до жути, или очень сильно разозлиться. Сейчас ему страшно, он зол, и все же этого недостаточно, чтобы окружающий мир выцвел, поплыл и преобразился.

К берегу пристали засветло. Нужно быть себе врагом, чтобы встретить заход солнца на этой реке. То, что обитает в непроглядных изумрудных водах Ибды, пощадит странников только в обмен на человеческую жертву, а сейчас дарить ему кого-то будет накладно. Все это сообщил Рису, коверкая ругардийские слова, благоухающий сладкой потусторонней мерзостью Сей-Инлунах.

На посудине, раскрашенной так броско, что она могла бы поспорить с вывеской «Свирепой улитки», никого не осталось. Берег был холмистый, длинная жесткая трава росла островками среди глинистых проплешин, кое-где стояли одинокие деревья, похожие на сквозистые темно-зеленые зонтики с искривленными ручками. Другого берега за блестящей гладью не видно. Перевозчики собирали ветки для костра, распугивая птиц, которых на Ибде водилось в изобилии.

Женщинам дали зеркало в потускневшей медной оправе, и они приводили себя в порядок, исподтишка поглядывая на Риса, которому велели сидеть в стороне от них. Как перебрались на сушу, ему опять связали лодыжки. И вдобавок обыскали, отобрав припрятанное оружие.

Когда накатит, надо будет хоть на мгновение заглянуть в это зеркало, перед которым прихорашиваются рабыни, чтобы узнать, наконец, в кого же он превращается… И превращается ли вообще, вдруг это мир меняется, а он остается самим собой?

Один из перевозчиков подбил дротиком пеструю птицу, похожую на крупную хохлатую утку.

– Мальчишка-раб, – Сей-Инлунах подошел и остановился над Рисом. – Сегодня хорошо себя вел, будешь кушать на вечер. Всегда так – всегда кушать, ты это понять?

– Не понять, плешивая башка, – огрызнулся Рис.

Губы работорговца все еще ухмылялись, а глаза жестоко помутнели. Он отцепил от пояса плетку, несколько раз протянул по спине. Только по спине, лица не тронул, чтобы не испортить товар, но Рису этого хватило.

– Теперь знать, плохой раб, так говорить нельзя!

Сей-Инлунах что-то зло бросил женщинам, те испуганно вскочили, подхватив свои покрывала, и засеменили следом за ним к костру. Забытое зеркало осталось лежать на земле, словно сияющий розовый осколок вечернего неба. Обязательно туда заглянуть – и запомнить, что оно отразит.

Расчет оправдался: после побоев кровь у Риса едва не закипела от боли и злости, мир на глазах выцветал, зато звуки, запахи и еще какие-то неназываемые ощущения стали до того яркими и внятными, что это вполне заменяло многообразие красок. Зеркало… Он больше не думал о зеркале. Все отвлеченные соображения исчезли, и мысль осталась только одна, зато самая правильная: перегрызть веревки – и бегом отсюда.


Изящная точеная Лорма с распущенными волосами цвета меда и статная Ренарна с толстой черной косой до середины спины и тигровой челкой. Золото и бронза. Несмотря на отталкивающий задний план – кучи трупов на солнцепеке, роящиеся мухи, суета понурых солдат, завязавших лица тряпками – Гаян ими любовался.

– Хотелось бы мне найти этого поганца-мага, – Рен продолжала самозабвенно плести сети своих объяснений. – Честно говоря, ваше высочество, меня это напугало, – она доверительно понизила голос – женщина откровенничает с другой женщиной, немой слуга-кажлык не в счет. – Такой удар может получить нежданно-негаданно кто угодно.

– В том числе вы, – проницательно заметила принцесса.

– Да, ваше высочество, я боюсь. И Дохрау меня подери, я доберусь до того, кто меня напугал.

– Дамы не служат в ругардийской армии, но я могу взять вас к себе в свиту. Со мной две камеристки, ограниченные создания… Мы с вами найдем, о чем поболтать. Кстати, герцог поправляется, скоро с ним все будет в порядке.

– Первое доброе известие, ваше высочество.

– Мага пока не взяли. Среди этой шушеры его нет. Или сбежал через Врата Хиалы, или сидит в Апшане и нанес удар оттуда, со стены.

– Может быть, – согласилась Рен.

– Кроме этого поганца, вас еще что-то интересует, правда?

– М-м… да, ваше высочество. В обозе есть один парнишка, помощник кухаря, его зовут Клаус… Мне бы узнать, что с ним стало.

– Романтическое чувство? – Лорма улыбнулась с прохладцей.

Рен опустила ресницы, как будто в легком замешательстве, и натянуто рассмеялась.

– Он вызывает у меня скорее материнскую привязанность… Но пусть так, он мне не безразличен.

Принцесса с кокетливой снисходительностью прищурилась, предвкушая развлечение. Наверняка она уже знает от Ардалии и Дифы о последних «похождениях» Ренарны.

Обе девчонки остались живы, потому что сопровождали ее высочество в ночное, Гаяна это порадовало.

Других поводов для радости не было. Выяснилось, что помощник кухаря Клаус не пережил нынешнего утра. Вечером его сожгли на братском костре вместе с другими убитыми ругардийцами, и если это был забывший себя Кеврис – что ж, Лиузаме так и не довелось сделать для него самое главное.

Остальные трупы громоздились возле погорелых построек, мостящихся вдоль закопченной апшанской стены. В воздухе висел смрад, гудели полчища мух, голенастые красноногие стервятники копошились на развалах гниющей еды, теряя грязновато-серые перья. Придворные в Эонхо утверждали, что «пляска смерти» – это бесподобно, это прекрасно… А как насчет ее последствий? Впрочем, вольнодумцы, позволявшие себе крамольные вопросы, вскоре после этого неминуемо умирали. Ругардийские правители не жалуют тех, кто сомневается в красоте их действий.

– Гаян, мы едем с ними, – шепнула Рен вечером, улучив момент. – С Лиум на воде ничего не случится, а нам надо разведать, зачем их понесло на юг.


Он мчался сломя голову, не выбирая дороги. Оказаться как можно дальше от людей, которые его поймали. Домой. Вокруг полно высокой солнечной травы, но это совсем не та трава, что растет дома.

Надо бежать, пока куда-нибудь не прибежишь. Только бы не встретить врага – того, который однажды бросил в него нож и промазал. В следующий раз не промажет.

Он уже начал выбиваться из сил, когда за ним погнались. Быстрые и вдобавок более крупные, чем он, целая стая. И на дерево от них не залезешь. Он пытался свернуть к дереву, но двое сразу бросились вбок, наперерез, не успел проскочить.

Впереди в лучах огромного низкого солнца громоздились приземистые хижины. Запах человека. Он рванул к людям, но погоня не отставала, еще чуть-чуть – и вцепятся. А люди с криками бросились врассыпную, размахивая палками и отблескивающим на солнце железом. В панике он заметался среди них, уворачиваясь от рычащих и лающих преследователей, выскочил на обложенную камнями площадку с одинокой кривой аркой, отбрасывающей длинную тень. Воздух под аркой переливался, словно вода, которую морщит ветер.

Загривком почувствовал – туда нельзя, шарахнулся в сторону, однако те, рычащие, его окружили, не уйти. На волосок от шеи клацнули зубы, он отскочил – и прямо под страшную арку, и покатился кубарем в липкую клубящуюся мглу.

Вокруг что-то колыхалось, тянулось, плакало, угрожало, тосковало, клокотало… Он ведь бывал здесь раньше! Это неясное и печальное ощущение узнавания сменилось другим, более острым: бежать отсюда, бежать, пока есть силы, и даже когда их совсем не останется – все равно бежать. И ничего тут не есть, не пить, иначе уже не выберешься.

Бежать пришлось долго, много дольше, чем от тех лающих врагов, которые хотели его разорвать. Иногда направление менялось, как будто выход наружу блуждал в этой вечной мгле – в одном месте исчезал, в другом появлялся. Нельзя тут оставаться, он должен во что бы то ни стало добежать до выхода, вернуться обратно и сделать то, что надо. Это важнее его усталости и сбитых в кровь лап, важнее чего угодно, что может с ним случиться.

Вот, наконец, и выход! Он рванулся вперед, последним отчаянным прыжком преодолел границу между той стороной и этой – и по самые уши провалился во что-то сверкающее, белое, холодное…


Тибор потерял уйму времени из-за эонхийцев, затеявших расследование. Тем нужен был подлец маг, дерзнувший оказать сопротивление герцогу, который осуществлял свое право на благородное убийство всего, что шевелится в радиусе средней дальности. Шаман спрятался в речке, затаился на илистом дне и дышал через тростинку, превратившись в большую сонную рыбу, в пучок водорослей, в осклизлый валун. Его не заметили, и с тем безымянным, что живет в Ибде, он сумел поладить. Остальные изображали ораву злобных бестолковых троллей, готовых передраться между собой, а Тибор – такого же бестолкового пленника, грязного и занудного, слегка повредившегося в уме. Не учуяв никакой магии, их оставили в покое, брезгливо припечатав определением «свинячий сброд».

После того как суета улеглась, Тибор нанял толмача, говорившего на ломаном саргафском. Этот юркий плешивый человечек, судя по клейму на плече, был чьим-то удравшим рабом, но Тибор на это плевать хотел. Толмач постоянно улыбался, а его живые выцветшие глаза в это время могли быть грустными, пытливыми, испуганными, что-то высматривающими. Как будто улыбка до ушей была единственным доступным ему способом защиты.

Хапли, так его звали, сумел выведать, что Риса забрали с собой работорговцы Сей-Инлунах и Сей-Вабусарх, увезли вверх по реке на глюзе, которую тут же наняли, нехорошо сделали.

– Мы догонять их, господин, – заверил Хапли, печально улыбаясь. – Река день плывут, ночь не плывут. Ночь плыть – нехорошо делать. Если быстро, мы догонять.

У эонхийцев солдат осталось чуть не втрое меньше, чем лошадей, и в сумерках Тибор с Хапли выкрали двух лошадок. Выбравшийся из реки шаман, мокрый и сумрачный, как грозовая туча, опять призвал свою чешуйчатую верховую зверюгу. Остальные тролли, приладив мешки с пожитками за спиной, мчались вприпрыжку на четырех, словно стая гончих.

Похитителей настигли на рассвете. Раскрашенная, как цирковой балаган, глюза еще не успела сняться с якоря. Шестеро мужчин, три женщины. Ничего внятного о судьбе Риса те рассказать не смогли. Он исчез. Только отвернулись – его уже нет. На земле остались целехонькие веревки, он их не развязал и не перетер: можно подумать, его руки и ноги попросту выскользнули из пут. Пока солнце не село, мальчишку пытались искать, но его нигде не оказалось – ни на дереве, ни в яме за пригорком, ни за травяными колтунами. Перевозчики с глюзы, валяясь в ногах у Тибора, суеверно твердили, что «его что-то забрало».

Прочесывание местности во все стороны ни к чему не привело. Рис то ли испарился, то ли провалился сквозь землю. Если б его звери загрызли, хоть бы кости да обрывки одежды остались… Обитатели жалких глинобитных деревушек тоже ничего не знали. Не врали, ведь Тибор предлагал за парня вознаграждение, какого хватит на покупку трех здоровых невольников.

Худший вариант: его сцапало и сожрало что-то сверхъестественное. Тогда никаких концов не найти.

Хапли вспомнил, что в одной из деревушек, дальше к югу, есть Врата Хиалы, охраняемые старым колдуном. Последний шанс что-нибудь выведать.

Местный парень подрядился их туда проводить. Задаток взял вперед и оставил тощему старцу, похожему на сморщенную свеклу, потом вскарабкался на круп лошади Хапли.

Жара, хруст пыли на зубах, в солнечном мареве колышутся травяные султаны вперемежку с желтыми и коричневыми пятнами суглинка. Тибор в который раз задался вопросом: что он, высокооплачиваемый элитный убийца, делает в этих забытых богами краях, как его сюда занесло? Ну, положим, как – не вопрос, память, хвала Акетису, не отшибло, но почему? Из-за Риса. Тот ведь поклялся на крови, что убьет Гонбера Живодера, а Тибор, получается, поволокся за ним. В последнее время он делал все, что нужно Рису, и сейчас нет бы обрадоваться избавлению от обузы – вместо этого ищет да еще внутренне бесится оттого, что не может найти. А паршивец так качественно исчез, что ни намека на него не осталось.

Впереди замаячила деревня. Чуть поодаль на земле что-то темнело, там копошились стервятники. Тоскливо ухмыльнувшись, помертвевший в душе Тибор в первую очередь повернул туда, но это оказались всего-навсего дохлые собаки. Несколько довольно крупных серых с подпалинами зверюг, жестоко изрубленных. Лошади пятились от падали. Из-за глинобитных построек, похожих на облезлые кубики, выглядывали мужчины, вооруженные дротиками и скверными мечами. Их было около десятка, большинство сейчас работает в поле или пасет овец – вон те пятнышки на холмах у горизонта. У всех полуголых воинов руки обмотаны заскорузлыми тряпками и рваные портки испачканы кровью, хотя разрушений в деревне не видно. Ходили в набег на соседей? Или неприятности пришли из Хиалы? Невысокая арка торчит немного в стороне, утоптанная глина вокруг нее заляпана засохшими темно-красными пятнами.

– Там кровь, господин, – испуганно лыбясь, заметил Хапли. – Демоны беззаконят, нехорошо делают.

Их проводника тут знали, он спрыгнул с лошади и радостно залопотал по-своему. Нет, светлокожего мальчишку с длинными волосами люди не видели. Вчера на заходе солнце беда случилась, много раненых, а больше ничего не было.

– Какая беда? – спросил Тибор.

– Тубасу напали, господин, – перевел объяснения толмач. – Прямо в деревню забежали и людей покусали, нехорошо сделали.

– Что за тубасу?

– Зверь такая, господин. Шкура, хвост, зубы. Живет много вместе, бегает вместе. Вон там лежит, кого зарубили. Вы смотрели.

Ясно, дикие собаки.

– И часто они нападают на деревни?

– Нет, господин, нечасто. Они хиньити гнали. Хиньити побежал в деревню, тубасу за ним.

– А что такое хиньити?

– Другая зверь, господин. Шкура, хвост, зубы… Не здесь живет. Далеко забежал, нехорошо сделал. Тубасу и хиньити всегда так. Если муж и жена много ссорятся, люди про них говорят: любят друг друга, как тубасу с хиньити.

– Понятно, – с досадой процедил Тибор.

Поглядел на хмурых покусанных жителей и повернул восвояси, сразу пустив коня в галоп.

Рис так и не нашелся, а у Мунсыреха не было сил на ворожбу. Во время «пляски смерти» ему крепко досталось, даже сердце прихватило.

Вечером перерезали глотки Сей-Инлунаху и Сей-Вабусарху, справляя, как заведено, тризну по шестерым погибшим троллям. Хоронить троллей незачем, после смерти они каменеют. Оттого никто не охотится на них, чтобы съесть, и Мунсырех, сидя на дне Ибды, ничем не рисковал, хищные обитатели реки его не трогали: чего хорошего, если вырванный кусок мяса у тебя в желудке превратится в камень?

Тибор решил подождать пару дней, вдруг Рис все-таки объявится, а потом плыть на захваченной глюзе в Орраду.


Очнуться в сугробе, от обжигающего холода, руки и ступни почти онемели, а ресницы, кажется, смерзлись… Как он сюда попал? Или, пока у него был «накат», случилась какая-то катастрофа, и Ибдару завалило снегом?

Последнее, что Рис запомнил – это оставленное на земле зеркало в окислившейся медной оправе. Похоже, он так и не заглянул в это зеркало… Или заглянул, но забыл, что там отразилось?

Стуча зубами от леденящей боли, он попытался приподняться и осмотреться. Во все стороны – застывшие белые волны, как будто очутился посреди замерзшего моря. Бледное небо, низко над горизонтом висит небольшое холодное солнце. Нигде ни дерева, ни дома… Но совсем рядом из сугроба торчит ледяная арка в полтора человеческих роста, воздух под ней слегка переливчатый, словно там натянута прозрачная газовая ткань. Врата Хиалы. Вот, значит, как его сюда занесло… И что теперь делать?

Нестерпимая стынь, все тело ноет, постепенно цепенея. Заползти под арку? Нет уж, с Хиалой успеется. Если он окоченеет насмерть, по-любому там окажется. Странно, вообще-то, что Хиала его выпустила… То ли все дело в «накате», то ли ему просто повезло, как везет раз в тысячу лет. Ага, угодить в снежную ловушку – это везение? Скрюченные побелевшие пальцы больше не шевелятся. В Эонхо ему случалось видеть трупы бродяг, замерзавших зимой на улице. Наверное, он будет выглядеть так же.

Надо притянуть помощь. Как учили в Школе Магов. Как в том жутком темном сне, который несколько раз ему снился с разными концовками.

Если поблизости есть что угодно, способное помочь – пусть оно придет сюда и поможет, пока не поздно… Хотя десять против одного, что уже поздно. Кисти рук и ноги ниже колен готовы, он совсем их не чувствует. Кожа побелела, кровеносные сосуды внутри превратились в красноватый лед. Еще полчаса – и он точно вернется в Хиалу, теперь уже в качестве бесплотного духа.

Над сугробами промчался, сметая шуршащие снежинки, порыв морозного ветра. Рис закрыл глаза. Притянуть можно только то, что есть, а если в этом белом краю никто не живет, тогда и звать бесполезно.

Всплывший сон был из разряда кошмаров. Действие происходит все там же, в городе Танцующих Огней. Ночь, дремлющие дома вдоль канала, сбитая каменная лесенка уводит к черной воде. Рядом угрожающие тени. Происходит что-то ужасное, а потом его сталкивают вниз, он тонет, как будто медленно погружается в холодный бездонный студень – и, наконец, просыпается, задыхаясь от слез и отчаяния. Но в другом варианте все заканчивалось иначе, потому что ему удавалось притянуть помощь. Выглядела эта помощь очень красиво: похожая на небесное светило размером с карету, в ореоле белого сияния, в переливах синих и оранжевых мигающих огней, она выплывала из-за темной крыши ближайшего дома, и он сразу понимал, что спасен.

«Когда это случится, оно закончится или так, или этак, концовка будет зависеть от меня», – сонно подумал Рис, сжавшийся в клубок посреди мохнатого тепла.

Почему вдруг стало тепло, он же замерзал в сугробе… Или страна сугробов ему приснилась – или снится то, что сейчас, в то время как на самом деле он умирает от невыносимого холода.

Рис пошевелил пальцами правой руки. Пошевелил пальцами левой руки, потом пальцами ног. Все в порядке, ничего не отморожено… Темно, немного душно. Лицо щекочет мех. Такое впечатление, что какая-то огромная зверюга накрыла его своим телом – не придавила, а именно накрыла, вдобавок подсунув снизу лапу шириной с ковровую дорожку – и отогревает собственным теплом.

Зверь неопасный, дружелюбный. В общем, хороший. Рис зарылся поглубже в густой и длинный, как трава, мех и снова закрыл слипающиеся глаза.


Енага – типичный вазебрийский городок с трудолюбивыми и уравновешенными обывателями. Те не стали сбегаться толпами и показывать пальцами, увидев ранним утром на своих булыжных улочках мужчину и женщину, одетых несусветно по местным меркам: парочка то ли отстала от фургона бродячих циркачей, то ли сбежала из приюта скорбных разумом.

На них поглядывали с любопытством, но следом никто не увязался. Кто рано встает, тот в достатке живет, поэтому за работу, и нечего отвлекаться на ерунду.

Капитан городской стражи осведомился, кто такие. Ему положено.

Венуста, сносно изъяснявшаяся по-вазебрийски, коротко и учтиво изложила, в чем дело. Узнав, что перед ним не ошалевшие от «ведьминой пастилы» комедианты, а двое магов, только что из Хиалы, капитан стал сама обходительность и проводил их до дома господина Сигизмория, известного енажского чародея. С Сигизморием, плотным светловолосым северянином, посещавшим и Кариштом, и Эонхо, они были знакомы.

Достав из своей магической кладовой необходимые вещи, Венуста переоделась – естественно, после того, как приняла ванну в натопленной изразцовой комнате. В черной бархатной робе поверх нижнего платья цвета топленого молока, с кружевными манжетами навыпуск, жемчужной сеточкой на волосах и сдержанным изысканным макияжем, она, хвала Тавше, наконец-то стала похожа на самое себя, а не на ворох тряпок из захудалого ибдарийского гарема, пять штук за рафлинг в базарный день.

– Каков ваш прогноз насчет состояния наставника? – поинтересовалась она, с удовольствием выслушав добротные, как башмаки и зонтики работы здешних ремесленников, комплименты енажского мага, весьма сведущего в науке врачевания.

– Слома не произошло, хотя он был близок к этому. Н-да, если бы не чудо…

Сигизморий замолчал, скептически улыбнувшись. Венуста понимающе кивнула.

– Ему нужен покой, еще раз покой и восстанавливающие упражнения, – добавил северянин. – Прошу вас, расскажите о Созидающем.

– Я его не видела. Он спас меня и многих других, кто там был – вот и все, что я о нем знаю. Благодарение Милосердной Тавше, «пляска смерти» не успела меня коснуться.

Тривигиса погрузили в целебный сон, а Венусту хозяин дома потчевал ягодными настойками и сладкими печеньями, развлекал разговорами.

Рассказал о новоиспеченном местном феодале Фразесте эйд Сапрахледе, своем соседе. Несколько лет назад тот был купцом Фразестом Сапрахледом, любителем рискованных сделок, сулящих неслыханные барыши. Одну из этих сделок ему удалось-таки провернуть, тогда он купил у сребролюбивого господина канцлера мелкий дворянский титул – гирбау, то же самое, что в Ругарде шевалье – и загородный дом в окрестностях Енаги, после чего пустился во все тяжкие.

Нет, не разврат, хуже. В нем всю жизнь дремала любовь к странным прожектам, и, став благородным гирбау, старина Фразест наконец-то вовсю развернулся. Цель его прожектов одна и та же, весьма почтенная: сказочно разбогатеть.

В прошлом году он устроил у себя зверинец, выписал из южных стран десятка три специально отловленных камышовых котов, нанял примерно столько же бродячих бардов, и последние ежедневно и еженощно, сменяя друг друга, пели хвостатым пленникам сказания о Хальноре Проклятом. Не просто так, а с расчетом вернуть Стражу память и получить в награду заветный ключ от Сокровищницы Тейзурга. Когда Сапрахледу напоминали о том, что истинный Камышовый Кот заперт в Лежеде, он добродушно отмахивался: а чем Вышивальщик Судеб не шутит, вдруг повезет?

Несмолкающие хоровые завывания двуногих и четвероногих песнопевцев довели благородных соседей гирбау эйд Сапрахледа до белого каления, и однажды в его отсутствие кошачий притон разгромили. Зверью лесному чинить обид не стали, выпустили на волю – ну как и впрямь кто-то из них окажется Хальнором или его родичем? – а песнопевцев и слуг поколотили, клетки поломали, висевший в зале парадный портрет хозяина в золоченой раме хрястнули об стенку. Вернувшийся домой Фразест долго сетовал на человеческую косность и два месяца беспробудно пил.

Недавно он воспрянул духом и затеял новый прожект: сохранение продуктов за счет естественной живительной силы воздуха и солнца. Велел построить возле дома просторный сарай с большими оконными проемами без стекол, дабы развешанные там колбасы, копченые рыбы и сыры напитывались этой силой, как произрастающие на полях злаки, и за счет того сберегались от порчи. Если опыт удастся, он сказочно разбогатеет, барыши будут не хуже, чем упущенные из-за соседей-зложелателей сокровища Тейзурга.

– Мой загородный дом находится неподалеку от жилища этого оригинала. Если пожелаете, я с удовольствием покажу вам свою оранжерею. Лишь бы благоухание погибающих колбас Фразеста не испортило нам удовольствие от прогулки.

– Вы так любезны, почту за большую приятность. Думаю, это будет весьма познавательно, – чопорно и слегка жеманно ответила Венуста, в глубине души изнывая от собственной чопорности и жеманности.

Единственный человек, с кем она может просто быть собой, – это Рен, а со всеми остальными она словно зашнурована против воли в тугой корсет, неудобный и состоящий из множества ненужных деталей, и нипочем ей из этого корсета не выбраться, никакая Магия Красоты не поможет.


Как будто шел по кругу и в конце концов вернулся туда, откуда сбежал тринадцать лет назад. Гаяну было тошно. Не только в переносном смысле, у него отшибло аппетит и временами натурально подташнивало, особенно после того, как заметил Живодера и бредущего за ним, будто на незримой привязи, крестьянина из деревушки, возле которой разбили лагерь на ночь. Крестьянин был еще не старый, заплывший жирком, с добродушным сонным лицом и расчесанным нарывом на лбу. Больше его никто не видел. Оставшуюся за кустами кучу внутренностей растащили звери и птицы.

Когда эти двое проходили мимо, отдыхающие после марша солдаты старательно смотрели в другую сторону. Мало ли, кто и зачем идет мимо? Разве что прекратился на некоторое время смех, голоса зазвучали глуше.

«Будь ты проклят, – устало подумал вслед Гонберу Гаян. – И ты, Лорма, тоже».

Лорма бездну усилий положила на то, чтобы в Эонхо Гонбера принимали как нечто само собой разумеющееся. По ее настоянию тот посещал балы, официальные приемы, театры. Хорошо еще, что принцесса не додумалась вытаскивать Живодера на детские утренники. Ее высочество терпеливо и упорно приучало своих подданных к мысли, что Гонбер в великосветском салоне или на офицерской вечеринке – это в порядке вещей, он же неглупый собеседник, и на женщин производит приятное впечатление, и всегда готов помочь своим покровителям… А если кого-то из подданных вдруг недосчитались, а потом нашли в виде кучки кровавых ошметков – это тоже в порядке вещей, сам виноват, что не поберегся, умные берегутся.

Гаяну запала в душу одна сценка, наблюдал он ее в четырнадцатилетнем возрасте, еще когда был безумно и бескомпромиссно влюблен в свою прекрасную родственницу. Гонбер куда-то запропастился, Лорма беспокоилась, холодно разговаривала с придворными, допоздна жгла свечи в своем кабинете и не шла в опочивальню. Принц Венсан ошивался поблизости, воображая, что вот сейчас он ей понадобится, сделает для нее то, чего не смог никто другой… Радостный возглас Лормы. Мужской голос, что-то объясняющий в ответ. Выглянув из-за угла коридора, Венсан увидел свою принцессу и Гонбера в перемазанном кровью камзоле. На него напали какие-то маги, он еле спасся, истратив на защиту весь запас силы, но потом ему подвернулся по дороге домик с мещанским семейством, женщина и три девочки – забрав их жизни, он исцелился. Принц так и прирос к начищенному паркету, а Лорма, невозмутимо выслушав эту историю, ласково позвала: «Пойдем, мой милый, тебе надо отмыться и отдохнуть, сейчас я велю согреть воды».

Тогда Гаян решил, что его любимая околдована и надо помочь ей расколдоваться, а сейчас ему просто было муторно.

В отношениях Лормы с Гонбером и их окружения за эти тринадцать лет все осталось по-прежнему. Да Гаян и не ждал радикальных перемен. Расколдовать сказочную королевну-жабу можно, если она и впрямь родилась прекрасной королевной, но если она с самого начала была жабой, а ты, дурак, этого не понимал – тогда не взыщи, любая магия тут бессильна.

Рен здешняя обстановка не нравилась, но она виду не подавала, играя роль разбитной воительницы, которую интересует только хорошая драка и ладные парни, а все остальное побоку. Возможно, Лорма догадывалась, что это маска, за которой кроется что-то еще, но ее подозрения никак не проявлялись. Она тоже умела не подавать виду.

Гаян держался особняком – кажлык-изгнанник, да еще немой, что с него взять – и каждое утро смазывал лицо снадобьем, которое не позволяло сойти на нет припухлостям и синякам. В отличие от своей напарницы, ударившейся в оголтелое лицемерие, он по крупному счету не притворялся. Лучше быть не принцем Венсаном, который не смог ничего изменить, а безродным бродягой Гаяном, от которого ничего не зависит. Эта мысль несла в себе привкус горечи, но в мире Сонхи горечи и без того в достатке. Каплей меньше, каплей больше – какая разница?

Этим вечером они расквартировались в большой деревне, похожей на колонию слепленных из чего попало птичьих гнезд, в преддверии раскинувшейся под розовым небом полупустыни. Рен и Гаян устроились вдвоем, как обычно. Все знали, что Рен спит со своим немым слугой.

По случаю наплыва гостей на улицах горели факелы и сделанные из высушенных тыкв фонари на деревянных шестах. Рен ушла ужинать с господами, а вернувшись, притиснула Гаяна к стене и прошептала:

– Они идут к Унбарху. Говорили о власти, о равновесии, о страхе. Подробностей не знаю, говорили так, словно все давно обговорено. По-моему, у них на уме какое-то грандиозное дерьмо, и наши друзья-маги обязательно должны об этом узнать. Пора смываться, будь в готовности.

Сообщив эти сведения щекочущим ухо быстрым шепотом, она жадно припала к губам Гаяна. Долгий винно-терпкий поцелуй. Потом Ренарна, пошатываясь, чтобы казаться пьянее, чем есть, вышла во двор, в озаренную тыквенными фонарями темноту. Из дверного проема в пропахшую высушенным навозом комнатушку плыли голоса и смех, блеяние овец, гортанное, с ритмичными взвизгами, женское пение.

– Ты, оставь девчонку!

Голос Рен, злой и трезвый.

Гаян тоже выскочил наружу. Дворик отделяла от улицы плетенная из прутьев ограда высотой по пояс, и с той стороны остановились двое – молодой ругардиец приятной неброской наружности и местная девчонка лет тринадцати-четырнадцати, с шапкой темных курчавых волос, в тунике, под которой едва проступали острые грудки, и грязных шароварах. Остановились, потому что Рен, перемахнув через ограду, заступила им дорогу.

– Что такое? – с неприязнью спросил Гонбер.

Ибдарийка тоже протестующее мяукнула и показала зажатую в кулаке серебряную монету, блеснувшую в свете подвешенного на кривом шесте фонаря.

– Дуреха, он хочет не того, о чем ты думаешь. А ну, брысь отсюда!

– В чем дело? – повторил любимец принцессы Лормы.

– Отпусти девчонку, Живодер.

Это шло вразрез с неписаными правилами. Ее высочество не любит, когда Гонбера Живодера называют Живодером, и сам он тоже этого не любит.

Ренарна мгновенным плавным движением извлекла из ножен кинжал. Ибдарийская пигалица мышкой юркнула в темноту. Возможно, она решила, что злая женщина, одетая и вооруженная, как мужчина, затеяла ссору из ревности, поэтому самое разумное – сбежать. Серебряная денежка все равно осталась у нее.

Рен и Гонбер смотрели друг на друга с яростью скорее звериной, чем человеческой. Наконец Гонбер отступил – боком, еще бы он повернулся к ней спиной! – и исчез в переулке за соседним сараем.

– Дерьмо, – процедила вслед ему Рен.

– Спим по очереди, – шепнул Гаян, когда вернулись в дом.

Она дежурила первой, потом растолкала его и улеглась на освободившийся тюфяк, а Гаян вышел наружу. Хозяева дома храпели за перегородкой, гульба к этому времени закончилась. Все спали. Он сходил на задворки отлить. Вернувшись, присел возле хлипкой стенки, обмазанной глиной. Старая глина потрескалась, прутья выпирали из прорех, словно ищущие простора корни. Крестьяне в этих краях до сих пор живут, как их предки во времена Унбарха с Тейзургом.

Со стороны полупустыни накатывала бездонная лунная тишина, и в этой тишине чуть слышно шуршало:

– …У тебя в голове опухоль, она постепенно растет, сдавливает и мучает твой мозг, и один за другим лопаются кровеносные сосуды, и лимфа разносит гнилую водицу по всему телу, и тебе очень больно, тебе становится все больнее и хуже…

Что-то не так, явно что-то не так…

Злой голос Рен:

– Ах ты, мозгляк дерьмовый, сейчас у тебя у самого будет опухоль! Вместо головы!

Звук удара, стенка содрогнулась, и Гаяну за шиворот посыпалась сухая глиняная крошка.

Наваждение рассеялось без остатка. Он вскочил и бросился в дом. В душной темной комнате бесновались две тени, сверкали синеватые белки глаз и лезвия ножей.

Убивать словами, внушая то, чего нет – этим приемом Гонбер пользовался, когда обстоятельства не позволяли причинить физический вред или намеченная жертва была слишком сильна, и ее надо было сначала одурманить, а потом уже резать. Его подвело то, что у Рен поставлена защита против таких атак. Не зря она всю дорогу от Эонхо до Кариштома заставляла Венусту ежедневно выкраивать время для тренировок.

Одна из теней одерживала верх, но Гаян в этих потемках не мог разобрать, кто кого жестоко впечатывает в стенку, сгребши за одежду. Пострадавший вывернулся и метнулся наружу. Вторая тень с рычанием ринулась за ним, и Гаян с облегчением выдохнул: побеждает Рен.

Он выскочил во двор следом. Противники кружили, скаля зубы. Гонбер остался без ножа, но вытащил из заплечных ножен короткий меч. В тусклом свете тыквенного фонаря можно было разглядеть, что затылок у него разбит и дворянская рубашка залита кровью. Несмотря на это, он не походил на раненого: высосанная из убитых таонц с лихвой обеспечивала его силой – пока запас не исчерпан, с ним ничего не сделаешь.

Лицо Рен превратилось в страшноватую маску, тигровая челка смотрелась над свирепо горящими глазами вполне уместно. Берсерк. Для того чтобы войти в состояние боевого безумия, ей не требовалось никаких снадобий, хватало впечатлений определенного характера. Ее меч остался в комнате, зато в руках пара ножей.

Уворачиваясь от клинка, она отскочила вбок, нанесла распарывающий удар в живот. Обычный человек после этого был бы готов, но у Живодера еще не иссяк запас ворованных жизней. Жутко скривившись, он провел подсечку и поднял меч, однако Рен ушла в перекат, вскочила и, снова очутившись сбоку, ударила рукояткой в висок, проломив хрустнувшую кость. Оглушила?.. Вряд ли надолго, но останавливаться на этом она не собиралась. Полоснула по запястью, рассекая сухожилия, сосуды и нервные волокна. Меч выпал. Пинком свалив противника с ног, она сунула один их своих ножей за пояс, подхватила с земли оружие Гонбера и, остервенело оскалившись, начала рубить Живодера на куски.

«Бесполезно, – подумал Гаян. – Так уже делали до нее. Только Лорма, или герцог Эонхийский, или Проклятый Страж. Никому другому эту дрянь не прикончить».

– Что стоишь? – хрипло крикнула Ренарна. – Давай огня, спалим гадину!

Окровавленные останки шевелились. Она швырнула сверху две вязанки сухих прутьев, заготовленные хозяевами для очага, а Гаян сорвал с шеста тыкву с масляной плошкой внутри. Все равно бесполезно, и это тоже не раз делали.

– А теперь – рвем отсюда, – с диковатой ухмылкой поглядев на то, что корчилось в огне посреди двора, решила Рен.

Сейчас она выглядела еще страшнее, чем во время драки, и можно бы испугаться – если не знать, что есть вещи, которых Рен никогда не станет делать. Так, как сейчас, она могла поступить с Живодером, но с кем-нибудь другим – нет. В этом и заключалась громадная, как пропасть, разница между Рен и Гонбером, Рен и Лормой.

Гаян об этом знал, поэтому вместо того, чтобы содрогнуться, спокойно заметил:

– Мы весь квартал взбаламутили. Давай скорее!

Разбуженные хозяева закрылись на щеколду. Рен бросила в окошко несколько звякнувших в темноте серебряных монет – за ужин и кров, за раздрай во дворе, где выползало из вонючего костра что-то неописуемое, негромко подвывающее.

«Так и знал, бесполезно», – отметил про себя Гаян, когда вылетели верхом на улицу.

За ними увязалась погоня, дозорные и кто-то из тех, кого разбудил шум. Плоское пространство под светлеющим синим небом мчалось навстречу, изредка из-под копыт шарахались птицы. После восхода солнца преследователи повернули обратно – наверное, им становилось все больше не по себе на этих просторах с зарослями молочая, похожего на причудливые зеленые мешки, шипастые вдобавок, озерами в белесых каемках соли и кучами громадных пожелтелых костей, оставшихся от вымерших гигантов.

Внезапно Рен резко и звонко рассмеялась.

– Ты что?

– Представляю, что скажут в наш адрес сегодня утром Лорма и герцог… Уж точно не «спасибо»!


Чердак под дырявой двускатной крышей, вполне себе обычное место. Рис лежал на куче шуб, почти с головой зарытый в этот теплый ворох.

Самые разные были шубы, от простецких крестьянских из кусачей овчины до шикарных, тускло серебрящихся, шелковистых, какие носят знатные господа. Те и другие вперемешку, этакое меховое гнездо. Словно угодил в лавку старьевщика.

Сбросив то, что было навалено сверху, он неловко уселся, и сразу его пробрал убийственный холод. Выдыхаемый воздух превращался в белесый пар. За потолочными прорехами виднелось выстуженное бледное небо. Судя по ощущениям, он все там же, в стране снега, но теперь, по крайней мере, в человеческом доме. И кто-то его сюда притащил, вылечил обмороженные руки-ноги… Наверное, шаман какой-нибудь местный.

Рис опять начал замерзать и поскорее закутался в медвежью шубу. Еще бы разжиться теплой обувью… Кажется, в углу что-то валяется. Груда меховых сапог, причем все разные, ни одной пары. Он выбрал то, что более-менее подходило по размеру, натянул прямо поверх своих башмаков. Потом, порывшись в «гнезде», отыскал еще и шапку, похожую на дамский капор и при этом на диво пушистую. Тоже сойдет. Перчаток не нашлось, но рукава у шубы длинные, кисти рук можно спрятать.

Путаясь с непривычки в долгополом одеянии, зато не ощущая больше прохватывающего до костей мороза, Рис приподнял за истрепанную ременную петлю крышку квадратного лаза, ожидая увидеть лестницу, но обнаружил под ней лишь массу снега. Тогда что будет за этой дверцей?

Картина открылась уже знакомая: сплошная волнистая белизна до горизонта, синеватые тени, слабые радужные переливы. А дом по самый чердак забит и заметен снегом. Вокруг ни людей, ни торчащих из сугробов построек, никаких признаков жизни, только в нескольких шагах от дома – точнее, от его не погребенной под снегом крыши – сидит большая беспородная собака.

Увидев Риса, псина вскочила, разразилась радостным лаем и завиляла хвостом. Лохматая, грязновато-белая, с висячими ушами, вся в колтунах, а в глаза столько любви и восторга, что он поневоле улыбнулся в ответ.

– Хозяин!.. Хозяин вернулся!..

Человеческие слова звучали хрипло, с примесью рычания, но вполне членораздельно.

– Где твой хозяин? – ошарашенно поинтересовался Рис, озираясь, но никого больше рядом не наблюдая.

– У меня только один хозяин, а то кто же еще?! Худо было, когда ты потерялся! Я тебя ждал-ждал, ждал-ждал, я всегда знал, что ты рано или поздно вернешься, и Врата здешние держал нараспашку – для тебя, а то вдруг ты через ту сторону придешь? И дождался, когда совсем не чаял! Врать не стану, не чаял, что с меня, чокнутого, возьмешь? Делишки были, какие обычно, то да се, гонял рыбаков, мачту им поломал, а потом лечу обратно, гляжу – мой хозяин в сугробе лежит, в замерзалки играет. Я тебя зову-зову, а ты уже весь заледенел, ни живой, ни мертвый. Вот, думаю, какая летняя жопа приключилась, только хозяин нашелся – и сразу такая беда. Я давай тебя отмораживать, а чуть-чуть бы запоздал – и утянулся бы ты с концом на ту сторону. Разве можно так в замерзалки-то заигрываться?

– Я не играл, – с трудом поймав паузу, возразил Рис. – Я вправду чуть не замерз. Это, значит, ты меня спас? А как тебе удалось руки и ноги мне отогреть, словно я их вовсе не отмораживал?

– Так это ж я! Могу заморозить, могу отморозить, власть у меня такая. Или ты забыл? И в замерзалки, говоришь, не играл, не понарошку замерз… Главное, ты нашелся, а что хвораешь и не помнишь всего – это пройдет, наживные дела. Как меня зовут, а?

– Меня или тебя?.. Меня – Рис.

– Р-р-рис… – прорычал мохнатый собеседник. – Тебя могут звать по-всякому, твоя суть не в имени. А у меня было имя, настоящее имя, одно-единственное, я его забыл. Назови меня по имени, хозяин!

– Я тоже не знаю, как тебя зовут, – сочувственно сказал Рис, оглядывая белые просторы, слабо искрящиеся в лучах далекого солнца, которое с прошлого раза, кажется, ни на волосок не сдвинулось, как приклеенное к огромному холодному небосводу.

– Меня давно уже не зовут, только ругают ругательски, – в рычащем собачьем голосе прорезалась горечь. – И полоумным, и безумным, и чокнутым… Это потому, что я бешеный.

Рис подумал, что на зверя, страдающего водобоязнью, сиречь бешенством, его новый знакомец не похож, и в то же время он точно не в своем уме. Немного, но заметно: то, что называется «со странностями».

– Жаль, но твоего имени я действительно не знаю. А кто ты, вообще, такой?

– Я – твоя собака.

– Ага, ты ничего не путаешь? У меня никогда не было собаки.

– Ты давным-давно потерялся, вот и забыл, что у тебя есть я, – возразил пес, глядя с обожанием и подметая снег машущим туда-сюда хвостом. – Не теряйся больше, лады? Без тебя плохо.

Это не просто говорящая собака, а магическое существо – демон, кто-то еще в этом роде? Наверное, его хозяин был магом-отшельником или здешним шаманом и однажды «потерялся»… Умер от старости? Погиб, столкнувшись с противником, который оказался сильнее? Попал в иные неприятности с плачевной развязкой? А пес-демон совсем по-собачьи ждал его и тосковал и, наткнувшись на замерзающего Риса, решил, что это «хозяин вернулся». Возможно, Рис чем-то напоминает того сгинувшего шамана? История довольно грустная, но сейчас надо выяснить, как бы поскорее попасть в Ибдару. Согласится ли этот четвероногий демон ему помочь?

– Это был дом твоего хозяина? – он мотнул головой в сторону похороненного под снегом жилища.

– Это не дом. Крыша от дома. Совсем отдельная крыша. Я ее нынче сюда приволок, для тебя расстарался! Дом-то остался там, где был, он из кирпичей, не своротишь, а крышу я с пятого раза оторвал. И шуб нахватал, сколько попалось. И колбасятину копченую – внутри лежит, вместе с обувкой. Если тебе еще чего надо, ты скажи, я принесу.

– Мне бы не помешали теплые рукавицы.

– Будут. Ураганом сгоняю, за один миг. Ты только не теряйся, пока я за рукавицами. Не потеряешься?

– Я тебя здесь буду ждать, – пообещал Рис.

После этого пес-демон крутанулся волчком, расплылся в белесый вихрь и в мгновение ока умчался за горизонт.

«Вот это да! Покруче фокусов Мунсыреха…»

Рис обошел вокруг краденой двускатной крыши с дырой на том месте, где должна была торчать труба дымохода, и приоткрытой дверцей, к которой, верно, приставляли стремянку, чтобы со двора добраться до чердака. С другой стороны интересного оказалось побольше: вдали виднелась то ли заснеженная гора, то ли строение, хоть какое-то разнообразие.

Холодина страшная. Если это самый-самый север, тут иначе не бывает. Хорошо, что хотя бы ветра нет. Мертвый штиль, как говорил в таких случаях Берда-младший, щеголявший прихваченными в порту моряцкими словечками. И снег плотный, не провалишься. Зато живот подводит от голода, сколько же времени не евши…

Вернувшись на чердак, Рис откопал в углу упомянутую колбасу, но она оказалась мерзлая, нипочем не откусишь.

Послышался свист – ага, обрадовался «мертвому штилю»! – из прорех посыпались снежинки, потом раздался истерический собачий лай и хриплый возглас:

– Хозяин, ты где?!!

– Здесь я, – отозвался Рис, выбираясь наружу. – Куда бы я делся…

Перед псом-демоном лежала целая куча варежек. Выбрал самые теплые – меховые, с вязаной шерстяной подкладкой, потом пожаловался:

– Колбаса насквозь проморожена. У тебя другой еды не найдется?

– Видать, ты, хозяин, сильно хвораешь, если простые вещи делать разучился… Ну, еще поправишься, лучше прежнего колдовать начнешь. Давай-ка ее сюда! – пес дохнул на колбасу. – Все, разморозил.

Теперь это можно есть. Пока Рис вгрызался в колбасу, его мохнатый благодетель снова куда-то умчался и вернулся с бутылкой в зубах. Красное вино, не слишком крепкое, в меру сладковатое. Теперь совсем хорошо.

Пес-демон наблюдал за его трапезой с умильным выражением на морде.

– А ты будешь? – Рис протянул ему половину колбасной палки.

– Я-то не ем. Сам кушай, набирайся сил, чтобы скорее поправился.

– Вкусная. Зря отказываешься.

– Запамятовал ты, хозяин, я не ем и не пью. Не надо мне есть и пить. Колбасятина моя, угощайся на здоровье! Крышу я украл, вино украл, шубы украл у людей, а колбасятина – моя законная. Свое взял, по праву, пусть кто хоть слово скажет… Я тебе все добуду, только оставайся тут, не уходи, не теряйся. Чтобы с тобой никакой летней жопы не случилось, а то опять буду плакать. Не уйдешь, а? Не уйдешь больше?

– Извини, я должен буду уйти. Спасибо за то, что подобрал меня и помог, но я не твой хозяин, ты обознался.

– Чтобы я – да своего хозяина не признал! – Пес вскочил и протестующее затряс головой, его длинные висячие уши мотались туда-сюда, со шкуры сыпались снежинки. – Ты просто все позабыл, потому что хвораешь, совсем как я. Мы с тобой оба забыли, кто мы есть, но теперь-то ты нашелся, и остальное – дела наживные, ага? Что-нибудь еще хочешь?

– Это что там такое? – смирившись с тем, что его не переубедить, Рис показал на смутно белеющую вдали возвышенность.

– А там все твое! – собеседник обрадованно завилял хвостом. – Я сберег все, как было, вот сам увидишь. Полетели смотреть?

– Я летать, как ты, не умею. Пойду пешком.

– Тогда на мне езжай. Давно ты на мне не катался.

– Ноги будут по снегу волочиться. Мне ведь не пять лет.

– А я больше стану, дело наживное…

И он на глазах вырос, одно мгновение – и уже размером с лошадь.

– Значит, ты и правда был совсем громадным, когда меня согревал? – догадался Рис. – Я думал, мне это приснилось.

– Я могу быть и большим, как ледяная плавучая гора, и маленьким, как зажатый в кулаке снежный комок. Бывает, шмякнусь куда-нибудь не в тех габаритах, моржам на смех… Моржи ехидные, в воде от меня прячутся, их там не достанешь. Ну, забирайся! – он улегся на снег.

Усевшись верхом на мохнатую спину, Рис попросил:

– Только не очень быстро, ладно? Здесь так холодно, что воздух словно обжигает. В Эонхо зимой не бывает таких морозов. Пока еще ничего, лишь бы не поднялся ветер…

– Ни-ни, ветра не будет! И я о том же подумал, хоть и чокнутый, о важных вещах думаю, никакой ветер не шелохнется, чтобы хозяин не замерз. Прежде-то холод был тебе нипочем, а в замерзалки ты играл, когда учил меня людей или кого другого отмораживать. Видишь, что я помню… Не все подряд вытряхнулось из головы и улетело снежинками, кой-чего помню, только имя забыл. А если ты назовешь меня по имени, я, наверное, вспомню все и не буду больше чокнутым. Без тебя такая жизнь была собачья, ношусь везде, и нигде никакой радости, и все на меня ругательски ругаются…

Навстречу медленно плыл искрящийся мираж, сотканный из морозного тумана. Или нет, все-таки вполне настоящее здание из белоснежного мрамора и хрусталя… Рвущиеся в небо тонкие башни, хороводы колонн, лебединые изгибы арок. Грандиозное и при этом головокружительно изящное сооружение посреди необъятной снежной равнины.

– Это чей дворец?

– Твой, а то чей же еще?

– А построил его кто?

– Да ты же и построил, а я тебе помогал. Вот было веселье! Натащил я тебе самых лучших ледяных глыб, какие сыскались, а дальше ты сам управлялся, и никакие человеческие чертоги с твоим ледяным дворцом не сравняются, куда им…

– Так это все изо льда?

– Из чего же еще? Тебе нужен был лед белый, как молоко, и прозрачный, как алмаз, и еще прозрачный с молочными прожилками. Видишь, все осталось, как было! Я здесь приглядывал, никого сюда не пускал.

Внутрь залетели через арочный проем, и Рис неуклюже спешился. Пол не ледяной, из плотно утрамбованного снега – скользко, но не слишком, хотя бы ноги не разъезжаются.

Высокие переливчатые своды. Отполированные, как стекло, стены, и за ними анфилады других таких же прозрачных комнат, это напоминало отражение зеркала в зеркале. Рису пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться от созерцания этих как будто зачарованных палат. Можно подумать, очутился внутри громадного алмаза… Орнамент на капителях колонн изображал лапы хвойных деревьев, играющих лисиц, диковинные зимние цветы, каких на самом деле не бывает.

– Зачем твой хозяин отгрохал такие хоромы? – спросил он, рассматривая это безмолвное великолепие с ошеломленной улыбкой.

– Чтобы было. Захотелось тебе так, потому что красиво. Идем, там есть еще, оставлено для тебя, а мне сказано стеречь, я и стерегу. Ну, идем, сам поглядишь.

Вторая постройка, более приземистая, пряталась за дворцом, поэтому до поры до времени Рис ее не видел. Тоже творение искусного зодчего, но если взметнувшееся за спиной ледяное чудо вызывало ощущения светлые и радостные, словно перезвон хрустальных колокольчиков, то здесь было совсем иначе.

Купол, окруженный колоннадой в несколько рядов, напоминал медузу с массой щупалец. Колонны извилистые, кое-где соприкасаются, переплетаются, и мнится, что это мутновато-белое здание откровенно хищного вида питает на твой счет самые недобрые намерения.

– Откуда оно взялось? – спросил Рис, в душе отчаянно протестуя против того, чтобы авторство и на этот раз приписали ему.

Худшие опасения не оправдались.

– Он сказал мне льда приволочь, в точности вот такого цвета – и построил, а ты же потерялся, у тебя не спросишь, можно или нельзя, а он сказал, это для тебя, чтобы ты, как вернешься, сам решил, что с ними делать.

– Кто – он? – машинально уточнил Рис, словно все это и впрямь имело к нему какое-то отношение. – И с кем – с ними?

С ответом у пса-демона возникли затруднения.

– Ну, этот же… Этот самый, его тоже везде ругательски ругают, почти как меня… Который тоже тебя искал, когда ты потерялся… Его сейчас нет. А он тебе там письмецо оставил и заколдованную ветку из дрянных летних стран!

Видимо, еще один маг, приятель здешнего мага. И оба давным-давно умерли.

Рису не хотелось заходить в нутро отталкивающей ледяной медузы, но провожатый чуть ли не подталкивал его к узкому и, если приглядеться, слегка извилистому проему, притаившемуся среди щупалец-колонн.

– Знаешь, я ведь не маг, чтобы лезть в такое местечко. Если там какие-нибудь ловушки, мне сразу околеванец.

– Ни-ни, там все сковано его чарами, но опасного нет. Хочешь, я пойду вперед?

Безымянный пес-демон нырнул в проем, приглашающе вильнув кудлатым хвостом, и Рис, поколебавшись, все-таки вошел следом за ним.

Просторный круглый зал. Сквозь купол из толстого, идеально прозрачного льда внутрь льется тусклый свет. К стене примерзли громадные часы с неподвижными стрелками, циферблат искривлен, как будто отражается в кривом зеркале. Ну да, с помощью чар можно добиться такого эффекта… Под часами в ледяной стенке ниша, там висит развернутый свиток из черного шелка, испещренный мелкими серебряными иероглифами. Красиво, напоминает усыпанное звездами ночное небо. Иероглифы незнакомые – возможно, какая-нибудь древняя тайнопись. Еще в нише лежит орхидея, кремовая с темно-красным, точь-в-точь живая, словно ее срезали десять минут назад. Вид у цветка хищный, под стать окружающей обстановке, и в то же время невыразимо печальный – тоже своего рода зашифрованное послание.

– Это и есть письмо? Мне его не прочесть. Ты знаешь, что там написано?

– Я такого не разумею. Он сказал, ты сам прочитаешь.

– А я не могу. Видишь, значит, я не твой хозяин.

– Значит, ты разучился читать, – возразил пес-демон, продемонстрировав неожиданную способность к простым и здравым умозаключениям. – Не тужи, грамота – дело наживное.

– Читать я умею, но такие значки вижу в первый раз.

В центре ледяного атриума своды подпирало пять толстых колонн, вроде бы с какими-то растениями внутри – в этом сумраке издали как следует не рассмотришь. Подойдя ближе, Рис так и застыл на месте. Вовсе это не растения… Вернее, не только. Там люди, оплетенные побегами хлаагиссы – адского вьюна, созданного Тейзургом полторы тысячи лет назад. Восковые узловатые стебли, узкие листочки, белесые с темной каймой, как крылья ночных бабочек, и на каждом – крохотный аргнакх. Тот, к кому присосалась хлаагисса, не умрет, но будет спать и видеть сплошные кошмары сколь угодно долго, хоть до скончания времен. О кошмарах Рис кое-что знал из личного опыта (один его коронный сон про неправильный Хрустальный Гроб чего стоит!), поэтому поежился и пробормотал с оторопью:

– Они ведь живые… Кто их туда засадил?

– Он и засадил. Этот, которого ты знаешь. Потому что злыдни, из-за них же ты потерялся! Он их уже таких сюда притащил. Вморозь, говорит, в колонны, чтоб живописно смотрелись, а когда твой хозяин-паршивец вернется, пусть сам рассудит, что с ними делать, помиловать или так оставить, и чтоб никто больше вмешиваться не смел. Это он тебя паршивцем обозвал, не я. Наоборот, я его облаял – помни, говорю, о ком говоришь! А он извинился, хотя рожа была с такой ухмылкой, как будто на самом деле не извиняется. Не нравился он мне, но я его не гнал, как других, потому что он вместе со мной горевал. Другие-то горевали о той пользе, которую ты приносил, а мы с ним – о тебе, который был рядом, смотрел, улыбался… Такая это великая разница, аж и сравнивать не с чем. Вот за это я его и терпел, иначе б от него клочья полетели… Как со злыднями-то поступишь, хозяин?

– Я не знаю, что они сделали, но если они здесь уже давно, их надо отпустить. Освободи их, ладно?

– Так я же не могу! Сколько не проси, не могу. Он сказал, эти его чары только ты снимешь, если захочешь, они на твою силу рассчитаны.

– Я не маг, и никакой чародейной силы у меня нет.

– Вот-вот, он еще сказал, если к тебе сила не вернется, пускай они дальше мучаются, по заслугам.

«Злыдни», все пятеро, были мужчинами человеческой расы, больше о них ничего не скажешь. Поганочно-бледный вьюн оплетал их так густо, что наружу смотрели одни лица. Рис мог только строить догадки, что за драма здесь разыгралась с участием потерявшегося мага, его обозленного приятеля и пленников хлаагиссы, так жестоко расплатившихся за свой неведомый проступок (или, может, всего лишь за неосторожность?), а дырявая память пса-демона подробностей не сохранила.

– Идем отсюда, – позвал Рис вполголоса.

Его не охватило даже – скрутило тягостное чувство, как будто сам стылый синеватый воздух в этом зале камнем давил на плечи, на грудь, на горло.

– Там еще колодец, – сообщил его словоохотливый спутник. – За колоннами этими в середке положена плита из белого льда, и если ее поднять – сам увидишь, а поднять ее сможешь только ты, опять же чары. Ох, и наворотил он здесь… Но я ему разрешил, потому что он тоже тебя искал и взаправду маялся, а мог бы не разрешить, надо мной только ты хозяин, больше никто.

– И там тоже… кто-то есть?

– Ни-ни, там всякого добра навалом навалено – золото, серебро, разные разности из драгоценных каменьев. Я же говорю, наворотил, как на помойке. Людей сюда только пусти, мигом чего-нибудь наворотят. Поэтому никого не пускаю, мои владения. Видел, как здесь хорошо? Вот и оставайся тут жить, хотя бы пока не поправишься. Со мной не пропадешь. Теплый дом тебе притащу – с печкой, с дровами, всякую еду стану добывать… Не уйдешь, а?

Пока он тараторил, в промежутках жалостно подвывая, Рис пересек ледяную усыпальницу, оглянулся напоследок. Серебристые значки на черном шелке мерцали призывно и насмешливо, но это письмо адресовано не ему. И насчет клада он сразу выбросил из головы, только подумал: хорошо, что здесь нет Ференца Берды, тот бы точно не устоял – ну, и вляпался бы в фатальные неприятности по самую макушку. Ференца одно упоминание о золоте завораживало, никаких чар не надо, а Рис такие приманки с легким сердцем игнорировал: пусть себе лежит, где лежало.

– Спасибо тебе за все, но мне все-таки придется уйти, – начал он осторожно и немного виновато, когда вышли наружу. – Меня ждет важное дело в другом месте. Я должен разобраться с одной гадиной. Я поклялся на крови, что я это сделаю.

Он опасался, что пес-демон захочет оставить его у себя, не считаясь ни с какими доводами, но тот по-собачьи горестно взвизгнул и промолвил:

– Ты хозяин, не могу я тебе перечить. А уж если ты сказал – должен, мешать тебе и подавно нельзя. Не бойся, какой ни есть я чокнутый, а это помню накрепко. Но одного не пущу, не уговаривай, был бы я в тот раз рядом – и злыдни б тебя не одолели, как я потом хвост себе грыз, как лапы кусал… Короче, гони не гони, я с тобой!

– Спасибо, – Рис с облегчением улыбнулся. – Только, знаешь, мне далеко добираться.

– Далеко – это куда?

– В Ибдару.

– Это где такая земля? Ты мне скажи, какие там крыши, я же сверху на дома гляжу.

О крышах в Ибдаре Рис ничего толком сказать не мог, и вдруг его осенило:

– А если я карту нарисую, ты поймешь, где это?

Хорошо, что в Школе Магов он в числе прочего учил географию. Начертанная на снегу карта не могла похвастать точностью, но все было более-менее ясно.

– Вот я где живу! – пес-демон ткнул лапой, оставив округлый след. – Самое доброе место!

Северная окраина обитаемого мира, Ледовитая страна, так и думал.

– А мне нужно добраться на юг, примерно вот досюда.

Собеседник угрожающе заворчал, обнажив белоснежные клыки и вздыбив шерсть на загривке.

– Это же самая что ни на есть летняя жопа… Незачем тебе туда, хозяин, а? Давай ты передумаешь?

– Мне туда надо. Позарез.

– Все равно я с тобой. Тихонечко, незаметненько, чтобы не турнули взашей… Спасибочки за прошлый раз, больше я хозяина в этом летнем пекле одного не оставлю!

– Теперь вопрос, как мы туда доберемся?

– На мне поедешь, а то как же еще?

– Мне надо попасть туда как можно скорее.

– Так для пущей скорости ты никого лучше меня не сыщешь! Ураганом домчу. Только смотри, хозяин, в добрых зимних краях мы поверху побежим-полетим, а как начнется лето, перескочим на ту сторону, иначе меня дальше не пропустят. Когда на той стороне окажемся, не забудь перекинуться в демона, не можно там гулять в человеческом виде.

Ага, через Хиалу. Зато быстро. Ничего, Рис ведь там уже побывал и остался цел, хоть и не умеет перекидываться в демона. Этой способностью далеко не всякий из магов может похвастать, только самые могущественные. Впрочем, он ведь прошвырнулся по Хиале во время «наката», и как знать: может быть, когда на него накатывает, он тоже непроизвольно превращается в демоноподобное существо? Вполне логичное, кстати, объяснение.

– И смотри, хозяин, в злых летних землях никому про меня ни полслова не говори, кто я таков и откуда пришел, а то меня взашей оттуда погонят. А без меня вдруг с тобой опять чего-нибудь не того, надо мне быть около тебя, поэтому ни полсловечка им не скажешь, лады?

– Хорошо, – согласился Рис.

– Когда полетим-то?

– Да лучше сейчас, не откладывая.

– Тогда садись на спину и держись крепче. Можешь когтями вцепиться, мне больно не будет. Главное, держись.

До сих пор он не знал, что такое скорость! Волнистый снежный простор понесся навстречу, воздух сделался таким плотным, что еле вдохнешь, и в придачу обдирал кожу, как ледяная терка. Пригнувшись, Рис изо всех сил хватался за космы свалявшийся шерсти. Шапку с него сорвало, и в этих рукавицах до жути неудобно держаться, того и гляди свалишься…

В конце концов он последовал совету пса-демона – вцепился когтями, всеми четырьмя лапами, и прижал уши, чтобы в них не свистел ветер.


Этим утром Венуста поняла, что находится в осаде. Несотворенный Хаос почти до нее добрался. Кажется, выдвини любой из ящиков старинного вазебрийского комода, занимающего почетное место в отведенной ей комнате – громоздкого, темного, с резной медвежьей мордой – и там вместо клубков шерсти, пожелтелых бумажек и расписных картонных бонбоньерок, забитых всякой мелкой всячиной, оставшейся после престарелой тетушки Сигизмория, окажется или провал в бездну с мерцающими сквозь туман далекими звездами, или оконце в бурлящий океан протоформ.

Кончилось тем, что она помолилась Лухинь: «Избавь меня, Двуликая Госпожа Прошлого и Будущего, от такой вероятности!» – и начала один за другим выдвигать тугие рассохшиеся ящики. Тогда и узнала, что там лежит на самом деле. Спасибо, что гостеприимный хозяин не застукал ее за этим некрасивым занятием.

После позорной уступки умопомешательству Венуста сама на себя разозлилась: сколько можно! Еще чуть-чуть, и она станет посмешищем, дожили… Но сумбурные события, которые с недавних пор то и дело ее настигают – что это, если не предвестники Хаоса, прокравшегося ползучим сквозняком в ее упорядоченную жизнь?

Впрочем, она могла бы сбежать и от наступающего на пятки Хаоса, и от Гонбера, и от кого угодно. Теперь – могла бы. Как выяснилось, она способна пройти через Хиалу. Тривигис, не раз бывавший там раньше, давал ей советы, но в остальном ничем помочь не мог, в ее распоряжении была только собственная сила. И надо сказать, ей вполне хватило этой силы. Отныне она сможет добраться через ту сторону куда угодно, в любое безопасное место, где царят порядок и благодать.

Венуста знала, куда отправится. Обратно в Ибдару. Там осталась Рен – ее лучший и, пожалуй, единственный друг. Там остался ее несчастный поклонник, незадачливый песнопевец с луженой глоткой и детской душой. И Лиузама, и принц Венсан, он же Гаян. Не могла она их бросить, хотя как ей хотелось немедленно вернуться к размеренной жизни без неожиданностей, зато с обязательной чашкой теплого молока перед сном – кто бы знал, это никакими словами не выразить. Рвущийся из души безмолвный вопль.

Сигизморий не забыл о своих авансах и после обеда повез гостью в загородное имение. Там было на что посмотреть: ротонда, от которой спицами в колесе расходились в разные стороны галереи, сплошь застекленные, а внутри свивался зелеными кольцами влажный вертоград. Пестрые драконьи глаза, орхидеи-кровопийцы, в том числе знаменитая «Печаль Тейзурга», выведенная последним уже после истории с Марнейей (как поговаривали, всем назло), зеленые стрелки разрыв-травы, невзрачные стебельки кошкиной травки, усыпанный иссиня-черными ягодами вечерний воронник, русалочьи фонарики – изысканные, словно выточенные из нефрита, и множество других редкостей. Кроме растений, потребных для зелий и чар, Сигизморий выращивал южные плоды, пряности, столовую зелень, а в ротонде был еще и цветник. Среди розовых кустов стояла хрупкая резная беседка, покрытая вишневым лаком и позолотой, места внутри в самый раз хватало для круглого бархатного ложа.

Отправляясь с Сигизморием «смотреть оранжерею», Венуста ожидала чего-нибудь в этом роде. Она не ударила лицом в грязь, ее жесты и позы были безупречно изящны, и черное кружевное белье должно было произвести впечатление на енажского мага. Венуста надеялась, что произвело. Сама она тоже получила толику телесного удовольствия – и ослепительное, как льющийся сквозь стеклянный купол солнечный свет, душевное удовлетворение от факта, что ее находят красивой и желанной. Хотя ничего не изменилось, на территории страстей и чувственных наслаждений она была случайно забредшей гостьей. Интересно, Сигизморий это понял?

Они вышли во двор, кавалер обнимал ее за талию. Значит, вечером последует продолжение.

– У вас тут очень мило и гармонично, – промурлыкала Венуста, жмурясь после зеленоватого полумрака оранжереи.

День был солнечный, ветреный, по небу плыли облака.

– Не хотите посмотреть моих снаппов? – галантно предложил северянин.

– Почту за удовольствие.

И впрямь интересно. Снаппы – помесь собаки и куницы, выведенная не без помощи волшебства. Бегают, как гончие, вдобавок ловко прыгают и карабкаются по деревьям. Вазебрийские маги используют их для охоты на нечисть, которая лезет из Хиалы, приходит из лесной глухомани, спускается с гор, выползает из холодных болот. Не будь снаппов, здешняя жизнь была бы вполовину не такой благоустроенной.

– Они на псарне, – увлекая гостью за угол, мимо добротных кирпичных построек, рассказывал Сигизморий. – Обычно они тявкают, но сегодня их что-то не слышно…

Травяная лужайка. Дверь одноэтажного бревенчатого строения открыта, на пороге стоит конопатый парнишка с метлой. Нигде ни намека на снаппов.

– Герке, куда они подевались? – осведомился маг.

Венусте показалось, что он слегка озадачен.

– Убегли, учитель, – ухмыльнулся парень.

Метлу он держал, как посох.

– То есть как?

– На дармовщину побегли! Вон туда, где господин Сапрахлед живет. Там нынче праздник!

– Не побегли, а побежали, – машинально поправила Венуста.

Красные крыши соседнего имения виднелись за деревьями, туда вела вымощенная камнями дорожка.

– Герке – мой ученик, – объяснил Сигизморий. – Из крестьянской семьи, недавно научился читать. Я взял его в прошлом году, способный мальчонка. Жаль, что так поздно попался мне на глаза.

Навстречу им трусил здоровенный черный волкодав с копченым окороком в зубах. Изучающе покосившись на людей, пробежал мимо.

Сигизморий хмыкнул:

– Судя по клейму на ошейнике, это собака ал-гирбау эйд Ниганака. Я, кажется, догадываюсь, в чем дело и чем сейчас заняты мои снаппы…

Дорогу преградил высокий забор, из-за которого доносилось рычание, урчание, меканье, чавканье, тявканье, человеческие возгласы. Мощеная тропинка, заворачивая вдоль ограды, привела к распахнутой калитке, и Венуста следом за енажским магом вошла во двор.

Тавше, лучше б она сюда не заходила и всего этого не видела… Никогда не знаешь, откуда тебе ухмыльнется образина Хаоса! На переднем плане стоял новехонький сарай, окна и двери настежь, через широкие проемы видно, что творится внутри: собаки всех пород, кошки, снаппы, свиньи, козы, крысы, гусаки – кажется, даже куры! – и все это общество жует, рвет, клюет, грызет… Нет, не друг друга, а колбасы, окорока и сырные круги, которых там хватает на всех. Зверье, занятое трапезой, друг дружку не трогает. Повальное примирение в условиях безграничного изобилия. Золотой век в масштабах отдельно взятого сарая.

– А то я этих мерзавцев дома не кормлю, – вполголоса заметил Сигизморий. – Даже неловко перед приличными людьми…

– Так на дармовщину же сбежались, господин маг, – охотно отозвался дед в овчинной безрукавке, с кнутом за поясом. – Как же козочек-то моих оттуда выманить… Нейдут, прорвы!

Люди толпились возле калитки. В большинстве – слуги, крестьяне, дети.

– Здравствуйте, господин Сигизморий! – маленькая барышня лет шести-семи, с завитыми локонами и кружевными оборками, сделала книксен и бойко затараторила: – А сюда с нашего двора свинки убежали, и курочки тетушки Герданы, и мамина левретка Чайси, а мы пошли за ними. И еще мы видели, как сюда приехала большая киса верхом на собачке, чтобы тоже покушать вместе со всеми!

Дорвавшееся зверье пировало. Большинство поедало припасы внутри, но кое-кто вытащил свой кусок под открытое небо. Одна-единственная псина самой что ни на есть дворняжьей наружности, в репьях и колтунах, без ошейника, сидела в сторонке с терпеливым видом, не принимая участия в общем разгуле.

– Этот, наверно, уже наелся, – пробормотала Венуста, нервозно теребя бархатную перчатку.

Гримаса Хаоса. Никаких сил на это смотреть. Кто бы навел порядок!

– А он и не кушал, госпожа, – возразила девочка с оборками. – Он хороший, кису на себе катает, а она пошла пообедать, а он ее ждет. Они вместе убежали из бродячего цирка, потому что их там били, бедненькие…

– Нет, они отстали от цирка и теперь догоняют свой фургон, чтобы их взяли обратно, – возразила другая девочка, такая же чистенькая и нарядная. – Ты, Амелина, всегда грустное сочиняешь!

– А почему тогда, Энеля, добрый песик ничего не ест? Потому что болеет!

Разговоры взрослых зевак были не столь содержательны. Зубоскальство, науськиванье, восторженная ругань. Лучше бы Венуста отсюда ушла, но ей не хотелось малодушничать перед Сигизморием. Да и не с чего, если подумать, никакой это не прорыв Несотворенного Хаоса, всего лишь глупость и разгильдяйство хозяина имения. Вот-вот, глупость и разгильдяйство – первые посланцы неразберихи, они готовят для нее почву, и потом случается что-нибудь в этом роде… А неразбериха – младшая сестра Хаоса. Венусте хотелось высказать это вслух, но, оценив обстановку, она смолчала. Вряд ли кто-нибудь ее поймет.

Из-за построек выскочил круглощекий лысоватый живчик, в желтых панталонах и домашнем стеганом кафтане с золотыми галунами.

– Что же вы творите здесь, а?! По какому позволению?!

– Пресловутый гирбау эйд Сапрахлед, – шепнул спутнице Сигизморий и, повысив голос, потребовал: – Господин Сапрахлед, будьте любезны вернуть моих снаппов!

– Я их не звал, сами прибежали! – огрызнулся владелец сарая. – А вы чего стоите и смотрите? Забирайте свою бесстыжую скотину! Пошли отсюда, пошли!

Сдернув с ноги туфлю с дорогой пряжкой, швырнул в свинью, поедавшую возле порога большой кусок ноздреватого сыра. Хрюшка не обратила внимания на удар, а сопровождавший Сапрахледа суетливый слуга подбежал, поднял башмак и вновь обул своего господина с таким видом, точно ему не привыкать.

– Забирайте своих скотов! – свирепо потребовал хозяин, повернувшись к зрителям. – Это был естественно-научный опыт, направленный на сохранение продовольствия посредством живительной силы света и воздуха, а теперь все изжевано, изгажено… Все загублено!

– Вы сманили моих снаппов! – снова заявил Сигизморий.

Развлекается, никаких сомнений. Венуста этого не одобряла.

– И моих животинок, господин, верните, незаконное это дело, – подхватил козий пастух, плутовато ухмыляясь в седую бороду.

– И курочек моих с гусочками! – плаксиво крикнула какая-то тетка.

Похоже, всерьез, без подковырки. Хоть одна здравомыслящая особа.

– Ужо будет сейчас вашей скотине… – озирая налитыми кровью глазами веселящихся людей и распоясавшихся животных, пригрозил Сапрахлед. – Бакуш, дай что-нибудь!

Бакуш подобрал и подал ему хворостину, торопливо отступил назад. Примерившись, купец-гирбау крякнул и протянул свинью по спине. Та всем телом вздрогнула, но жрать не перестала: сыр того стоил.

Из окна выпрыгнула примечательно крупная кошка с болтающейся в зубах гирляндой сарделек. Желтовато-серая в темную полоску, с кисточками на ушах.

– Да это же рысь! – ахнула Венуста.

– Видимо, один из прошлогодних котов Фразеста, – заинтересованно отозвался Сигизморий. – Его предыдущий прожект – помните, я рассказывал? Прижился, значит, в окрестностях, благополучно перезимовал…

– Дети, смотрите и запоминайте, это настоящий камышовый кот! – оглянувшись на детвору, пояснила Венуста, в ней взыграл инстинкт преподавателя.

Маленькие зрители загалдели, тыча пальцами в легендарного зверя. Энеля радостно затараторила:

– Котик-котик, Проклятый Страж, через себя перевернись, Хальнором оборотись, самого себя вспомни, три моих заветных желанья исполни!

Отметив с легким удивлением, что у ругардийских и вазебрийских детей поверья одни и те же, чародейка наставительным тоном возразила:

– Это не Хальнор, а обыкновенный дикий кот. Хальнор, как известно, находится в Лежеде, в зачарованном заповеднике. А это хищное животное, поэтому тянуть к нему руки не надо!

– Вот я тебя, ворюга, брось сардельки! – визгливым фальцетом выкрикнул Спарахлед, замахиваясь на хищное животное хворостиной. – Кому сказано, положь, не твое!

Рысь грациозно отпрыгнула, не выпуская волочащуюся по земле добычу, а ничейная псина, до этого смирно сидевшая в сторонке, с рычанием вскочила и тяпнула Фразеста за ляжку. После этого болотная кошка одним махом очутилась на спине у пса, и тот ринулся в открытую калитку. В толпе заулюлюкали.

– Во как чесанули, с дармовым-то угощеньем в зубах! – одобрительно заметил кто-то из зевак.

– Они потому что дружат, и собачка кисоньку защищает, – пропищала Амелина. – Сардельки они поровну поделят, будут в дороге питаться…

– Пока не догонят свой цирк, – добавила Энеля.

– Они его не пойдут догонять, их там били, и они оттуда убежали!

– Нет, с ними хорошо обращались, а они пошли погулять и заблудились! Почему ты такая?

– Это ты такая!

– Сама такая!

– Кабысдох поганый! – рявкнул Сапрахлед, потрясая хворостиной. – Налопался задарма, да еще пасть раззявил… Кто пустил сюда эту скотину? Кто оставил калитку нараспашку? Понабежали брюхо набить нашаромыжку…

С его желтых атласных панталон капала кровь, но он не обращал внимания на рану. В толпе началось брожение, кое-кто спешил спрятаться за чужими спинами – наверное, здешние слуги, с которых спросится за недосмотр.

– Идите-ка лучше домой, иначе вам достанется, – строго сказала Венуста, оглянувшись на Амелину с Энелей, и предложила Сигизморию: – Может быть, пойдем отсюда? Насколько я осведомлена, есть особый зов, который снаппы не смогут проигнорировать.

– Проще простого, – подмигнул светловолосый чародей.

Он издал негромкий свист, и тотчас из дверей сарая выскочило с полдюжины изящных созданий с пушистой бурой шерсткой, вертких, словно струящихся над землей.

– За мной, – приказал им Сигизморий. – Позвольте откланяться, господин Сапрахлед.

Тот буркнул что-то нелюбезное и захромал к сараю, с кровожадным выражением на раскрасневшейся курносой физиономии.

– Что за чудная парочка эти пес и кот, – светски произнесла Венуста, когда вышли на дорожку и направились обратно к имению мага. – Чьи это звери?

– Я их раньше не видел. Наверное, и в самом деле цирковые. Рысь, думаю, из разгромленного Сапрахледова зверинца, какие-нибудь бродячие артисты подобрали и выучили для потехи. Даже вон с собакой сдружилась… Жалко, удрали, я бы взял их к себе. Вы на моих красавцев полюбуйтесь!

На солнце наползло кисейное облако, ветер шуршал листвой. Никаких признаков просочившегося Хаоса в окружающей природе не наблюдалось.

Снаппы шныряли вокруг, гонялись друг за дружкой, кося на людей блестящими глазами-бусинами. Сигизморий рассказывал об их повадках, а Венуста, слушая, попутно думала о том, что отправится в Ибдару завтра же, не откладывая, и помоги ей Тавше всех там найти живыми.


Раздолье молочая, брызжущего на сломе едким белым соком. Сверкающие оборки по берегам соленых озер. Высохшая земля, вдоль, поперек и вглубь источенная ходами насекомой мелюзги. Крысы-пустынницы, мелькающие рыжими и серыми комочками – не поймешь, взаправду что-то юркнуло или померещилось. Кучи драконьих костей – а может, и не драконьих, непонятно чьих: сквозистая беседка из пожелтелых ребер, отполированные ветром и солнцем позвонки величиной с табурет. Среди необитаемых просторов дважды попадались невинные с виду глинобитные хижины, но Гаян и Рен туда ни ногой. Не вчера утром родились. В таком домике можно уснуть и потом проснуться через сотню лет, причем это в лучшем случае, а в худшем – весь набор вообразимых и невообразимых неприятностей. Солнце палило, как и ожидалось от южного солнца.

У них был запас воды в бурдюках, изюм, черствые лепешки и вяленое мясо. К бегству подготовились заранее, хотя Гаян и не ожидал, что придется удирать с таким переполохом.

– Я же тебе говорил, Живодера не убить. Другое дело, запихнуть его куда-нибудь, как в могилу, чтобы не вылез…

– Попробовать стоило, хоть бы ради того, чтобы эта дрянь почувствовала на себе то, что делает с другими. И заодно пусть Лорма считает, что мы рванули оттуда из-за Гонбера: это понятно и не вызывает дополнительных размышлений.

– Так ты все спланировала заранее?

– Импровизировала. Нужен был убедительный повод для срочного исчезновения, и мне до жути хотелось вломить принцессиному ублюдку, насколько получится. В общем, приятное с полезным.

Вот о любви он начал напрасно. Не по пятнадцать же им лет, и даже не по двадцать пять, в конце-то концов. Между тридцатью и сорока – возраст, когда большинство людей остепеняется, состоит в супружестве и все такое прочее, а они – двое бродяг, и одна вполне довольна своей жизнью, считает сложившееся положение вещей несказанной милостью Безглазого Вышивальщика, а другой просто не ропщет, давно уже разучился быть довольным или недовольным.

Ему бы и сейчас порадоваться подарку судьбы, не заикаясь о большем. Что еще нужно: ни одной неприятной личности на пару дней пути во все стороны, не болен, не бит, не ранен, запас еды и воды пока еще не закончился, рядом желанная женщина. Совсем как в ту светлую пору, когда они подались вдвоем в экзотический Саргаф. Рен с тех пор почти не изменилась, разве что талия чуть расплылась, черты лица стали тверже и обветренней, и шрамов добавилось, но это мелкие штрихи, которые не портят общего впечатления.

– Мы могли бы начать все сначала.

Зря он это сказал.

– Откуда – сначала? – спросила Рен, валявшаяся бок о бок с ним на расстеленном одеяле. – И что начинать?

– Вернуться к нашим прежним отношениям.

– А мы что делаем?

– Спим, как будто встретились случайно и через день разбежимся в разные стороны. Во всех смыслах спим… Если ты будешь со мной, я смогу начать новую жизнь.

– А без меня? – помолчав, поинтересовалась Рен.

– Что, я не понял…

– Без меня эту самую новую жизнь начать слабо?

– Для этого нужно, чтобы рядом была любимая женщина.

– Ну и напрасно.

Ему показалось, она хотела сказать «ну и дурак», но все-таки передумала.

– Почему, Рен?

– Сначала ты был влюблен в Лорму и не видел из-за этого многих очевидных вещей. Потом у тебя появилась я, которая, правда, вовремя ушла. Потом актриса, из-за которой ты застрял на Ивархо. Ты, конечно, принц, и тебе никак без прекрасной принцессы, но каждая твоя любовь – это сплошная зависимость.

– Меня постарались сделать таким, никуда не денешься. Лорма и постаралась.

– И что дальше? Из меня тоже старались сделать то, что им было нужно, а не то, чем хотела стать я. Все равно вышло по-моему.

– Для меня на первом месте любовь, а для тебя – твоя независимость.

– Можно любить другого и не отказываться от себя. Хотя, ты ведь на самом деле не отказываешься. Влюбленный, ты готов на все и в то же время пытаешься переделать предмет любви в соответствии со своими представлениями, а когда это не получается и отношения рвутся, превращаешься в ходячую тень. До следующего такого же раза.

Хорошо хоть, не обозвала вислухом. Когда она все это высказала, Гаян первым делом подумал о вислухах. Есть такая разновидность нечисти – духи, которые летают и высматривают, к кому бы прилепиться, на ком бы повиснуть. Пока они странствуют, они безвредны, а проявлять себя начинают, заполучив «носителя». Человека, одержимого вислухом, без причины грызет тоска, иногда он вытворяет странные вещи, которым после сам удивляется. Впрочем, от этой мелкой погани надежно защищают простенькие амулеты, к тому же изгнать ее возьмется за божескую плату любая ведьма. Лекари йефтянской школы утверждают, что точно таким образом ведут себя мельчайшие животные, не видимые невооруженным глазом, которые являются истинной причиной многих болезней. Зараза, иначе говоря.

Они до вечера не разговаривали. У Гаяна отшибло желание «начинать сначала», а Ренарна помалкивала то ли из своеобразного чувства такта, то ли вообще думала о другом, кто ее разберет.

Когда раскаленное небо немного остыло и маняще порозовело, остановились на ночлег. Они всегда останавливались загодя, чтобы Рен хватило времени для создания защитного круга.

Магической силы в ней кот наплакал. Даже удивительно, что ее в свое время взяли в Школу Магов и продержали там целых четыре года. Скорее всего, перепутали пресловутый потенциал и неординарную, но ничуть не волшебную силу воли – вот этого у нее всегда было в избытке. Ее воля как таран, который бьет в крепостные ворота и с тем же успехом эти ворота выносит… Кстати, почему Гаяна все время тянет на властных женщин? Тоже из-за ее высочества Лормы?

Того, что наплакал кот, на самый простой круг худо-бедно хватало, но если Венуста создавала аналогичную защиту одним мановением мизинца, то Рен тратила на это бесову уйму времени. Гаян успел расседлать лошадей, прогуляться до блистающего в южной стороне озера и убедиться, что оно соленое на хрен, насобирать сухих веток для костра, а она все еще возилась.

– Где можно пройти?

Ренарна, сердитая и сосредоточенная, мотнула головой: там.

Пока круг не замкнут, ходить туда-сюда можно через незатронутый участок, а после завершения работы переступать черту нельзя, иначе волшба потеряет силу. В особенности волшба Рен, которая и так держится на честном слове. Настоящий маг может поставить защиту, не зависящую от посторонних воздействий, но настоящего мага у них нет, а эта морока все ж таки их выручала.

Под покровом ночи по спекшимся за день равнинам блуждали призраки до того причудливые, что Гаян не взялся бы описывать их словами. Однажды промчалась мимо с топотом и воем многоногая темная орда – то ли дикий гон, то ли ритуальные игрища, а наутро никаких следов не обнаружилось. Над гладью горьких озер при лунном свете танцевали соляницы – белесые змеи с гротескно вытянутыми, будто вылепленными из воска человеческими лицами, это зрелище выматывало душу, словно визгливый и надрывный скрипичный плач.

Вдобавок местные духи, всегда готовые напакостить людям в меру своего разумения: спутать волосы и лошадиные гривы, натравить на седельные сумки прожорливых насекомых. Здешние жители приносят им в жертву кур, кроликов и щенков, а Гаяну и Рен откупиться было нечем.

Лошади общипали всю траву, до какой смогли дотянуться. Воды почти не осталось, но завтра-послезавтра они должны выбраться к Ибде. Бывало и хуже. Несмотря на все мытарства и на зряшный утренний разговор, над головой янтарно-розовое небо, у горизонта изогнулись золотые лепестки облаков, и прямо из сияющего зенита что-то падает…

Гаян издал предупреждающий выкрик, показывая вверх. Рен прервала свое занятие, вскочила и, мигом оценив обстановку, метнулась за арбалетом.

Падало два предмета… Или то были два существа? Одно из них камнем летело вниз, а второе, хоть и бескрылое, обладало способностью к парению и отчаянно пыталось спасти своего спутника. Гаяну припомнились древние воздушные сражения, описанные в Свитках Тейзурга, и ладони вспотели. Только этого не хватало… Умеющий летать настиг первого, изловчился и подхватил, тормозя падение. Ага, демоны, кто еще это может быть?

Ну и парочка! И Рен, и Гаян, тоже успевший схватить арбалет, не стреляли по одной-единственной причине: уж больно нелепо эти двое выглядели. Расскажешь кому – не поверят.

Картинка: здоровенный грязновато-белый барбос, кудлатый, с понуро свисающими ушами и свалявшейся шерстью, стоит на задних лапах, кое-как балансируя, и держит – гм, на руках или опять же на лапах? – худого парня с запрокинутым бескровным лицом. Такое можно увидеть разве что с хорошего перепою или с какого-нибудь забористого дурманного снадобья, но чтоб на трезвую голову…

Пока очевидцы падения оторопело смотрели и соображали, что это значит, псоглавец жалобно взвизгнул, словно ему отдавили хвост, и хриплым человеческим голосом, зато на вполне приличном ругардийском, затараторил, перемежая фразы покаянными подвываниями:

– Нате его, люди, лечите! А я же не знал… Спасайте его, покуда еще живой! Я же не знал, что он не сможет в демона перекинуться, сперва-то все было путем, а после мы на ту сторону перескочили, а он не перекинулся, а надо было, а я не заметил, вот какая летняя жопа, а я же не знал! Как почуял, что дело неладно – сразу на эту сторону, а Врата Хиалы тут вона как высоко, а он еще давай падать, нет бы ему перекинуться и полететь! Я же не знал, что он больше летать не может… Пропадает мой хозяин, спасайте скорее, пока совсем не пропал, чего стоите?!

– Молчать! – рявкнула Рен, и собачьи излияния оборвались. – Гаян, расстели одеяло, живо.

Подросток лет четырнадцати-шестнадцати. И никакой не демон, до кончиков ногтей человек. Хвала богам, что не стали стрелять.

Его уложили на одеяло. Рен пощупала пульс, потом склонилась над мальчишкой и бесстыдно припала к его рту. То есть на первый взгляд кажется, что бесстыдно, а на самом деле таким способом можно удержать на этой стороне человека, у которого сердце останавливается и дыхание замирает – без всяких чар, просто отдавая ему собственное дыхание. Придумали это, говорят, кариштомские маги, и как раз для тех врачевателей, кто не обладает чародейной силой.

Оторвавшись, она снова потрогала тонкое запястье и удовлетворено кивнула: получилось. Резко выпрямилась, шагнула к седельным сумкам.

Пес-демон в течение всего этого времени болтал без остановки. Избавившись от своей живой (теперь уже безусловно живой) ноши, он упал на четвереньки и в таком виде стал похож на самого обыкновенного бездомного пса. Если бы еще и заткнулся! Слова из него так и сыпались:

– Спасите хозяина, а то худо будет, если он уйдет на ту сторону и потеряется. Уже терялся, да, только вот недавно вдруг нашелся и себя не помнит, и как меня звать тоже не помнит, а я бешеный, но смирный, я же не знал, что он на той стороне не перекинется, а он теперь вон какой лежит, лечите его, я же не хотел, я его столько ждал, что ж за такая летняя жопа распоследняя…

Жестокий пинок прервал эти стенания. Пес с визгом покатился кубарем.

– Ты, сучья бестолочь, – процедила Рен. – В следующий раз соображай, кого везешь, прежде чем в Хиалу лезть. Проваливай!

Наступила блаженная тишь, нарушаемая только фырканьем лошадей, быстрыми шорохами крыс-пустынниц да щелканьем хнололшу – насекомых величиной с кулак, как будто слепленных из древесных веточек, кусочков пуха и осколков слюдяных пластин.

Рен достала мешочек с целебными снадобьями и потрепанную записную книжку ин-кварто. Мальчишка дышал, но не шевелился и глаз не открывал. Должно быть, ученик мага, переоценивший свою крутизну и решивший в отсутствие учителя прокатиться на демоне. Бывает. И далеко не всегда хорошо кончается. Этому хотя бы демон попался не из зловредных, мог ведь утащить на ту сторону – и с концом.

Озабоченно поглядывая на юного мага, Рен листала замусоленную книжицу в расползающемся кожаном переплете. Найдя подходящий рецепт, нахмурилась.

– Нужная трава у нас есть, но для отвара надо вскипятить котелок воды. Тейзург побери этого тупого демона… Ты ведь ходил к озеру, что там?

– Соль.

– Тогда придется послать за водой эту песью образину. Пусть ищет, где хочет.

– Он же удрал.

– Да вон он, видишь?

Гаян оглянулся: из-за похожего на зеленую складчатую колонну молочайного дерева выглядывала виноватая собачья морда.

– Эй, ты, иди-ка сюда! – позвала Рен.

Пес-демон тотчас подбежал, глядя беспокойно и просительно. Похоже, он не держал зла за пинок.

– Надо приготовить для него целебный отвар, а воды у нас всего ничего. Вот котелок, берешь в зубы – и раздобудь где угодно чистой воды. Перед тем как черпать, попробуй на вкус, чтоб была не соленая и без какой-нибудь гадости. И постарайся обернуться поскорее. Все понял?

– Вода нужна, чтобы хозяина лечить? – уточнил пес.

– Да, как тебе уже объяснили.

– Я в этом краю не здешний, где тут хорошую воду сыщешь… Еще мотаться туда-сюда… А снег не сойдет? Вода же получается из снега! Снег всяко лучше воды, а?

– И куда ты за снегом отправишься, в Ящеровы горы? Не далековато будет?

– Снег – это мы в два счета, только потихонечку, чтоб меня тут не застукали и не турнули… Раз, два!..

Пес крутанулся на месте, словно ловил собственный хвост, и превратился в темноватое облако – оно всплыло на высоту человеческого роста, и оттуда повалили белые хлопья.

– Столько или еще? – донесся из облака хриплый голос.

– Хватит, – опомнилась Рен. – Хороший песик, молодец! Теперь мы его живо на ноги поставим…

Пока она разводила огонь, Гаян набил снегом бурдюки, а псоглавый демон, снова принявший заурядное собачье обличье, пристроился возле мальчишки-мага. Больше не было речи о том, чтобы он проваливал: такая собака дорогого стоит, с такой собакой можно всю Подлунную пустыню из конца в конец пройти!

Снег чистейший, вкуснее самого изысканного мороженого… Остатками Гаян умылся. Рен, подвесив над костром котелок, сделала то же самое и снова занялась кругом. К сумеркам защита была готова, стоянку окутывал густой чайно-лесной аромат заваренных трав. Крысы-пустынницы недоуменно принюхивались. Отвар остывал медленно, между тем у мальчишки начался жар, ему положили на лоб мокрую тряпку.

Неожиданно распахнулись глаза, темные и слишком большие на узком худом лице. Лихорадочный взгляд остановился на Ренарне.

– Это вы… – Голос напоминал шорох осенней листвы. – Я теперь все понял… Когда вам будет нужно, я стану мостом через бесконечность, и наплевать на этот хрустальный гроб…

– Какой еще мост?

Рен помешивала варево, но, когда парень заговорил, оторвалась от своего занятия.

– Серебряный, нематериальный… Это из высших метаморфоз.

Бредит или нет, но на вопросы отвечает.

– Только тебе высших метаморфоз не хватало после твоего горе-путешествия!

– Так будет надо… Если я не стану мостом через бесконечность, для всех нас получится хуже, даже для этого, который хотел меня убить и бросил нож. Я сейчас видел сон про другую вероятность – что будет, если я не стану… Там ничего хорошего. Это не здесь, не скоро, не на этой ветви миров…

– Ага, прекрасно. Руками и ногами пошевелить можешь?

– Ну да, могу…

– Болит что-нибудь?

– Вроде нет.

– А голова не болит?

– Не сильно.

– Тогда лежи спокойно. Мало того, что тебя за какими-то бесами понесло в Хиалу…

– Так тоже было надо. Я должен убить Гонбера.

– Еще один герой недоделанный… – пробормотала Рен почти с восхищением. – А давай ты сейчас выпьешь лекарство? Отварчик-то уже остыл… Гаян, приподними его!

После отвара мальчишка уснул. Дыхание постепенно выравнивалось.

– Жар спадает, – сообщила Рен, потрогав мокрый от испарины лоб, и укрыла пациента вторым одеялом.

Пес-демон благодарно взвизгнул, виляя хвостом.

Костер зачах и едва теплился, его скупо подкармливали ветками. Усыпанное звездным серебром небо, оглушительный стрекот ночных насекомых. Над далеким озером извивались и белесо мерцали соляницы, но их еле разглядишь, поэтому и впечатления никакого.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась Рен.

– Всяко кличут – и чокнутым, и безумным, и бешеным, и чтоб-ему-было-пусто… Кому как взбредет, тот так и обругает.

– Внушительные у тебя рекомендации. А имя свое назвать можешь?

– Забыл… Честно-честно, забыл. И он тоже забыл, как меня звать, хотя было у меня когда-то имя, точно ведь было… А как он потерялся, ум за разум заехал, и ничего доброго не осталось. Вы меня не гоните, вы меня ото всех спрячьте, чтоб я вместе с вами, при хозяине, только не на виду… Этак можно?

– Как же тебя спрячешь, такую орясину?

Высказывание было риторическое, однако пес-демон воспринял его, как руководство к действию: раз – и съежился. Гаян решил, что ему уже мерещится с усталости, но нет, псина и в самом деле уменьшилась до размеров комнатной собачки. Мохнатый комок, который можно посадить на вышитую подушку или к себе на колени, в самый раз поместится.

– А такого меня легче спрятать? – даже голос стал тоньше.

– Да! – согласилась Рен. – А звать тебя будем Пушок, пока свое настоящее имя не вспомнишь, согласен? Иди-ка сюда, я у тебя репьи выберу. Раз ты теперь Пушок, ты должен соответствовать…

Утром юный путешественник очнулся. Ему дали выпить остатки отвара, накормили похлебкой из сушеного мяса и только после этого приступили к расспросам.

Звали его Рис. Просто Рис, без родовых имен. И он не был учеником мага. Да, кое-что из этой области знает, потому что проучился три года в эонхийской Школе, но его оттуда выставили ввиду отсутствия силы. Нет, он не сам по себе, ходит в подмастерьях у господина Тибора. Тот где-то здесь, в Ибдаре, и Рис должен поскорее его разыскать. Какое ремесло? Ну, можно сказать, они вроде бойцов, могли бы что-нибудь охранять…

– Охотники за головой Гонбера? – понимающе усмехнулась Рен.

Темные глаза испуганно блеснули из-под длинной нечесаной челки. После заминки мальчишка спросил:

– Откуда вы знаете?

– Ты вчера проболтался, когда в первый раз приходил в себя. Не пугайся, мы заодно. И Живодера я, кстати, уже убивала, не далее как несколько дней тому назад, с удовольствием поделюсь опытом. А этот откуда взялся? – она кивнула на Пушка.

– Попался по дороге и согласился меня подвезти. Он теперь моя собака. У него был хозяин, который потерялся, маг или шаман, и я похож на его хозяина, поэтому он сразу ко мне пристал. Госпожа Ренарна, вы что-нибудь знаете о городе Танцующих Огней?

– В первый раз слышу. Что за город такой?

– Где-то в заморских королевствах, – на этот раз глаза цвета пряной тропической ночи блеснули тоскливо, словно темные озера в ненастную погоду. – Наверное, я оттуда родом, потому что все это мне часто снится. Там повсюду дома, похожие на сонные хоромины, много волшебных зеркал и летающие кареты, а после наступления темноты в городе зажигают разноцветные фонари, которые ярче луны, одни висят на месте, другие танцуют над улицами… Вы тоже были в этих снах.

– Я о таком месте никогда не слышала и в заморских королевствах не бывала. Вот что, пока не нашелся твой Тибор, оставайся с нами, хорошо?

Рис благодарно улыбнулся и кивнул.

Одного они не учли: уменьшившийся в размерах Пушок на своих коротких лапках не поспевал за лошадьми, а когда ему предложили снова вырасти, наотрез отказался – прогонят его тогда из летних земель, не пожалеют, взашей прогонят, еще и взбучку зададут, и опять разлучат с хозяином. И летать ему сейчас по той же причине нельзя. Покамест он здесь, он должен быть обыкновенной собакой, тогда его не заметят, и все обойдется.

– Если б у нас была корзина, чтоб тебя туда посадить… – в раздумье произнесла Рен. – Гаян, ты ведь говорил, что на Ивархо подрабатывал плетением корзин. Осилишь?

– Нужны подходящие прутья.

– Смотри, по-моему, ибдарийцы используют вон тот кустарник!

Прутья нашлись, и на очередном привале Гаян не покладая рук плел корзинку для приблудного пса-демона.


Глава 5 Свитки Тейзурга | Пепел Марнейи | Глава 7 На краю Подлунной пустыни