home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 7

На краю Подлунной пустыни

Убить работорговца – доброе дело. Если боги и впрямь ведут счет дурным и праведным поступкам смертных, за Сей-Инлунаха и Сей-Вабусарха Тибору должно проститься по дюжине других смертей. Впрочем, не верил он в то, что небожители Сонхи и впрямь занимаются такими подсчетами. А если кто-то и занимается – это его личная прихоть, не оказывающая на мироустройство заметного влияния. Разве что Неподкупный Судья Когг настигнет и покарает злодея или Кадах Радеющий вознаградит подвернувшегося добротворца, но это капли в море. И все же, пусть справедливость – утешительный вымысел, расправа с двумя работорговцами оставила в душе у Тибора чувство удовлетворения, как будто на совесть вскопал огород или починил крышу.

После кончины Сей-Инлунаха и Сей-Вабусарха ему достались Хилати, Варфа и Закиль, каждая на свой лад прелесть. У Тибора давно уже не было женщины. Лучистые темные глаза несуществующей Лауты сеххи Натиби держали его и затягивали, словно пара колдовских водоворотов, но теперь, когда напоминание о Лауте рядом не маячило, он освободился от наваждения и наверстал упущенное.

Расписная глюза плыла по пятнистой изумрудной Ибде на юго-запад. В зеленой воде сияли тысячи маленьких солнц и покачивались зубастые ящеры, похожие на притопленные плавучие островки. По берегам тихими шелестящими ратями стояли тростники, желтели щетинистые холмы, лепились глинобитные деревушки. Над древесными кронами, опутанными гирляндами белых и пестрых цветов, покачивались на длинных шеях не то змеиные, не то оленьи головки, объедающие листву с верхушек. Птиц было столько, что в глазах рябило.

Оррада замаячила впереди кучей заплесневелых черепков. Ей было больше трех тысяч лет, и в течение последней тысячи она пребывала в упадке, так и не поднявшись после того, как на нее налетел разъяренный Пес Зимней Бури, беззаконно покинувший свои снежные пределы. При других обстоятельствах Унбарх смог бы отстроить и возродить свою столицу, но ему было не до того. Ему и поныне не до того. Желающих спросить с него за десять веков прозябания и без Дохрау найдется тьма-тьмущая.

Остатки древних дворцов и храмов обросли, точно птичьими гнездами, неряшливыми поздними постройками. Меж сохранившихся с легендарной поры колонн в три обхвата втиснулись благоухающие пряной южной кухней харчевни и истекающие дурманными дымками притоны. Под строгими каменными арками сохло на веревках застиранное тряпье, болтались вяленые рыбины и связки пахучих подгнивших плодов. К колоссальным стенам с вырезанными поверху речениями Унбарха присоседились крытые тростником лачуги, чьи владельцы сэкономили таким образом на кирпичах для задних стенок своих жилищ. Грязный, опасный, разнузданный город, опьяняющий до тяжелого похмелья и невесть где забытых штанов.

Глюзу Тибор отпустил, а когда перевозчики заикнулись о плате, доходчиво объяснил, что цена – их никчемные жизни, сверх того ни гроша не будет. Сами нарвались. Откажись они везти похитителей, и Рис никуда бы не делся.

Хилати, Варфа и Закиль смиренно просили, чтобы «благороднейший избавитель и покровитель» помог им пристроиться в какой-нибудь из оррадийских «домов пяти наслаждений». Под «пятью наслаждениями» подразумевались танцы, пение, музицирование, искусные ласковые беседы и любовные утехи. Мол, их все равно бы продали в такое заведение, а теперь, благодаря доблестному господину Тибору, они смогут поступить туда по контракту, как вольные куртизанки. Хапли все это перевел, бесстыдно ухмыляясь и печально моргая.

На обратном пути из квартала пяти наслаждений они с толмачом наткнулись на орущую толпу, которая осаждала притон, забрасывая подобранной с земли дрянью охранников возле дверей, застигнутых на улице посетителей и случайных прохожих. Тибор схлопотал по физиономии гнилым корнеплодом. Из ломаных комментариев Хапли стало ясно, что это унбархопоклонники, протестующие против существования притона на том самом месте, где Унбарх когда-то разбирал споры между горожанами. Фундамент со ступеньками до сих пор сохранился, остальное налепили позже. Оскорбление святыни.

Чего только не сыщешь в этом городе…

В переулках, суетливо оплетающих устремленные в небеса толстые колонны, смешалось и забродило множество запахов: перезревшие фрукты, вкрадчивые одуряющие курения, навоз, крепко заваренная канфа, моча, жареная рыба, травяная прель, прогорклое масло, гниющие потроха, внезапно наплывающие волны тяжелых и приторных благовоний.

Из-за поворота сверкнул навстречу ошеломляющий зеркальный водопад, и Тибор увидел там себя, Хапли, скорчившихся под стеной нищих, крылатого каменного барана на грязной тумбе, побитого и покорябанного, словно его со всех сторон обгрызли каменные мыши, змеистую улочку, уводящую куда-то в тень, – и все это плыло в пыльном золотом мареве.

Сонная хоромина, нерукотворное диво из перламутра и нездешне золотящихся зеркал, которые даже кузнечным молотом не разобьешь. Возле начала изогнутой лестницы торчит столбик с вырезанной из дерева кошачьей фигуркой под ветхим двускатным навесом, у подножия перепревшей грудой навалены вялые цветы.

– Господин, туда не ходить, – всполошился Хапли. – Там не можно, там злая лифта и железная зверь, захожих людей губят, нехорошо делают!

Ему не хотелось потерять доброго господина, который обращается с ним, как с вольнонаемным слугой, и не экономит на харчах.

– Идем отсюда, – позвал Тибор.

Подумалось о Рисе, который мог бы, наверное, зайти в эту хоромину, похожую на драгоценную морскую раковину, во сто крат увеличенную, и как ни в чем не бывало выйти обратно, и на сердце потяжелело.

Что такое для него Рис? Привязываться к людям Тибор разучился тогда же, когда научился убивать. В двенадцатилетнем возрасте.

Его родителей унес Грибной мор, насланный кем-то из зарубежных врагов герцога Эонхийского. Выжившего Тибора забрала к себе Елеса, материна двоюродная сестра. Она была не намного его старше, но считалась старой девой – с заячьей губой, рябая, терпеливая, жалостно белобрысая. В деревне над ней смеялись, а Тибору это не нравилось, так он прошел свою первую боевую школу.

Елесу он любил. Вначале как старшую, взявшую его под крыло, а под конец ему так и лезли в глаза, будто смущающее разум сладкое наваждение, большие мягкие груди под серым платьем со шнуровкой, ловкие движения округлых рук, изгиб от талии к плавно очерченным выпуклостям, гипнотически переливающимся при ходьбе. Заячья губа, как и все остальное, что находилось выше подбородка, для распаленного мальчишки не имело значения. Да он и раньше смотрел на ее непригожее лицо сквозь ласковый туман своей привязанности. Еще два-три года, и он бы задрал ей юбку, а Елеса, наверное, и не стала бы сопротивляться, но все закончилось иначе. Они угодили в рабство.

Отправились на ярмарку в Орюс, на обратном пути уселись в повозку к разъезжему торговцу-галантерейщику – благообразному мужичку, который добродушно любезничал с Елесой, называл Тибора «молодым человеком» и предложил подвезти таких достойных людей задаром, лишь бы не путешествовать в одиночку. Двое деревенских простаков ничего дурного не заподозрили, а добрый попутчик опоил их и продал.

Покупатель жил в крепкой усадьбе на отшибе, держал там мастерскую: мешки, дерюжные рукавицы, матерчатые башмаки на кожаной подошве. Пошивом всех этих нужных вещей занимались невольники. Четыре женщины, считая Елесу, двое смирных стариков, теперь еще и подросток. Их держали в подполье на цепях: ржавое кольцо на лодыжке соединено со скобой, вбитой в стенку. Имея в виду, что скобы можно расшатать, в дополнение к кандалам каждому из пленников ломали ногу. В холодном помещении, озаренном масляными лампами, стояла страшная вонь от общей бадьи с деревянным стульчаком и отсыревшей крышкой. Кормили жидкой овощной похлебкой с сухарями: не поработаешь – не поешь.

За те полгода, что Тибор провел в заточении, умерли двое, женщина и старик. Вместо них никого не взяли: спрос на дерюжные изделия упал, и в новых рабочих руках нужды пока не было.

Хозяин, похожий на угрюмого сыча, суровая хозяйка ему под стать, кто-то еще – не важно, сколько их. Сцепив зубы, чтобы не ныть от боли в сломанной голени, слушая животные подвывания Елесы и апатичные утешения старожилов, Тибор решил, что рано ли поздно ли убьет всех, кто ходит наверху по скрипучим половицам.

К тому времени, как сломанная кость срослась и боль утихла, он умудрился перепилить ножом для резки подошв одно из звеньев своей цепи. Все равно с кривой ногой далеко не убежишь, а хозяева осерчают, увещевали его остальные. Мальчишка отмалчивался. Он собирался не бежать, а убивать, и после будь что будет.

Тибор набросился на хозяина, когда тот в очередной раз спустился сменить бадью. Ударил ножом в живот, сбил с ног и треснул, взвывшего, мордой о грязный стульчак, выбив напоследок зубы. Услышав шум, спустилась вниз хозяйка с плеткой. Ее он тоже несколько раз ударил ножом, но не учел, дурень, того, что раненая женщина начнет метаться и сшибет со стены лампу.

В подполье начался пожар, а он не мог освободить остальных: оковы замыкались ключом, который хозяева каждый раз с собой вниз не носили, только если возникала надобнонял решение: всех убить, чтобы не пришлось им гореть заживо. За волосы – и по горлу, враз рассекая главную кровеносную жилку. Он действовал так же быстро и отчаянно, как во время драк с деревенскими ребятами, дразнившими Елесу. С той лишь разницей, что в деревне он никого не убивал.

Потом полез по скрипучей лестнице наверх, надсадно кашляя. Думал при этом не о спасении от огня, а о том, что в доме есть кто-то еще, до кого нужно добраться.

Уже после, когда все было позади, он уревелся до соплей, вспоминая Елесу, Эльжу, Нануту и Урсела, торопливо зарезанных в горящем подполье, а тогда ошалевшего от первой крови мальчишку охватило ликование, похожее на жестоко лупящий ледяной ливень: наконец-то он может не плакать от бессильной злости, а убивать своих мучителей!

Еще трое. Хворая девочка на лежанке, его ровесница. Парень постарше, с виду более крепкий, чем Тибор, но не сумевший дать отпор сорвавшемуся с цепи малолетнему невольнику. Нездорового вида человек в затрапезной рубахе, то ли батрак, то ли бедный родственник, спешивший по коридору с ведром воды на запах горелого. Этих он порешил без колебаний: раз уж своих не сумел спасти, никто отсюда не уйдет живым.

От деревянной усадьбы остался обугленный остов – почернелые столбы и уползающие в небо скорбные дымки. Местность вокруг была глухая, разбойничья: ощетинившиеся хмурыми елками косогоры, хоронящаяся среди них дорога, с одной стороны окоем вздыбился замшелыми серыми складками, с другой рассыпалась вдалеке деревня, из которой никто не примчался тушить пожар.

В деревню Тибор не пошел. Его там или повесят, как убийцу, или снова посадят на цепь, как дармового работника. А может, там и нет людей, одни демоны из Хиалы, которым захотелось изведать человеческой жизни, хозяйничают в заброшенных домах, притворяясь крестьянами, коровами и собаками – словно ярмарочные фигляры, изображающие с глумливыми ужимками купцов и монахов, аристократов и подзаборных пьянчужек, кокеток и стражников-мздоимцев. Если угодишь в их игры, сперва заморочат, потом растерзают.

Он захромал в другую сторону. Решил добраться до Орюса, куда они ездили осенью на ярмарку, или до другого города, как повезет. И никому не говорить, где был, что случилось: злые духи съели память, такое порой случается, об этом все знают.

Дорога тащилась мимо глинистых склонов и темных ельников к туманным оплывшим горам. Тибор ночевал на хвойной подстилке, дрожа от холода, жевал корешки да сырые грибы. Лишь бы не околеть, он ведь еще не убил того приветливого галантерейщика, который продал их с Елесой в рабство.

Однажды из чащи донесся плач. Пошел посмотреть. Тролльчонок попал в жуткий капканище, рассчитанный не на простого зверя. Причем ушастую сизую бестолочь поймало не за ногу, а за руку: приметил, что под слоем палой хвои что-то спрятано, и наступать туда не стал, зато присел рядом и давай разгребать, интересно же. Тибор, впрочем, поступил не умнее, когда сорвался на его скулеж.

Цепь тяжелого капкана была захлестнута вокруг столетней ели и заперта ржавым амбарным замком.

– Дай слово, что меня не слопаешь, если я тебе помогу, – потребовал Тибор.

Он к этому времени ослаб, скверно сросшаяся голень распухла и болела. Ему нужен был товарищ. На слово он никому больше не верил, но решил рискнуть.

Замок удалось отомкнуть ножом, провозившись полдня. Потом они с Тахгры выбрались на дорогу и насадили капкан оставшимся сбоку зазором на торчащий из земли камень, с трудом раздвигая проржавевшие челюсти. Тибор треснул сверху по страшному механизму булыжником. Тролльчонок визжал от боли, но сумел это вытерпеть и кое-как вытащил руку, раздирая в кровь чешую.

До гор, где находилась троллья деревня, тащились несколько дней. Мимо старых еловых перелесков, обросших седыми космами лишайника, мимо опутанного паутиной скрипучего сухостоя, где жили пауки размером с голубей, мимо рыжих откосов с выпирающими корнями – те иногда начинали вздрагивать и шевелиться, но у тролльчонка был амулет, которого хватало, чтобы это не пыталось их поймать. Объяснялись возгласами и жестами. Позже Тибор узнал, что Тахгры погнал вниз зуд прирожденного путешественника: взрослые кочуют по всему свету и приносят из странствий разные интересные вещи, а он должен сидеть вместе с сестрами, матерями и бабками? Раз его не берут, он пойдет бродяжить в одиночку, тогда и увидят, мал он еще или нет!

Тибор был, наверное, единственным человеком, побывавшим у троллей в женской деревне, куда не только чужакам – даже троллям мужского пола, вышедшим из нежного возраста, путь заказан. В ту пору мужское стойбище пустовало, все ушли в кочевье.

Морщинистая ведьма с дряблыми ушами-крылышками, словно сделанными из мятого серого шелка и в придачу украшенными дюжиной сережек из потемневшего серебра, дала Тибору выпить что-то солоновато-горькое, оглушающее, а после, завернув штанину, ощупала искалеченную голень – и сперва он услышал хруст, а через миг заорал от боли. Перед тем как провалиться в солоно-горький омут, успел подумать: «Предательство…»

После оказалось, что это было не предательство, а жест доброй воли: старуха сломала ему кривую кость, чтобы срастить заново, как надо. Она родилась еще до того, как Страж Мира обернулся камышовым котом, и о врачевании знала больше, чем иной знаменитый лекарь, хоть и не покидала своих гор, как это заведено у троллей-женщин.

Тибор ушел оттуда выздоровевшим, окрепшим, с амулетами и оружием, с переметной сумой, набитой вкусной снедью, с тяжелой горстью серебряных и медных монет в кармане. Вот только идти ему было некуда. Возвращаться в родную деревню не тянуло – не к кому, незачем. Ему было всего-то тринадцать лет, но душа уже успела стать безрадостной и черствой, как забытая горбушка хлеба, а в черных волосах появилась густая проседь. До Орюса добрался пешком, ни с кем не связываясь, а в городе, после бесцельного блуждания по улицам, завернул в храм Акетиса.

Он не собирался обращаться с вопросами к богу смерти и круговорота. Он в ту пору просто не сумел бы эти вопросы сформулировать. Один из жрецов сам подошел к нему, позвал во внутренний предел, завел разговор. Тибор был настороже, отвечал коротко и уклончиво, но этому жрецу, как он понял позже, и не требовались ответы вслух.

Ему предложили остаться работником при храмовом хозяйстве, за кров и кусок хлеба. Он согласился. Вскоре его отослали в монастырь Сорионхо, якобы для услужения при поехавшем туда священнике, а на самом деле в ученье. В Сорионхо готовили храмовых убийц, чьи услуги можно купить, обратившись к жрецам Акетиса.

Опять неволя, и отсюда не убежишь. Впрочем, Тибор не помышлял о побеге. Жестокая муштра в монастыре казалась раем земным по сравнению с тем подпольем. Еще и кормили досыта. Вдобавок наставники говорили, что в ремесле убийцы нет ничего дурного: смерть – это уход на ту сторону, чтобы после вернуться обратно в новом рождении; это всего лишь очередная перемена, а перемены не обязательно ведут к худшему; неизвестно, что ожидало бы в дальнейшем человека, чью жизнь ты прерываешь, и вполне может оказаться, что тем самым ты спасаешь его от более страшной доли. Душа Тибора, раненная тем, что он сотворил с Елесой, Эльжей, Нанутой и Урселом… ну, и с хозяйской больной девчонкой, остальные не в счет, остальные получили свое… цеплялась за эти наставления, даже когда он волчонком глядел на тех, кто вновь загнал его в ловушку.

В Сорионхо Тибор провел шесть лет, понемногу привык, стал примерным учеником и уже готовился к последним экзаменам, когда на монастырь напал герцог Эонхийский, что-то не поделивший с верховными жрецами бога смерти. То ли те не хотели отдавать ему какой-то древний меч, то ли убили не того человека, то ли все это вместе – так и не удалось выяснить подробности ни тогда, ни после. Монахи велели ученикам бежать через потайной ход и добираться до храма в Ливде, столице Йефта, а сами приняли бой. Монастырь пал, беглецов настигли, но троим-четверым самым отчаянным удалось прорваться, в том числе Тибору.

Ему тогда было без малого двадцать. В Йефт он не пошел, вместо этого отправился искать своего галантерейщика. Герцог в ту пору преследовал слуг Акетиса по всей Ругарде, но Тибор посвящения принять не успел, татуировками и магическими знаками отмечен не был, поэтому сыскарей мог не опасаться. Рослый и ловкий парень, наученный убивать любым оружием, а также без оного, в придачу образованный – в Сорионхо отроков знакомили с географией, историей, философией, изящной словесностью, основами врачевания, не говоря о письме и счете. Ему нужен был заработок, и он решил заняться тем, что умел делать лучше всего. Зря, что ли, потратил эти шесть лет? Нет, он приобрел профессию… которая не хуже любой другой, остановимся на этом.

Добренького галантерейщика Тибор выследил и, поиграв в кошки-мышки, прикончил. Потом подался в столицу, разыскал там трактирщика Гужду, двоюродного дядю по отцовской линии, через него вышел на своих первых заказчиков. Со жрецами решил больше не связываться. Время от времени делал щедрые подношения тому или другому храму Акетиса – расплата за учебу, он не хотел ходить в должниках ни у людей, ни у богов. Если храмовые служители пытались вызвать его на откровенность, мог тянуть до бесконечности что-нибудь вежливое и малосодержательное, пока собеседникам не надоедало.

Ему приходилось и путешествовать по Ругарде, и бывать в сопредельных странах. Однажды встретил банду троллей, один из которых бросился к нему с радостным ревом: «Тибор!» Это оказался Тахгры, тот самый, из капкана. Уже достаточно большой, чтобы его забрали из женской деревни и взяли в кочевье. С троллями Тибор сдружился, а позже еще и побратался, даже их язык понемногу выучил. Ему нравилось скитаться по свету в их компании. Зато людей он к себе не подпускал, люди слабы и ненадежны, привяжешься к человеку, а потом придется его добивать… Лучше жить без человеческих привязанностей.

Постепенно Тибор создал себе недурную репутацию, и лет семь-восемь тому назад ему впервые перепал заказ от ее высочества Лормы. Платила она хорошо и была очень красива, но эта красота оставляла его холодным, как вымороженные на полтора локтя вглубь лишайниковые равнины на севере Малны и Вазебры. Принцесса не будила в нем никаких эмоций, кроме единственного раза, когда заметила: «Гонбера невозможно не полюбить. Если посмотреть на него непредвзято, он хрупкий и трогательный, душевно одаренный… А когда он убивает, он близок людям вашего ремесла, не правда ли?»

Что касается двух первых посылок – бесы с тобой, Лорма, но от последней фразы ему сделалось тошно. Не «близок». Он, Тибор, всего лишь отправляет своих клиентов на ту сторону – короткая боль, и ты уже в Хиале, а Гонбер, сосредоточенно потрошащий живых людей, больше похож на семейку дерюжников, которые держали в подполье рабов и кормились за счет их мучений.

Возражать ее высочеству Тибор не стал. Промолчал, ибо сказанное к текущему делу не относилось.

Тоска, потихоньку точившая его душу, с тех пор обнаглела и перестала таиться. Если бы он смог убить «хрупкого и трогательного» Гонбера… Но это непросто, неудачных попыток не счесть.

А тут еще последний заказ от Лормы. Теперь-то Тибор с угрюмым чувством сознавал, что с самого начала увяз в самообмане. Увидев Риса, он сразу понял, что этого убивать не станет. Понимание пряталось в тайниках души, примерно там же, где обитала давняя тоска. Наваждение? Но ведь шаман определил, что чар на нем нет, да и колдовать Рис не умеет.

И если сейчас, очутившись без Риса в Орраде, он должен радоваться освобождению, то кто бы еще подсказал, от чего он освободился?


Путешествие по зыбким тропам Хиалы. Из мутной слоеной хмари вздымаются деревья – или то, что выглядит, как деревья, – на серых ветвях висят гроздями потерянные души, не знающие, куда им податься. Иногда в клубящейся мгле мелькают демоны, то крохотные, словно насекомые, то громадные – ноздря, как замшелая черная пещера, покрытый рябью блестящий глаз величиной с озеро.

Что бы там ни маячило, ни звало из-за кромок тропы, Венуста держала защиту и шла вперед. Одна. Тривигис все еще был слишком плох для путешествия на юг, а Сигизморий, вначале собиравшийся с ней за компанию, срочно отбыл на северо-запад Вазебры, где вылезла из глухомани какая-то опасная нежить. Умчался туда со всеми своими снаппами, отожравшимися на соседской дармовщине.

Светящаяся, как зеркало в воде, арка – переход на эту сторону. С небес хлынуло солнце, и Венуста зажмурилась.

Вокруг Врат Хиалы было безлюдно, лишь на зеленой реке виднелось несколько рыбацких лодок. Груды трупов исчезли, по вытоптанной земле чернели пятна кострищ. Пахло гниющей на солнцепеке тиной и гарью. Возле закопченной грязно-желтой стены Апшана печально корежились остатки погорелых домишек, но кое-где уже суетились костлявые смуглые работники – растаскивали завалы, месили в ямах глину на кирпичи.

Чужеземную волшебницу в Апшан не пустили, но она кое-как объяснилась на ломаном ибдарийском с начальником стражи, и тот, взяв золотую монету, послал мальчишку отнести письмо княжескому магу. Приготовившись к долгому ожиданию, Венуста извлекла из своей зачарованной кладовой стеганую подстилку, зонтик и бутыль с подслащенной водой. Это наглядное доказательство ее могущества заставило местных держаться на расстоянии от одинокой красивой женщины, с ведьмами шутки плохи.

Принесли в богато разукрашенном паланкине первого мага Апшана, хрупкого старика с бородой, заплетенной в косицу, и пронзительными яркими глазами – словно луч света отражается в черном стекле. Он угостил коллегу чаем драгоценного сорта, с интересом выслушал последние новости, наговорил Венусте комплиментов, сравнивая ее с «волшебной вишней, чьи ветви вместо плодов отягощены изысканнейшим жемчугом», и под конец признался, что о Созидающем, остановившем герцога Эонхийского, ему ничего не ведомо. В Апшане есть все сокровища мира, но Созидающих нет. Это был кто-то пришлый, и он таился, не открывая свою истинную суть, среди постояльцев гостиниц за стеной княжества.

После церемонного прощания чародейка наняла лодку и отправилась искать остальных. Лиузама с Айваром скоро нашлись на одном из цветущих островов посреди Ибды. Хоть в этом повезло… Не обошлось без неприятностей: оказалось, что деревянный амулет Кевриса в суматохе потерялся. Лиум думала, что он у Венусты, а та считала, что он у Лиум.

– И как же мы нынче найдем Кеви, как я теперь-то самое главное для него сделаю… – запричитала Лиузама.

– Может быть, Рен удалось что-нибудь узнать, – сухо отозвалась Венуста, сгорая от досады.

Когда теряется нужная вещь, которую следует беречь как зеницу ока – это мерзость невообразимая, ибо частное проявление Хаоса. То, чего она терпеть не могла. Наверняка амулет выронили в спешке на постоялом дворе, и деревянная вещица, естественно, сгорела. За всем не уследишь, сколько ни старайся, и если кого-нибудь интересует мнение Венусты, сие есть подлость и мерзость.

Осталось выяснить, где сейчас Рен с Гаяном. Это недолго, она специально на такой случай закляла парный талисман – одна половинка у нее, вторая у подруги, но из-за неувязки с амулетом Кевриса ее терзало до того жгучее раздражение, что она не смогла определить направление с первого раза.


«Созданы друг для друга» – так обычно говорят о влюбленных или супружеских парах. Иногда это звучит слащаво и претенциозно, иногда в самую точку: иначе не скажешь.

К Ренарне и Рису это выражение подходило на все сто. Они с первого же дня потянулись навстречу друг другу, захлестнулись, переплелись, как будто росли из одного корня.

Пушок, как это ни странно, нисколько не ревновал, хотя всем известно, что демоны ревнивы. То ли чокнутый волшебный пес был неправильным демоном, то ли вовсе не был, но он бурно радовался тому, что его хозяина любят, и от избытка радости готов был на задних лапках перед Рен танцевать.

А Гаяна это задевало за живое. Они с Ренарной никогда не были так близки. И ладно бы это вспышка животной страсти к подвернувшейся привлекательной особи мужского пола, такое за ней время от времени водилось. Нет ведь, совсем не то… Худющий большеглазый подросток с копной нечесаных волос абсолютно не в ее вкусе. Рис, в свою очередь, тоже не походил на ошалевшего от первой любви юнца, для которого главное – поскорее овладеть дамой, а дальше хоть луна с небес упади.

Их души словно прорастали навстречу друг другу сквозь телесные оболочки, и было, в общем-то, не важно, переспят они или нет. Можно подумать, они и впрямь из одного города, из неведомого заокеанского королевства, и нежданно-негаданно встретились на чужбине, в страшной дали от дома. Но Гаян-то знал, что Рен родилась в Набужде и за океанами никогда не бывала – ни за Жемчужным, ни за Пурпурным, ни за Полуденным.

Их выгнали из одного и того же учебного заведения, по одной и той же причине, хотя и в разное время. Подобные вещи сближают, но не до такой же степени.

Не сказать, чтобы Гаян люто мучился от ревности, но рядом с ними он вдруг с неожиданной остротой ощутил свое одиночество. Впору самому над собой смеяться. Впрочем, ему было не смешно, а грустно и не по-взрослому завидно.

Устроившись в стороне, он с приглушенным щемящим чувством собственной непричастности слушал их разговор, долетавший обрывками. До заката еще далеко, спешить некуда. Сегодня наконец-то вышли к Ибде. Жилья не видно, стена тростника с растрепанными буро-фиолетовыми метелками, желтая песчаная отмель. Они искупались, выстирали одежду, напоили и вымыли лошадей и решили сделать передышку.

Разговор Рен и Риса ткался, как гобелен. О городе Танцующих Огней, который Рис видел во сне, о том, что такое вероятности и как угадать среди них ту, что тебе нужна, о сновидениях, о времени, о бесконечности… От их речей Гаян испытывал легкое головокружение, словно вошел в море и стоишь по горло в воде, и все вокруг сверкает бликами, качается, плывет, пытается тебя куда-то унести. Да, он этим двоим завидовал и в то же время думал: как хорошо, что хотя бы кто-то в мире Сонхи может сидеть рядышком и вести такие беседы. Пока это возможно, еще ничего не потеряно.

Потом они свернули на Гонбера. Рен уже во второй раз в подробностях рассказала, как убивала Живодера в той ибдарийской деревушке, а толку-то с ее стараний, если ни железо, ни огонь его не берут.

– Он выжил, – подтвердил Рис. – Я чувствую. Но я все-таки убью его с концом.

– Интересно, как?

– Надо, чтобы мне помогла одна чародейка из Ругарды, тогда получится. Та самая вероятность, которая ведет к победе. Жалко, что до меня это раньше не дошло. Не знаю, как ее зовут и как она выглядит… А Тибор, мой учитель, знает. Я был под искажающими чарами, и мы ее случайно встретили.

– Где сейчас твой Тибор, сможешь определить?

– Там, – Рис махнул рукой, показывая направление.

– Хм, как раз оттуда мы и пришли. Обратный бросок через эту унбархову сушь делать не будем, двинемся вдоль реки. Что пригорюнился?

– Я люблю вас.

– Я тебя тоже, – Рен обняла его за угловатые плечи. Толстая черная коса длиной в две трети локтя, перемотанная кожаным ремешком, и рядом неухоженная масса темных волос с отдельными выгоревшими прядями. – Киснуть-то с чего?

– Это ненадолго. Скоро нас унесет в разные стороны.

– Чему быть, тому быть. Может, когда-нибудь потом опять найдем друг друга, да пребудет с нами милость Двуликой Госпожи Вероятностей… Давай я стану тебе сестрой, а ты мне братом, хочешь?

– Назваными?

– Не просто. Побратаемся кровью, все будет по-настоящему. Выполним самый крутой обряд, какой я знаю, согласен?

– Ага.

Когда она взметнулась над травой и шагнула к сумкам, Гаян окликнул:

– Рен, так нельзя, это же мужской обряд!

– Можно, – Рен бросила на него из-под тигровой челки непримиримый, с усилившейся прозеленью, взгляд.

– Нам можно, – оглянувшись, добавил Рис, и за прядями волос, занавесившими его узкое лицо, мелькнула улыбка.

Гаян не мог их остановить. Его доводов не слушали. Оставалось только наблюдать, как они цедят в небольшую медную чашу, покрытую болотной пленкой патины, снеговую воду из бурдюка, режут себе запястья одним и тем же ножом, смешивают кровь и потом по очереди глотают этот варварский коктейль, через каждый глоток передавая друг другу посудину, а выбравшийся из корзины Пушок носится кругами, словно без него тут никак не обойтись.

Подумалось, что любовниками они теперь, скорее всего, не станут, но эта мысль не утешила. Это, если разобраться, несущественная частность, особенно когда речь идет о Рен, которая за приставания может прибить на месте, а может, наоборот, без долгих прелюдий распустить завязки на шароварах, по настроению. И при этом, что удивительно, ничего лишнего не проникает к ней в душу – остается снаружи и стекает, словно грязная вода с бронзовой статуи. Все это ей без разницы, она живет другим. И Рис, кажется, связан с тем редкостным и неназываемым, чем она живет на самом деле. Тут бессмысленно ревновать, тут речь о том, что в тебе или есть, или отсутствует. Гаян не мог вместе с Лормой умиляться Гонберу Живодеру, не мог вместе с Фианой Элжено, своей ивархийской пассией, обожать театр, и пути неминуемо разошлись. И здесь то же самое. Внутренняя родина Риса и Ренарны манила его своим мерцанием, и все же он смотрел на нее издалека, через хребты, буераки, туманы. Даже не разберешь, что там такое, но хотелось верить, что когда-нибудь он увидит это вблизи.

– Теперь ты мой брат, – подмигнула мальчишке Рен.

– Сестрица хозяина! – Пушок, прекратив нарезать круги, подскочил и лизнул ей руку. – Не один теперь мой хозяин, старшая сестрица у него есть, всяко лучше, чем сплошная кошачья родня, а когда хозяин выздоровеет и вспомнит, как меня всамделе зовут, ко мне здравый ум вернется, и заживем мы, как встарь, и так хорошо будем жить-поживать, так моим братцам-паршивцам наваляем, соли на хвосты насыплем… У меня ведь тоже есть братцы, только о том и помышляют, как бы мне трепку задать! Ну, теперь-то, при хозяине, поглядим, кто кому задаст трепку… Тш-ш-ш, не надо про них, а то еще кто услышит, собака лает – ветер носит, повсюду носит, а я уже замолчал…

И он опять нырнул в сплетенную Гаяном корзину.

– У меня раньше не было братьев, только две старших сестры, – сообщила Рен, задумчиво вертя мокрую изнутри чашу. – Обе вышли замуж, Лиланха в Набужде, Анцела в Опанде. Вроде бы у меня должна быть куча племянников. Никогда не бывала у них в гостях – подозреваю, что на порог не пустят. Еще мне однажды нагадали, что я стану сестрой бога. Знаешь, так называют покалеченных монашек Семанха Безногого. Лучше сразу в Хиалу, чем жить, как они.

– Я не отдам свою сестру никакому Семанху, – блеснув темными глазищами, заявил Рис. – Просто отвергните эту вероятность, безоговорочно и абсолютно.

– Давай-ка на «ты», братец, – потребовала Рен. – Зря мы, что ли, кровь пили?

– Мой хозяин круче Семанха! – гордо тявкнул из корзины Пушок.

Гаян, которому стало весьма не по себе, поскорее сотворил отводящий знак. С облегчением заметил, что Ренарна и мальчишка последовали его примеру. Незачем обижать Безногого бога, даже если не хочешь ему служить. С сумасшедшей собаки какой спрос, а люди – другое дело.

– Больше не надо так говорить, ладно? – дружелюбным тоном попросил Рис.

– Как велишь, хозяин.

С той стороны, откуда они приехали, небо наливалось оранжевым золотом, тянулись длинные пальцы теней от молочайных деревьев. Гаян волосками на коже ощущал близость перемен.


Оррада, некогда благочестивый град Унбарха, смахивала на обмелевший закисший пруд вблизи родной деревни Тибора. В вонючей воде, скрытой под вуалью ряски, летом кишели пиявки, улитки, тритоны, странного вида мелюзга, которую, несмотря на малые размеры, было боязно брать в руки. Считалось, что пруд порчен колдовством, но деревенская ребятня все равно бегала туда с самодельными сачками – страшновато и интересно, так и манит, как все запретное.

Те забытые ощущения всколыхнулись, когда Тибор погрузился в трясину мутной, загадочной и опасной Оррады. Его здесь не знали, и он позволил себе двухдневный загул. Словил кишечную заразу, от которой спас только отвар янтарного корня и полевого желчевика, горький до судорог. Обнаружил, что люди и демоны в этом клятом городе охотно меняются местами, и в первый момент не всегда определишь, с кем имеешь дело.

Однажды его окликнула с порога девушка на одной из бессчетных узких улочек. Ее лачуга не отличалась от соседних: побуревшая тростниковая крыша, в оконных проемах грязные занавески с нашитыми вкривь и вкось птичьими перьями – должно быть, обереги, стены в засохших корках плесени, которая повсюду расползается в сезон дождей, а под палящим солнцем спекается в белесый панцирь. Тибор читал, что во времена Унбарха тех горожан, кто проявлял леность и не чистил стены своих жилищ, подвергали позорному наказанию на площадях.

Босая тоненькая девушка в рваных шароварах и цветастом платье до колен была не первой из тех, кто пытался привлечь внимание хорошо одетого чужестранца, но мимо этой Тибор пройти не смог. Чересчур бледная для ибдарийки кожа, узкое личико, слегка впалые щеки и большие темные глаза – последнее тут не редкость, но в сочетании со всем остальным заставило его замедлить шаги и прилипнуть к ней взглядом. По спине поползли щекочущие мурашки.

Она что-то пропела по-своему, приглашающее улыбаясь. Тибор и сопровождавший его Хапли следом за ней вошли в дом. Несвежие потемки, битая утварь, вонь. Пахло скорее разлагающейся мертвечиной, чем неряшливым человеческим жильем. Этот неуместный запах заставил Тибора насторожиться и податься назад, а лицо повернувшейся к нему шлюхи еще больше побелело, окостенело, яркие цветы на платье ожили, выпустили трепещущие отростки, изо рта полез чешуйчатый язык, похожий на мокрую змею.

Одурь, наведенная гримасами и гамом жаркого чужого города, мигом слетела с Тибора. Он отпрянул, выхватил из удобно вшитого потайного кармана нож – не тот, что для людей, а изготовленный из драконьей кости и заклятый Мунсырехом, с рунами на клинке – и сперва отсек длинный змеящийся язык, потом одним быстрым росчерком вывел в воздухе между собой и демоницей винбтаргх – знак прозрения. Серебристый символ вспыхнул всего на миг, чтобы тут же угаснуть. Тибор успел сквозь него увидеть багровое сердце атакующей твари. Ниже пояса, во чреве – туда и ударил. В последний момент его руку оплели радужные отростки разбросанных по платью цветов, кисть начала неметь, но после того как противница с хрипом осела на пыльные циновки, щупальца разжались и снова превратились в набивной рисунок на замызганном ситце.

Хапли сидел на полу и визжал без остановки, сипло и негромко. Тибор испугался, что нет у него больше толмача, незаменимый помощник рехнулся от ужаса, но когда вздернул его за шиворот и влепил пощечину, тот пришел в себя.

– Демон это, господин, – обморочно промямлил Хапли. – Женщиной притворился, нас обманул, нехорошо сделал…

Сбежавшая улыбка вернулась на его несчастное лицо часа через полтора, а занемелая рука Тибора обрела прежнюю чувствительность только на следующий день. И долго тлела глупая досада: ну почему она оказалась ненастоящей… Если б он только успел ее отыметь… Впрочем, он понимал, что упырица, видимо, уловила, на чем его можно поймать, и всего-навсего подстроилась под его желания, для другого прохожего она приняла бы иной облик.

Потом случилось наоборот, на них напали в сумерках двое умельцев, смастеривших себе из ящеровой кожи и конского волоса маски демонов, перемазанные кровью для пущего правдоподобия. Тибор напрасно потратил время на рисование винбтаргха, схватившись первым делом за костяной нож, но после, увидев, с кем на этот раз столкнула его нелегкая, в считаные секунды одному из грабителей вонзил заклятое оружие в глазницу, второму голыми руками сломал хребет.

– Люди это, господин, – прокомментировал происшествие Хапли, с испуганной улыбкой наблюдая, как он вытирает отполированный тускло-белый клинок о тунику затихшего лицедея. – Демонами притворились, нас обманули, нехорошо сделали!

Из сплетен, собранных толмачом по харчевням и постоялым дворам, Тибор узнал, что герцог и Лорма со своим войском добрались до Заффаги, нищей страны в преддверии Подлунной пустыни, и пока не двигаются дальше. Логично. Если они отправились к Унбарху, сперва надо навести мосты. Палач Стража Сонхийского хоть и загнан в свою подземную цитадель, хоть и не смеет ее покинуть, опасаясь главным образом мести Псов Бурь, в то же время вполне успешно держит оборону от желающих поквитаться. Все ж таки древний маг, один из сильнейших. Просто так дойти до его убежища нельзя – не дойдешь. Особенно если вспомнить, что герцог Эонхийский был когда-то его учеником, постиг многие тайны и вероломно сбежал обратно в Ругарду. Вряд ли Унбарх его простил. Бегство способных учеников – это, должно быть, больное место Унбарха! Поэтому вначале дипломатическая переписка, а потом уже непосредственно визит.

Мысль, не схвачен ли Рис прислужниками Лормы, появилась как одно из предположений, потом все чаще и чаще лезла в голову, а под конец и вовсе не давала Тибору покоя. Но спешить некуда: во-первых, пока шаман не поправился, все равно ничего не узнаешь, во-вторых, если эта догадка верна, Риса уже нет среди живых – Лорме ведь нужно, чтобы он сгинул.

Мунсырех дни и ночи напролет спал в комнате с плотно занавешенными окнами, просыпаясь только для того, чтобы выпить порцию загодя наваренного зелья. Тролли дежурили возле него по двое, остальные слонялись по городу, беря пример с Тибора.

Шаман вышел из спячки на исходе невесть какого дня и сразу потребовал побольше еды. Тибор в это время бродил по Орраде вместе с Хапли, а вернувшись на постоялый двор, с порога услышал низкий рокочущий голос Мунсыреха.

Мелькнула дурацкая мысль: теперь все будет в порядке. Хотя разве в Сонхи что-то бывает в порядке? Он ведь прекрасно знал, что нет.

– Тибор, я ворожил на Риса, – не дожидаясь вопросов, сообщил шаман. – Он живой, в той стороне, где всходит солнце. Что скажешь, пойдем его искать?

– Пойдем, – решил Тибор, воспрянув, хотя чему тут радоваться – возвращению в западню? У него был выбор, искать Риса или нет, и он, как зачарованный, сразу сказал «да», хотя кто его заставлял?

Отправились на другое утро. Тибор купил на базаре пару недурных лошадок себе и Хапли, Мунсырех призвал своего скакуна, остальная команда – на четырех, с навьюченными на спины мешками. При выезде из города от их кавалькады все шарахались. Ибда петляла, они рванули напрямую, срезая путь, но не уходя далеко от воды. Что касается поиска, тут шаманы-тролли умеют такое, что не каждому магу человеческой расы по плечу. Мунсырех ворожил утром, в полдень и вечером, корректируя направление.

Очередной обеденный привал среди мясистых зеленых страшилищ, которые в этих краях считаются деревьями, неподалеку от кучи громадных изжелта-белых костей, обглоданных Забагдой, вылизанных ветрами и дождями, облитых солнечной глазурью, до того старых, что их уже и останками не назовешь – просто часть пейзажа, постепенно, на черепаший шажок в год, уходящая в землю.

Тролли еще не успели приступить к походной трапезе, когда их уши, похожие на крылья летучих мышей, увешанные блестящими и бренчащими сережками, чутко навострились.

– Мясо! – обрадованно выпалил один из младших. – К нам скачет!

Скоро и Тибор услышал пока еще отдаленный шум.

– Три лошади, три быка или три козы, – навскидку определил Онгтарб. – Свежая еда, это хорошо.

– А что, если это три всадника? – хмыкнул Тибор.

К огорчению остальных, он попал в точку: всадники. Заметили троллей, но назад не повернули, направились прямо к ним.

– Стоять! – рявкнул Мунсырех, когда молодые уже готовы были сорваться с места. – Охоты не будет. Там Рис. Он тоже искал нас и шел навстречу.

Рис издали что-то кричал, размахивая тряпкой, чтобы не вздумали нападать. К седлу его низкорослой ибдарийской лошадки была приторочена большая корзина, из которой выглядывала собака. Он, что ли, щенком обзавелся?

«Будет у нас теперь два щенка, – с угрюмой ухмылкой подумал Тибор. – Та еще радость».

Двое его спутников сидели на ругардийских племенных лошадях. Загорелые и темноволосые, но не из местных. Статная женщина с тигровой челкой, в мужской одежде, с мечом за спиной. Тибор видел ее около Апшана и еще до этого немало всякого о ней слышал. А мужчина рядом – ее слуга, немой кажлык.

– Желаем здравствовать, господа тролли и господин Тибор, – произнес на безупречном ругардийском немой кажлык, натянув поводья.

– И вам того же, – прогудел в ответ Мунсырех, на фоне груды тысячелетних костей похожий на пузатого чешуйчатого идола.

Тибор заметил, что его взгляд из-под полуприкрытых век прикован не к Рису, не к знаменитой воительнице и не к ее приятелю, который, очевидно, вовсе не был немым кажлыком, а к корзине с вислоухой собачкой.

Все трое спешились. Рис подошел, готовый улыбнуться, но недобрый взгляд Тибора прихлопнул эту улыбку, словно удар ладони присевшую на подоконник бабочку.

– Какого беса ты потащился на глюзу с покойными работорговцами?

– Ну, они попросили помочь… Я не понял сразу, кто это… А они, что ли, уже покойные?

Не будь рядом толпы свидетелей, Тибор бы его попросту выпорол. Но балбесы-тролли засмеют – это раз, и вдобавок, если на глазах у женщины, парень сгорит со стыда – это два. Не стоит. Отвесил в треть силы оплеуху, все не так унизительно.

Злобное рычание, сбоку метнулось что-то белое, стремительное, зубастое. Он успел уклониться, наотмашь хлестнул по морде.

– Пушок, стой! – крикнул Рис. – Не надо!

Какой там, к Тейзургу, щенок – настоящий бойцовый пес, хоть и выглядит, как салонное недоразумение. Мальчишка поймал его, сгреб и прижал к себе, не пуская. Короткие лапки потешно молотили воздух, глаза свирепо горели.

– Нельзя, Пушок, это мой учитель! Я сам виноват, наделал глупостей. Не кидайся на него больше, ладно?

Кожа располосована, а чуть опоздай – клыки вспороли бы мякоть.

Пес возразил человеческим голосом, это отвлекло Тибора от изучения царапин:

– Если не велишь – не буду кидаться, а зачем тебе учитель, который дерется? Зачем он дерется-то, а? У тебя уже был один негодящий учитель, и ты в тот раз потерялся, а теперь еще этот тебя хлобыстнул, куда это годится, хозяин, я же говорю, где лето – ума нету, и чего нам тут делать, глянь вокруг, никакой красоты, сплошное лето, и еще всякий дерется! Ты хозяин, а он кто такой?

– Пушок, Тибору можно меня бить. Я у него учусь, это очень важно. Помолчи, пожалуйста, ладно?

– Гы, говорящая собака! – восторженно осклабился один из младших троллей.

Остальные тоже заулыбались до ушей, что с них взять.

Шаман молча покачал головой, подошел и накрыл своей заскорузлой ладонью руку Тибора, останавливая кровь.

– Надо найти ту волшебницу, про которую вы говорили, что я за ней ухаживал, когда был под чарами, – не выпуская свою шальную псину, сказал мальчишка. – Если она будет с нами, все получится. Она мне поможет, хотя не знаю, как.

– Это Венуста Лурлемот, известная в Эонхо чародейка, – процедил Тибор. – Как я слышал, она не занимается боевой магией. Посади собаку на привязь.

– Точнее, все она может, но не любит, – непринужденно вступила в разговор женщина с тигровой челкой. – Венуста сама нас найдет. Мы под Апшаном были вместе, она ушла оттуда Вратами Хиалы, но скоро должна вернуться, если уже не вернулась. Дело у нас там было свое, мы разыскиваем пропавшего родственника нашей заказчицы, Морской Госпожи. Боюсь, что в той мясорубке парень сгинул.

Белый стервец по кличке Пушок грустно тявкнул:

– Жалко, если кто-то теряется… Хозяин мой вот тоже потерялся, давнехонько это было, не помню когда, а я его ждал-ждал, искал-искал, плакал и выл, только нынче нашел!

– Не надо Пушка на привязь, – попросил Рис. – Он не будет ни на кого кидаться, я за него ручаюсь. Пушок, понял? Чтоб никого здесь больше не трогал!

Мунсырех, искоса взглянув на Тибора, шевельнул толстыми сизыми пальцами в условном жесте: соглашайся.

– Ладно, – сдался Тибор. – Но учти, еще раз цапнет – зашибу.

Царапины жгло, зато кровь больше не капала.

– Чашу мира выпьем, – окинув гостей долгим задумчивым взглядом, произнес шаман. – Сдается мне, дальше нам по пути. На тебе, госпожа, кровь Гонбера.

– Точно, – усмехнувшись, подтвердила Ренарна. – Я его убила основательно и добросовестно, после чего ошметки начали сползаться, срастаться и оживать.

– Это интересно, расскажите подробнее, – суховато предложил Тибор.

Она не заносилась и не выглядела стервозной мужененавистницей, но все же вызывала у него неприязнь, скорее инстинктивную, чем поддающуюся разумному обоснованию. Баба в штанах и с мечом – это неправильно. Баба не должна быть круче мужика. И ведь если бы те женщины, с которыми Тибор сидел на цепи в подполье у дерюжников, были вроде нее – всем скопом взбунтовались бы и разнесли это поганое логово на два счета, не пришлось бы тогда двенадцатилетнему сопляку резать своих из соображений милосердия. Он это понимал, а все равно не мог внутренне смириться с тем, что она такая, какая есть.

То, что придется взять их в долю, его не смущало: за успешную и окончательную расправу с Живодером по меньшей мере дюжина заинтересованных лиц, объявлявших о награде, отвалит столько, что все участники предприятия заживут по-королевски. Хватит на всех, не в этом дело. Но неужели эта женщина окажется круче Тибора? Он усмехнулся, словно бы на шаг отступив и взглянув на себя со стороны. Как говорил давным-давно один из учивших его монахов, любое проявление ограниченности – забор на твоем пути к совершенству, он помнил эти слова, и все же мы такие, какие есть, и у каждого свои собственные заборы.

Чашу с крепко заваренным травяным напитком передавали по кругу. Солнце садилось, заливая молочайную равнину жидким золотом. Когда обряд завершился, шаман отозвал Тибора в сторону и тихонько посоветовал:

– Послушай старого тролля, не дразни белую собаку. Это не собака.

– Что за тварь?

– Не знаю, Тибор. Истинная суть этого существа спрятана под покровом глупой болтовни и сумасшедшей сумятицы, но это, однако, не демон из Хиалы, я проверил. Мне сдается, его ни одна привязь не удержит. Давай спросим у Риса, где он обзавелся таким спутником.

– Его надо расспросить не только об этом.

Лезущие из засохшей земли чудовищные зеленые пальцы, кучи гигантских костей, похожие на руины прапрадедовских построек, висящие над душой неподвижные стервятники в золотой бездне. Теперь еще эта собака. И в довершение смутная тревога, скорее физическая, чем умственная, пронизывающая все тело – чем она вызвана, не определишь, но под ложечкой так и сосет.

Окликнули Риса. Тот встал, тонкий и лохматый на фоне вечереющего окоема, что-то сказал остальным. Улыбнулся.

– Расскажи, как ты удрал от работорговцев и куда после этого подевался, – потребовал Тибор, когда он подошел, щурясь на закат.

Живой ведь, паршивец, если бы что в этом смысле не так, шаман бы почуял, а на душе щемит, словно его уже нет и перед тобой стоит призрак, явившийся из Хиалы попрощаться. От нахлынувших чувств захотелось еще раз ему врезать.

– Не могу, – он слегка нахмурился под своей выгоревшей волосяной вуалью. – В общем… со мной иногда что-то случается, и после этого я ничего не могу вспомнить. Не знаю, кем я в это время становлюсь и что делаю. На меня накатило, когда я лежал связанный на берегу, а очнулся в другом месте, уже без веревок. Не помню, что было в этом промежутке. Потом встретил Ренарну и Гаяна, они решили мне помочь, и мы поехали вам навстречу. Я чувствовал, где вы находитесь. Вот и все.

Взгляд настороженный. Смотрит не на Тибора – на шамана.

– Ты не оборотень, не упырь, и демонической крови в тебе нет, – Мунсырех успокаивающе накрыл его острое плечо своей сизой лапищей. – Я проверял это верными способами, еще когда ты попал к нам в плен в Эонхо. Волшебство в тебе есть, непонятное, но не злое. Насчет Венусты Лурлемот ты уверен?

– Ага, – Рис решительно тряхнул спутанными патлами.

– А кабысдоха этого где взял? – поинтересовался Тибор.

– Он был около меня, когда я пришел в себя. Он чей-то, у него раньше был хозяин – шаман или маг, и этого хозяина, как я понял, убили, а Пушок говорит, что он потерялся. Пушок немного не в себе и меня принимает за него – ну, как будто я и вправду тот маг, и я пытался ему объяснить, что это не я, а он не верит и все равно за мной увязался.

Рис излагал все это чуть слышным шепотом. Видно было, что приблудного пса, который и не пес вовсе, ему до глубины души жалко. И это – подмастерье наемного убийцы, боги милосердные и немилосердные… Сейчас, впрочем, интересней другое: мальчишка явно недоговаривает.

– Где ты его встретил?

– Далеко от того места, где причалила глюза.

– А точнее?

– К северу отсюда.

Вот так, врать не желаем, но и правды не скажем. Выбить подробности? Гм, Тибор сомневался в том, что из этого худосочного существа с бередящим душу взглядом можно что-то выбить.

Снова капитулировал:

– Где бы ты его ни подобрал, жратву для него добывай сам. Поупражняешься в стрельбе, тебе полезно.

– Его не надо кормить, – заверил повеселевший Рис. – Он ничего не ест и не пьет. Извините, что он бросился, больше такого не будет, он меня слушается.

Мальчишка вернулся к остальным, Мунсырех вперевалку пошел за ним. Тибор так и стоял в стороне, с приклеившейся к лицу презрительной усмешкой. Вот, значит, как: Риса можно побить только потому, что он это позволяет – принял отношения «учитель – ученик» со всеми вытекающими оплеухами. А если бы не позволил?

Тынаду достал из мешка свое банджо и начал наигрывать вечернюю мелодию, созвучную распустившему пионовые лепестки закату вполнеба. Нелепая коротконогая собачонка, покусавшая Тибора, уселась рядом и принялась подвывать ему в такт, к радости благодарных слушателей.


У Риса не шел из головы сон про ту вероятность, где он побоялся стать Мостом-через-Бесконечность, а потом выпил залпом светящуюся отраву для заправки разноцветных водяных ламп и умер в считаные секунды то ли от чудовищной боли, то ли оттого, что красивая переливчатая жидкость мигом выжгла ему внутренности. Он все продумал заранее, чтобы не успели спасти. Служба в городской страже, пусть и недолгая, чему только не научит.

А после, став призраком, он мучился уже не от боли, а от бездонной, как трясина, печали: все должно было быть иначе, и теперь из-за него ничего не изменится к лучшему. Ни для Ренарны, которая в этом сне была совсем юной и ошеломляюще красивой, красивее даже принцессы Лормы, ни для подавленного его уходом врага, который когда-то бросил и не добросил в него нож, зло сверкнувший на солнце, ни для многих-многих других… Потому что он все сделал не так, струсил, когда надо было метаморфировать в переброшенный через запредельные бездны мост из звездного серебра, и теперь не произойдет того, что могло бы произойти, выбери он правильную вероятность.

Этот сон Рис видел перед вторжением в Хиалу. Он тогда вышел из «наката» и обнаружил себя на опушке темного ельника. Впереди колосится изжелта-зеленое поле, дальше карабкается по склону деревушка, снега нет и в помине. Если посмотреть налево, стоят в траве сооруженные из трех бревен ворота, огороженные врытыми торчком замшелыми камнями – чтобы отбившаяся скотина не убрела вживую на тот свет. Соваться в Хиалу было боязно, и Рис предложил псу-демону чуть-чуть отдохнуть. Сам не заметил, как задремал, тут-то ему все это и приснилось. Вынырнув из вязкой жути сновидения, он вцепился в прохладные стебли травы, задыхаясь от застрявших в горле рыданий. Он живой, не призрак. Он не встретил своего убитого врага, от которого остался только взгляд и зеркальный блеск летящего ножа, не пил взахлеб «полезный в хозяйстве яд» из ярко раскрашенной бутылки, выхваченной у механического слуги, и город Танцующих Огней, в котором все это будто бы произошло, лежит далеко-далеко, за туманными морями, за десятью горизонтами.

– Пойдем, – окликнул он пса, кивнув на пустые ворота. – Чего тянуть…

Сон подтолкнул его к действию, показав, что бывает, когда не делаешь вовремя то, что нужно. Потом была шепчущая водянистая мгла Хиалы, потом он очнулся и увидел Рен – не такую, как в его снах, но все равно замечательную.

Об одном после пожалел: надо было сразу, еще возле ельника, спросить у Пушка, на кого он был похож во время путешествия. В голове у пса-демона гулял ветер, впечатления перемешивались, как уличный мусор, играли в чехарду, бесследно таяли, упустил момент – и уже ничего связного не добьешься, но вначале Рис об этом не знал. Сам он, как обычно, хоть убей, не запомнил того, что с ним было.

Несмотря на недовольство шамана и Тибора, он ушел в глухую оборону и увиливал от ответов, потому что чувствовал: Пушку и впрямь не поздоровится, если… Не понять, что там за «если», но говорить о Снежной стране под этим знойным небом нельзя, белому псу-демону здесь не место, да только его не прогонишь, не уйдет, а полез он сюда, увязавшись за Рисом – за «хозяином».

Поскольку он твердил, что память и разум к нему вернутся, если хозяин назовет его настоящим именем, Рис без конца перебирал собачьи клички и всякие другие имена и придумывал разную отсебятину – вдруг получится угадать наобум? – но толку не было. Впрочем, пес ведь сказал, что назвать его по имени должен хозяин. Тот самый сгинувший маг, который построил изо льда чудесный дворец, которому то ли его друг, то ли недруг оставил послание на древнем языке и в придачу опутанных кошмарами замороженных «злыдней», который, по словам Пушка, не боялся холода, запросто в кого угодно перекидывался и умел летать. Возможно, Рис, строя догадки, уже произносил вслух истинное имя снежного пса, но положительного результата не было, потому что на самом-то деле никакой он не хозяин. Истосковавшийся Пушок обознался и принял желаемое за действительное.

Зато тролли в нем души не чаяли. Пес болтал что ни попадя, они с энтузиазмом поддерживали беседу и несли в ответ такую же ахинею, задушевное получалось общение. Не принимали участие в этой безудержной трепотне только старшие, Онгтарб и Мунсырех. Шаман глядел на Пушка задумчиво, однако свои соображения держал при себе, а Рис остерегался задавать вопросы. Только что-нибудь спроси, сразу прицепятся выяснять – где побывал, да где подобрал эту собаку…

Они держали путь на юго-запад. В Заффагу. Риса подхлестывало ощущение, что нужно кровь из носу оказаться там как можно скорее, иначе он опоздает сделать то, что должен. Гонбера с его покровителями надо перехватить раньше, чем они успеют добраться до твердыни Унбарха, иначе выйдет, как в том сне: правильная вероятность уплывет, с вероятностями это бывает сплошь и рядом, и что-то важное необратимо ускользнет вместе с ней.

Шаман к его беспомощным путаным рассуждениям отнесся серьезно, и теперь они гнали вперед по иссушенным желтым равнинам, словно на хвосте у них висели все демоны Хиалы.


Молочайные равнины были не самым худшим в Сонхи местом. И пейзажи, как умели, радовали глаз, и живность водилась та, какую ожидаешь встретить в этом краю, и нежить к людям не лезла. Почти благодать, если не привередничать. Гаян это понял, когда добрались до Заффаги.

Окаменевшая полупустыня. Наметенный с юга песок хрустит на зубах. Попадаются выветренные, словно рваное кружево, скалы и побуревшие развалины в венцах ползучей колючки. Зверья и птиц не видно.

Маги, жившие тысячу лет назад, ополчились против Тейзурга не за просто так. Поводы были. То, что он натворил, не умещалось ни в какие рамки. Натворил в буквальном смысле, как Созидающий. Его выморочные твари выжили из Заффаги исконных обитателей – грызунов, ящериц, змей, неприхотливых диких коз – и теперь вовсю тут хозяйничали, наводя оторопь на случайно или нарочно забредших странников.

Первой жертвой стал один из троллей. Гаян слышал о том, что этот народ падок на зеркала, и когда за невысокой гребенчатой скалой бледным аквамарином блеснуло громадное, в человеческий рост, зеркало и Кирывду с обрадованным воплем к нему бросился, поначалу даже не удивился. Не иначе, его заморочило гипнотическое однообразие пейзажа, нагого и в любое время сумрачного, словно солнце светит сквозь темную вуаль.

Все разом закричали, Пушок зашелся в яростном лае, но до тролля не дошло, что надо остановиться. Он подскочил к зеркалу на двустворчатой деревянной тумбе – во времена Тейзурга в таких хранили благовония, притирания, туалетные принадлежности – дверцы с натужным скрипом распахнулись, и в добычу вцепились не то крабьи, не то паучьи лапы. Что-то суставчатое, тускло-желтое, как будто покрытое старым лаком, раздирало в клочья грубую троллью шкуру.

– Назад! – рявкнул шаман.

Дальше все звуки перекрыл истошный предсмертный рев пойманного Кирывду. Вероятно, эта пакость впрыснула ему яд. Мунсырех не сумел его спасти. Чудище тоже издохло: как только дух отлетел, плоть тролля начала каменеть, и тонкие голенастые лапы оказались замурованы внутри валуна, а зеркало под нажимом уткнувшейся в него каменной головы хрустнуло и пошло трещинами.

Тризну справили своеобразную: шаман жестоко избил всех троллей по очереди, за исключением вожака.

– Чтоб запомнили, дурни, пусть вам будет наука, – объяснил он, тяжело глядя на свою отметеленную команду.

На другой день погиб Хапли, толмач Тибора. Он был труслив, но осторожность его не спасла. Всего-то отошел по нужде за ближайший камень, и вдруг из ложбины в той стороне выпрыгнула кровать на четырех ножках, покрытая пегой щетинистой шкурой, словно застеленная рыжеватым одеялом. Поддав зазевавшемуся человеку под колени, кровать с упавшим на нее Хапли вприпрыжку помчалась прочь. Ему бы соскочить, а он, растерявшись, ухватился за единственную опору, какая была под руками. Хотя может быть и так, что он просто не смог освободиться.

Гаян, Рен и двое троллей бросились в погоню, но тварь не догнали. Нашли мертвое тело Хапли – изломанное, обескровленное, покрытое множеством крохотных ранок, как будто исколотое булавками.

После этого решили наплевать на условности и все время держаться кучей. Тролли и раньше не страдали стыдливостью, а люди подчинились необходимости. Неизвестно, смогли бы они, даже все вместе, дать отпор тварям Тейзурга, но хищная мебель предпочитала нападать на одиночек.

Не раз они видели стаи созданий, похожих на пляшущие стулья. Однажды миновали скалу, на верхушке которой торчал шкаф, увенчанный конским черепом, заунывно скрипевший, несмотря на безветренную погоду – словно сухое дерево, готовое переломиться. В его скрипе слышалась угроза, дремотная и тоскливая.

– Золотоглазый был великим чародеем, но он был чокнутым хуже нашей собаки, – вполголоса заметил Гаян после этого шкафа, не произнося вслух имени одиозного древнего мага и не забыв прикоснуться к амулету.

– Кто спорит, – хмыкнул ехавший рядом Тибор.

Защиту на ночь устанавливал Мунсырех. Рен сама призналась, что здесь она бы с этой задачей не справилась.

Когда Гаян побывал в Подлунной пустыне в прошлый раз, шайка охотников за удачей, к которой он прибился, обошла центральную область Заффаги стороной. Ехали по берегу Ибды, тем путем, каким двигалось ругардийское войско. Сокровищницу Тейзурга так и не нашли, хотя с ними было двое магов-авантюристов, уверявших, что древний клад у них в кармане. Скорее всего, те маги преследовали какие-то свои цели, используя сокровища как приманку для спутников, однако Гаян внакладе не остался. Посмотрел, как живут в краю вечного лета, увидел почернелые руины Марнейи, торчащие из песчаных волн, словно из печального неподвижного моря – то самое проклятое место, откуда по всему миру Сонхи побежали трещины, будто по стеклу от удара камнем. Но даже в Подлунной пустыне, где нашел свою погибель Страж Сонхийский, не водилось такой пакости, как в Заффаге, которую на протяжении многих веков делили и никак не могли поделить Унбарх с Тейзургом.

Победителем в этой войне можно считать Тейзурга. Унбарху после триумфа под Марнейей, обернувшегося сокрушительным поражением, пришлось забиться в нору, где он сидит и поныне, а его противник, наконец-то дорвавшись, заселил спорные земли кошмарной плотоядной мебелью. Люди сюда забредают редко, а в остальное время, интересно, кровати и зеркала поедают друг друга или соблюдают пост?

У Гаяна созрело предположение: пресловутая сокровищница спрятана не в пустыне, а где-то здесь, самое надежное для нее место. И те верные слуги Унбарха, которых Тейзург позже похитил, о чем упоминается в его свитках – маг, перехвативший предназначенный Хальнору «клинок жизни», и четверо палачей, истязавших пленника – тоже, вероятно, томятся в каком-нибудь здешнем подземном тайнике с зачарованным входом.

– Вполне может быть, – отозвался Тибор, когда он поделился этими соображениями.

– Только нам этого добра не надо, – угрюмо добавил шаман. – Не про нас оно. Пусть себе лежит, где до сих пор лежало, и ждет того, кто расколдует Камышового Кота, как завещал Золотоглазый. А кто сунется – пеняй на себя.

Младшие соплеменники принялись дружно ему поддакивать, после недавней взбучки они стали на диво рассудительными и послушными.

Небо над Заффагой, такое же знойное и блестящее, как над Ибдарой, заволакивала грязноватая дымка, не смягчавшая жару, но бросавшая на сердце зыбкую, потустороннюю тень тоски. Тоже колдовство.

Потом впереди замаячила зелень, и вначале казалось, что она, сколько ни едешь, не становится ближе, только дразнит и уплывает вдаль заодно с окоемом. Хвала всем богам, это был последний из здешних изворотов.

На прощание им попалось несколько человеческих и лошадиных скелетов, припудренных серой пылью. Наверное, те, у кого не хватило упрямства гнать и гнать к убегающему горизонту: или впали в уныние и прекратили эту гонку, или рехнулись от безысходности. Хорошо, что тролли – народ твердолобый и настырный, к тому же и Мунсырех, и Рис утверждали, что выбраться отсюда можно, надо только продолжать двигаться вперед, не обращая внимания на отсутствие перемен.

Гаян про себя подивился: Тейзург был зловреднейшей личностью – и поди ж ты, влюбился в существо, для которого доброта и самоотверженность были так же естественны, как для других здоровый эгоизм. Чего только на свете не бывает.

А те несчастные, чьи кости лежат в пограничной области – это, наверное, искатели легендарной сокровищницы, с чего бы иначе их сюда понесло. Тоже додумались, что она спрятана в Заффаге, но вместо золота нашли свою смерть, обычная история.

Дальше расстилались каменистые пустоши, оживленные причудливой малахитовой порослью и древесными стволами в ржавой шелухе засохших листьев, с султанами длинных перистых ветвей на макушках. Щебетала пернатая мелочь лимонной, бирюзовой, крапчато-серой окраски, в пыли валялись потускневшие клочья змеиной кожи и виднелись следы, оставленные не ножками ходячей мебели, а звериными лапами и козьими копытами.

В разведку по окрестностям отправился Онгтарб с двумя троллями. Пока они отсутствовали, остальные охотились и бездельничали, не уходя далеко от стоянки. Мало ли на кого здесь можно нарваться. Местные жители, скорее всего, остерегаются подходить к границам зачарованной страны, но бывают же любознательные оригиналы, не говоря о колдунах, чужеземных авантюристах или возможных герцогских шпионах. Повстречаться с магическим существом тоже хорошего мало. Вожак и его спутники ушли, с головы до пят обвешанные амулетами, оставшиеся старались держаться поближе к шаману.

Гаян опасался стычек, но обстановка в лагере была на диво мирная для такой гремучей компании.

Тролли точили лясы с чокнутым говорящим псом, который в любое время был не прочь поболтать. Послушать их – уши потихоньку превращались в увядшие лопухи. Не потому, что шел треп о неприличных вещах, хотя бывало и такое, а потому, что несли взахлеб околесицу.

Рис, когда Тибор не мучил его тренировками, сидел около Ренарны. Иногда с разговорами, иногда молча, и лица у этих двух жителей города Танцующих Огней так и светились. Гаян ревновал. Тибор со своей стороны, кажется, тоже.

Между собой Тибор и Рен общались скупо и сдержанно, с легким оттенком неприязни, словно запертая в одной клетке пара хищников, которые могли бы сцепиться насмерть, но решили не драться. Тибор, никаких сомнений, головорез, однако не хам и не насильник – со всеми, кроме представителей этих двух категорий, Рен так или иначе ладила. Сама по себе неприязнь не повод для сшибки, каждому мил не будешь. К счастью для окружающих, и тот, и другая придерживались этой точки зрения и не опускались до взаимных подначек.

Ему с Тибором тоже нечего было делить. Этот парень круче, ну и пусть себе. Гаян никогда не переживал из-за чужого превосходства.

Подумалось, что из него получился бы просто чудный для ближайшего окружения король: терпеливый, нелюбопытный, незаметный… К лучшему, пожалуй, что Ругардой правит не он – или, вернее, было бы к лучшему, когда бы не Гонбер Живодер. Зачем герцогу Эонхийскому и Лорме такая несусветная дрянь? Впрочем, Рис ведь обещал сказать зачем, если шаман сварит для него специальное зелье. Ренарне и Тибору эта идея не нравилась, но он заявил, что по-любому сделает то, что нужно, и пусть ему не мешают.

На третий вечер вернулись разведчики. Рассказали, что дальше есть деревни, пыльный городишко на берегу реки и неважнецкого вида замок. Ругардийское войско стоит лагерем на полпути между замком и городом. Чего-то ждут.

– Ясно, послали гонца к Унбарху и дожидаются ответа, – подытожил Тибор.

– Подберемся поближе, и я своим способом все узнаю, – с нетипичной твердостью в голосе вклинился Рис. – Ну, не получится же иначе!

– Только шаманить будем вместе, – угрюмо произнес Мунсырех. – Тебе в одиночку нельзя, силенок не хватит. У тебя дыра в сердце, а то сам не знаешь.

После он напоил мальчишку зельем, от которого тот сразу уснул, а остальных собрал на совет. Сказал, что с ними пойдут люди и те, кто был в разведке. Близко к ругардийцам подходить незачем, и надо будет прятаться, избегать любых встреч. Если их заметят – убить на месте, кто бы ни был.

– Что за дыра в сердце? – спросила Рен.

– Дыра, или пробоина, или рана, которую не залечить, – как ни назови, а сила утекает в никуда. Рис прирожденный шаман, но без силы нельзя шаманить. Я буду вливать в него силу, у меня хватит на двоих. На обратном пути его придется нести, чтоб уходить быстро, не задерживаясь. Вражьи маги могут почувствовать соприкосновение.

Разведенный в ложбине костерок мирно приплясывал. В аметистовом небе наливалась желтизной дозревшая луна, а лицо шамана казалось громоздкой тяжелой маской, выдолбленной из темного камня. Потом он полночи варил на завтра снадобье для Риса, а в другом котелке заварил еще и краску, нарисовал себе на лбу и на щеках багровые полосы.

На Гаяна напала рваная бессонница, и, открывая глаза, он каждый раз видел старого тролля, занятого неспешными приготовлениями, а в груди ворочался вопрос, пока еще не оформившийся, но крайне важный.

Вышли на рассвете. Рысцой, перебежками. Мунсырех при своих слоновьих габаритах двигался в одном темпе с проворными троллями-пластунами. Или его обычная неповоротливость была притворством, или он применил какой-то шаманский трюк, обеспечивший ему на время вылазки скорость и ловкость громадного хищного зверя.

Для короткого отдыха остановились в овраге, заросшем карминово-красными цветами, похожими на зубчатые блюдца в обрамлении мясистых полосатых листьев. От цветов исходила приторная вонь, но больше укрыться было негде. Глядя на своих спутников, потных, настороженных, перемазанных пылью, у каждого за спиной прилажен меч, Гаян наконец-то облек в слова порожденный бессонницей вопрос: «Что мы здесь делаем?»

Не именно в этой складке местности (сюда забрались, чтобы не торчать на виду), а вообще?

Они же не за деньгами сюда пришли! Обещанные за мертвого Гонбера золотые горы – убедительный, но фальшивый предлог, а что гонит их вперед на самом деле?

Что касается Рен, с ней более-менее ясно, она и раньше могла ввязаться в историю без всякой личной корысти, по зову души – кого-то выручить или убить какую-нибудь погань за просто так, хотя и от вознаграждения, если предлагали, не отказывалась. Ей нравится так жить. Но что здесь понадобилось наемному бандиту Тибору? И троллю-шаману, которому самое малое три сотни лет? И если на то пошло, ему, Гаяну? Он ведь не собирается потихоньку дезертировать из этой маленькой сумасшедшей армии, что, несомненно, было бы самым благоразумным поступком. Нет, он намерен пойти вместе с ними до конца, и ему от этого хорошо, хотя пресловутый конец может оказаться концом во всех смыслах.

Все они идут за одержимым мальчишкой, который поклялся на крови, что убьет Живодера.

Гаян взглянул на него: еще больше отощавший на полуголодном пайке, загорелый и грязный, Рис выглядел дикарем, неприхотливым обитателем этих пыльных пустошей. Впечатление довершала нечесаная грива. Тибор свои длинные волосы завязывал в хвост, а Рен заплетала в косу, но Рис не следовал примеру старших товарищей, ходил патлатый. Еще и физиономию занавешивал: словно осторожный лесной зверь выглядывает, притаившись, из травяных зарослей.

– Идем, – шаман с кряхтением поднялся, и все безропотно полезли наверх.

Гаян закашлялся, вдохнув порцию пыли. Прохрипел:

– Если нас издали заметят, примут за местных разбойников.

– Мы и есть разбойники! – гордо подхватил один из младших троллей. – Пусть нас боятся!

Ну, и что им, разбойникам, здесь понадобилось?

После полудня пейзаж изменился: вдали на юге во всю ширь распростерлось однообразное изжелта-серое пространство.

– Море? – удивился тролль, которого звали Тахгры. – А чего оно не морского цвета?

– И глянь-ка, ни одна волна не шевельнется! – добавил другой.

– Как будто окаменело, – тихонько пробормотал под своей непролазной челкой Рис.

– Это Подлунная пустыня, – сообщил шаман, опередив Гаяна, который хотел сказать то же самое. – Еще успеете насмотреться, пошли.

– Эй, слыхал? – Тибор отвесил несильный подзатыльник своему ученику, не двинувшемуся с места. – Это не каменное море, а песчаное.

– Не то, в котором я могу утонуть, – произнес Рис со странной утвердительно-тревожной интонацией, схлопотав за это еще один подзатыльник.

– Забудь о придурке-оракуле, понял? – процедил Тибор.

– Что за оракул? – спросила Рен, неодобрительно хмурясь.

Ей было не по нраву, что Риса бьют, но она сдерживалась и не вмешивалась в отношения учителя и ученика.

– В Тажебе, – ответил Рис. – Он сказал, что бывают каменные моря, и чтобы я боялся утонуть в каменном море.

– Несет чушь, как наш Пушок, и гребет за это деньги лопатой, – с отвращением добавил Тибор, неуловимо похожий в этот момент не на высокооплачиваемого убийцу, а на прижимистого деревенского мужика, уразумевшего, что на ярмарке его обдурили.

– Этот бесов оракул и мне кое-чего посулил, – недобро прищурилась Рен, подумав, вероятно, о полчищах битых и небитых адептов Семанха Безногого. – Рванули дальше, чтоб успеть до вечера?

Со стороны Подлунной пустыни наплывали жаркие вздохи дремлющего среди песков Забагды. Вечернее солнце било в глаза. Впереди показалось то, что тролли, не мудрствуя, назвали замком: обветшалая крепость из блеклого неровного кирпича. Ее рассмотрели в подзорную трубу, которую Тибор вытащил из заплечного мешка и отдал шаману, а тот накрыл пятерней стекло и что-то прошептал.

– Солнце отражаться не будет. Короткие чары, глядите быстро.

Пока труба ходила по рукам, Рис стоял с закрытыми глазами и словно к чему-то прислушивался, потом сказал:

– Дальше идти не обязательно. Я достану их отсюда.

Для ворожбы дождались сумерек. Шаман начертал ножом на земле две соприкасающихся окружности, окропил их зельем из стеклянного флакона, покрытого застарелой жирной пленкой, сыпанул горсть сухой травы. Потом протянул Рису фляжку. Тот выпил, морщась – видимо, напиток был не слаще полыни – переступил черту и улегся навзничь на потрескавшуюся землю внутри круга. Шаман ничего пить не стал, с кряхтением устроился в соседнем круге.

Тибор, Гаян и Рен расстегнули походные перевязи, перевесили мечи на пояс: готовность к бою. Тролли прислушивались и принюхивались, как сторожевые собаки – и слух, и обоняние у них острее, чем у людей. Там, где находилась канувшая в смуглые сумерки крепость, зажглись огоньки, левее тоже вспыхнула россыпь далеких костров.

Рис невнятно вымолвил:

– Качели… Гонбер и Унбарх – равновесие качелей… Не надо, чтобы так стало… Теперь я все знаю, слушайте, расскажу…

Открыв дико блеснувшие глаза с синевато-снежными в полутьме белками, он изломанным рывком сел. Его сотрясала крупная дрожь, похожая на конвульсии.

– Потом расскажешь, – Мунсырех поднялся темной громадиной, подхватил его и легко забросил к себе на плечо. – Сейчас уходим, затирайте следы!

Тролли бросились затаптывать нарисованные круги. В той стороне, где мерцали огни, по-прежнему было тихо.

– У Риса взгляд невесомый, как звездный свет, и они могли не заметить, что он на них смотрит, – произнес на ходу шаман, пристраивая поудобнее свою затихшую ношу. – Но могли и заметить, они сильные маги. Зато не поймут, кто на них смотрел, могут решить, что это был кто-то здешний – духи из пустыни, демоны, деревенские колдуны. Такое любопытство их не напугает.

Впереди над самой землей плыл тускло светящийся шарик, похожий на болотный огонек: достаточно, чтобы не споткнуться и не наступить Тейзург с Унбархом знают на что. Окруженная зеленоватым ореолом луна висела в южной стороне, и проклятые тысячу лет назад пески сияли под ней бледным нефритом.

Шли полночи, потом сделали привал, утром двинулись дальше, навстречу неистово лучащемуся солнцу. Погони не было. Риса, так и не очнувшегося, теперь нес на плече Онгтарб.

Что за качели, беспокойно думал Гаян, что он имел в виду? И почему это мирное слово кажется таким страшным?

В лагере все были целы – и тролли, и лошади, и Пушок, за пределы созданного Мунсырехом защитного круга никто не выходил. Языками мололи без остановки, травили нелепицы и не заметили, как пролетело время: хоть какая-то польза от заразительной болтовни чокнутого пса.

Увидев, в каком состоянии вернулся Рис, тот жалобно заскулил и враз забыл о своих собеседниках. Мальчишку уложили на одеяло, соорудив над ним из другого одеяла навес от солнца. Пушок примостился рядом. Шаман утверждал, что с Рисом все в порядке, скоро он должен очнуться.

У Рен ожил талисман, похожий на миниатюрную половинку луны, подвешенную на серебряной цепочке. Это означало, что Венуста со второй половинкой находится достаточно близко. «Луна» слегка отклонялась от вертикали, указывая на север. Онгтарб сказал, что в той стороне должна быть река, и предложил проводить. Гаян и Рен в этот раз поехали верхом, троллий эскорт пылил впереди. Вожак взял с собой еще двоих, но не тех, что участвовали в предыдущих вылазках.

До Ибды оказалось ближе, чем они предполагали. Вот уже показалась полоса пышной зелени, стена тростника с цветущими метелками, и вьется над зарослями сизый дымок – это Лиум что-то стряпает. Венуста в лиловых шелковых шароварах и кружевной рубашке молочной белизны, подпоясанная кушаком из серебряной парчи, волосы укутаны газовым шарфом, расшитым мелким черным жемчугом, держала в тонких пальцах такой же, как у Рен, талисман и глядела на подъехавших всадников с непонятной опаской, хотя тролли на всякий случай исчезли с глаз долой.

– Вен, это же мы! – соскочив на землю, широко улыбнулась Ренарна.

– Прекрасно, вам надо умыться… Только не обнимай меня! – чародейка шарахнулась. – Ты же с ног до головы в пыли! Ужас, какие вы грязные…

У Гаяна заурчало в животе: в котелке бурлила самая вкусная на свете рыбная похлебка, сто лет не ел.

– Здравствуйте, а мы с Айваром посередь этой речки зеленущей на махоньком таком острове жили, – помешивая варево, сообщила Лиум. – Так и сидели там, покуда госпожа Венуста за нами не явилась. Красотища, всюду цветы большие… И уток всяких видимо-невидимо, будто на птичьем дворе, вот бы Евсетропид порадовался! А досюда нас водяные чудища довезли. Про Кеви-то чего узнали?

– Пока новостей нет, мы отбились от ругардийцев.

– Какой Евсетропид? – цепко оглядывая заросли, осведомилась Рен.

– Умудренный, – объяснил Гаян. – Древний маг, цензор-мученик. Взялся править Свитки Тейзурга, и это занятие свело его в могилу. К уткам был неравнодушен.

Венуста отправилась в лагерь вместе с ними. Наглухо закутавшись в темную мантию с капюшоном, чтобы уберечься от пыли, села на круп коня позади Рен. На месте она церемонно, как с уважаемым коллегой, обменялась любезностями с Мунсырехом, а Тибору подарила загадочный прищур интригующей светской дамы:

– Мы с вами уже встречались, сударь, не правда ли?

– Все может быть, госпожа, – уклончиво ответил Тибор.

– А где же ваша кошка без зонтика?

На это он промолчал.

– Хм, об этом я не догадалась, – подойдя к лежащему на одеяле Рису, вполголоса пробормотала чародейка. – Вот, значит, какие у вас кошки… Что с ним?

Свернувшийся рядом с хозяином Пушок поднял голову и грустно тявкнул.

– Он шаман без силы, – сказал старый тролль. – Ночью ворожил, сейчас отдыхает. Когда проснется, расскажет, что узнал.

После совещания с Мунсырехом Венуста предложила всем перебраться к реке. Место хорошее, людские поселения находятся на изрядном расстоянии, за излучиной, а при необходимости Морская Госпожа сможет поднять туман и прикрыть лагерь водяным мороком.

– Она же раньше ничего такого не делала, – заметил Гаян.

– Она знает не обо всех своих возможностях. Если понадобится, я подскажу. Ехать недалеко, мальчика довезем. Там есть рыба и дичь, и вы, наконец, сможете умыться.

Ага, это для нее первостепенное!

Собрали мешки, завалили камнями кострище. Тибор взял к себе на лошадь Риса, все еще находящегося в забытьи. Когда доехали до реки, Венуста извлекла из волшебной кладовой стеганый матрас и большой зонт, так что устроили его со всеми удобствами.

– Болезный какой, – жалостливо вздохнула подошедшая посмотреть Лиузама. – Как проснется, пускай первым делом покушает!

Ресницы Риса дрогнули, глаза приоткрылись.

– Сестренка Лиум… – пробормотал он, словно в бреду. – Живая…

Та застыла, как истукан, а потом ахнула, всплеснула руками и запричитала над ним, только теперь уже не горестно, а обрадованно.


Загнать в речку троллей оказалось проще простого: кто не отмоется, тот вкусной похлебки не получит. Люди тоже не стали отказываться от купания. Лиум приказала всем речным тварям от мала до велика ее спутников не топить, не кусать и за ноги под водой не хватать.

Венуста знала, что велению Морской Госпожи никто перечить не посмеет, и все равно вызвалась подежурить ради пущей безопасности купальщиков: очень уж ей хотелось посмотреть на обнаженного Тибора. Сколько ему, интересно, лет – тридцать пять, сорок? До сих пор хорош, а когда-то был, несомненно, красивым молодым человеком. Если бы только убрать с сильного жилистого тела все эти шрамы и закрасить преждевременную седину в черных волосах… Венуста набросила на лицо конец прозрачного дымчатого шарфа, якобы от солнца, чтобы никто не заметил, как она пялится на голых мужчин.

Один из троллей, дубина этакая, плюхнул по воде, окатив тучей брызг и Тибора, которому было все равно, и стоявшую на берегу чародейку. Та попятилась, облепленная намокшими шелками, пытаясь просчитать, красиво ли она в таком виде выглядит. Неспешно отошла подальше, чтобы обсохнуть в одиночестве. Айвар, взявший в привычку молча пожирать глазами свою любовь, потащился было за ней, но Венуста слегка сдвинула брови и качнула головой. Песнопевец остался на месте. Если бы в нее так же трепетно влюбился загадочный и опасный Тибор…

Над костром висел большой котел с новой порцией похлебки, чтобы хватило на всех. Лиузама, счастливая и веселая, как девчонка, следила за варевом, около нее сидел Кеврис. У него кружилась голова, поэтому в воду он не полез, только обтерся мокрым полотенцем. Засаленные темные пряди всплошную падали на лицо, и очи Лауты сеххи Натиби мерцали оттуда, как из зарослей.

Рядом вертелся говорящий пес непонятного происхождения, Лиум пыталась его угощать, но он отказывался и от костей, и от мяса. Это ее огорчало: хорошую собаку надо хорошо кормить, а братов песик ничего не кушает, так и околеть недолго. Чародейка тихонько фыркнула: это НЕ собака. Это неведомо что, принявшее видимость мелкого домашнего животного. Бестолковое поведение, растрепанная многослойная шелуха болтовни и поверхностных эмоций, а глубоко-глубоко, в самой сердцевине, ощущается древняя стихийная мощь. Старый тролль-шаман тоже не смог определить, что это за сущность. Поймав взгляд Венусты, якобы пес угодливо вильнул хвостом.

Лиузама и Кеврис вспоминали свою прежнюю жизнь, рано умершую маму, вещи, события, кунотайские песни. Кеврис все это забыл, и от его имени осталась лишь вторая половинка – Рис, но стоило ему увидеть сестру, и память вернулась, словно плотину прорвало.

– Значит, сначала Набужда, потом Верхние Перлы… А в лесу мы разве вообще нисколько не жили? Я ведь этот лес помню не только глазами – и запахи, и звуки, и все ощущения… Там большие деревья, под ними всегда было сумрачно, трава выше головы, озера с темной водой… Однажды я свалился в воду, начал барахтаться, чуть не утонул, но меня вытащила здоровенная такая собака. Наверное, я тогда был совсем маленький. Она вынесла меня на сухой пригорок, а мне очень хотелось поймать ее за хвост. Не смогу рассказать, как она выглядела целиком, я только этот хвост хорошо запомнил – тонкий такой, длинный, голый, вроде крысиного. Странно, конечно, что у собаки был крысиный хвост… Я его почти поймал, но тут появилась мама, прошипела что-то сердитое, и собака поскорей смылась, а мама схватила меня за шкирку и потащила домой. Мама часто носила меня за шкирку, помнишь? У меня до сих пор осталось: если хватают за шиворот, я расслабляюсь, как дурак. Всего на миг, но это иногда все решает, так меня Тибор в Эонхо поймал.

– Ох, Кеви, сейчас ты что-то не то городишь, – в голосе Лиум возникла легкая тревога. – Не таскала тебя мама за шиворот! На руках носила, за ручку водила… И не было на Ивархо ни такого леса, ни собак с крысиными хвостами. Это у тебя, видать, какое-то наваждение. Бывает же, что человек то, что ему блазнится, принимает за явь.

– Этот лес я помню размыто, но он кажется мне более настоящим, чем деревня Верхние Перлы, – задумчиво произнес Рис. – Как будто я прожил там долго-долго, а то, что было на Ивархо, промелькнуло за несколько дней.

– Вот-вот, как есть наваждение! – с торжеством подхватила Лиум. – Опоили тебя чем-то, когда в рабство забрали. Слыхала я, так делают, чтобы те, кого повезли на продажу, сидели смирно и не бунтовали. А в трюме небось крысы шмыгали, вот тебе и примерещилась собака с крысиным хвостом, правда же, господа Венуста?

– Все может быть, – отозвалась волшебница. – Как себя чувствуешь, Кеврис?

– Со мной все в порядке.

Он улыбнулся, но Венуста уловила за этой мальчишеской улыбкой призрак тревоги. Это относилось не к его самочувствию и не к разговору с сестрой – скорее, к тому, о чем пойдет речь, когда к ним присоединятся шаман и Тибор. Ей тоже стало не по себе. Ирония Вышивальщика: она покинула Эонхо, спасаясь от Гонбера, – и в результате находится неподалеку от его нынешнего местопребывания, вдобавок в компании очередных заговорщиков. Впрочем, сказал ведь кто-то из древних, что лучший способ защиты – это нападение.

Купальщики выбрались из воды и развесили выстиранную одежду на ветвях тамарикса с кистями желтовато-розовых соцветий. Тролли и нагишом могут погулять, а для людей Венуста извлекла из кладовой три пары шаровар из тонкого полотна, вдобавок для Рен – вишневый шелковый лиф с черной шнуровкой на груди.

– Господин Тибор, когда вы путешествовали в обществе таинственной Лауты сеххи Натиби, у вас, если помните, была причина опасаться проблем определенного характера, я вас об этом предупреждала, – право слово, она ведет себя, как манерная дурочка, а не волшебница с именем, но этот мужчина ей до головокружения нравится. – Ваше путешествие протекало мирно или не совсем?

– Не совсем, госпожа, но проблемы этого рода тем и хороши, что их можно решить привычным для меня способом.

Ответил, стервец, учтиво и бесстрастно, словно разговаривает с семидесятилетней монахиней. Обижаться было совершенно не на что, но Венуста все равно почувствовала обиду.

Тролли с мисками столпились вокруг котла, разрумянившаяся Лиузама всем по очереди наливала похлебку.

Отойдя в сторону, Венуста услышала, как Рис с бесхитростным любопытством спрашивает у своего учителя:

– А кто такая Лаута сеххи Натиби?

– Тебе об этом лучше не знать, – буркнул Тибор.

После обеда троллям велели отмыть котел, чем они и занялись, распугав и рыбу, и зубастых водяных ящеров длиной с бревно, а Венуста, Мунсырех, Тибор, Онгтарб, Рен, Гаян и Рис уселись в кружок в стороне от остальных. Лиум, хоть ее и не приглашали, подошла и устроилась возле брата.

– Не гоните, не разболтаю, а если вы против Живодера замышляете, может, и подсоблю, чем сумею.

Мунсырех задумчиво поглядел на нее из-под складчатых сизых век и согласно кивнул.

Айвара Венуста безапелляционно отослала. Пушок убежал на песчаную отмель, где возились тролли, но чародейка подозревала, что этот пес, если захочет, и оттуда каждое слово разберет, несмотря на гомон и плеск.

– Рассказывай, что узнал, – предложил шаман.

– Лучше с самого начала и по порядку, ладно? Принцесса Лорма была когда-то одинокой и несчастной маленькой девочкой и придумала себе друга, который однажды придет и всех поубивает. Тех, кто к ней плохо относится, тех, кто живет не так, как ей бы понравилось, тех, кто ничего о ней не знает – она считала, все они виноваты в том, что ей плохо, и хотела, чтобы они умирали в мучениях. При этом Лорма понимала – если вообще всех убить, вокруг никого не останется, и решила: ее друг будет убивать тех, кто попадется, а остальные пусть живут в страхе, что с ними случится то же самое. Так бы все это и осталось у нее в мечтах, но она Порождающая, и придуманный друг в конце концов стал настоящим живым существом. Точь-в-точь таким, как мечталось Лорме.

«Тавше, можно было догадаться, – подумала Венуста, рассеянно теребя конец газового шарфа с пришитыми вдоль кромки жемчужинами. – Наши девичьи мечты – это иногда страшная сила… С акцентом на слове „страшная“».

– Гонбер – как бы ответвившаяся часть ее души, – продолжал Рис. – Лорма поделилась с ним своим очарованием, поэтому он кажется окружающим привлекательным, но это обаяние вроде расписной ширмы или блестящей обертки, под которой ничего интересного нет. Каждый видит в нем то, что хотел бы увидеть, даже герцог Эонхийский на это повелся, хоть и маг, но на самом деле там, внутри, только голод и ненасытная пустота. Гонбер не добрый и не злой, просто его все время тянет побольше слопать, а кормится он чужими страданиями, болью всех разновидностей, тоской, тревогами, страхом. Да, человеческий страх – это для него очень важно, это больше, чем просто пища. Гонбера не убить, потому что его удерживает целая паутина черных канатов… Ну, так оно выглядит для магического зрения, а сплетаются эти канаты из страха многих людей. Чем больше его боятся, тем больше он неуязвим.

Одна из бугристых темных жемчужинок оторвалась, и Венуста, спохватившись, оставила шарф в покое.

– Лорме этого мало, она задумала перекроить мир, чтобы Унбарх и Гонбер стали богами заместо прежних. Унбарх по этому замыслу будет добрым богом, а Гонбер – злым, вроде как белое и черное.

– Да какой же Унбарх добрый, он же Хальнора сгубил! – жалобно и негодующе воскликнула Лиузама.

– По сравнению с Живодером, – Рис криво усмехнулся под своей челкой. – Потому что никакого другого выбора не останется. Они для того и ведут переговоры с Унбархом, который наверняка согласится.

– Общественное мнение против него, – с примесью растерянности возразил Гаян. – Им придется изрядно постараться, чтобы всех переубедить.

– Еще как убедят! – снова вмешалась Лиум, теперь уже брату в поддержку. – Вот у нас в Кунотае, до того как деревню-то разорили, мужик один был, Докучнешем звали, в честь репья цеплючего, жадный какой был – страсть. Кажду осень яблоки возил на продажу, и ежели яблоки уродились не хороши, все равно без остатка продавал, потому что торговал умеючи. Выложит под конец те, что поплоше, а рядом положит совсем негодящие. Народ сравнивает и думает: эти все ж таки получше тех гнилых, надобно купить – и покупали! Знающий в этом деле был мужик. Вот и они так же подсуетятся, показавши Унбарха рядом с Гонбером.

– Верно говоришь, Морская Госпожа, – угрюмо подтвердил старый тролль.

– Только невдомек мне, боги-то наши разве ж такое допустят? – польщенно зардевшись, добавила Лиум.

– Боги боятся, – хмуро сказал Рис. – Если я все это узнал, Госпожа Вероятностей Лухинь тем более знает, и боги в ужасе от того, что может случиться дальше. Их сила зависит от веры и поклонения – без этого они могут ослабеть, впасть в спячку, даже умереть. Сейчас им страшно, что Унбарх и Гонбер займут их место. Это будет похоже на качели: на одном конце – Унбарх в качестве добра, на другом – Гонбер в качестве зла, и деваться некуда. Кроме того, еще и Хиала взбесится.

– Это как? – спросил Тибор.

– Сейчас Хиала населена многими сущностями, и они разноцветные… Не в смысле того цвета, который видишь глазами, просто они между собой очень разные. Есть безобидные и вредные, мудрые и легкомысленные, те, кто может помочь, и те, кто всегда готов кого-нибудь съесть, те, которые хорошо относятся к живущим на этой стороне, и злобные ненавистники. Но если воцарятся Унбарх и Гонбер, одни сущности станут слугами Унбарха, а другие заразятся голодом Гонбера и превратятся в свору людоедов. Тех, которые сами по себе, не останется, их просто изведут с двух сторон. Унбарх и Гонбер поделят Хиалу, и Унбарх на своей половине устроит сплошной застенок для тех умерших, кто при жизни нарушал его запреты, или был с ним не согласен, или просто не испытывал к нему почтения и любви, а на половине Гонбера будут кишмя кишеть голодные упыри. В общем, я думаю, Сонхи обойдется и без такого зла, как Гонбер, и без такого добра, как Унбарх.

«Хотела бы я знать, кто в свое время додумался исключить Риса из Школы? Это же клад бесценный! К чародейству не способен, но в паре с сильным и знающим магом… Наемный убийца – и тот оказался умнее наших школьных наставников. Можно сказать, дожили… И ведь я тоже его проглядела, хотя могла бы забрать к себе домой, взять в ученики, заодно приучила бы к порядку…»

С досады Венусте хотелось губы кусать, но она, естественно, сдерживалась, на нее же смотрят.

– Да, при этом на них будет завязано равновесие мира. Нужно помешать им раньше, чем они превратят Сонхи в такие качели.

– Каким образом от них будет зависеть равновесие?

– Если сравнивать, здоровый человек ходит самостоятельно, а калеке для этого нужны костыли. Они собираются искалечить наш мир, чтобы без них, то есть без костылей, потом уже никак не обойтись. Гонбера надо уничтожить сейчас, пока этого не случилось. Госпожа Венуста, мне понадобится ваша помощь.

– И как ты предполагаешь его уничтожить? – взяв себя в руки, хотя ее передергивало от нарисованной Кеврисом перспективы, осведомилась чародейка.

– Не знаю… – мальчишка немного растерялся. – Мне это еще не открылось. Я только знаю точно, что вы мне поможете, и тогда мы победим.

– Что ж, я подумаю.

Тавше Милосердная, как они все на нее смотрят, и она должна расшибиться всмятку, но оправдать их надежды. Потому что иначе никому здесь хорошо не будет, кроме разве что Лормы, которая, надо полагать, в новом мире наконец-то перестанет чувствовать себя одинокой и несчастной маленькой девочкой. Или не перестанет, кто ее знает.

Венуста до сумерек бродила вдоль берега Ибды, перебирая в уме всевозможные чары, ловушки, заклятия. Ей не мешали. Ну какой из нее боевой маг, никогда она не собиралась в боевые маги… И все-таки надо найти верный способ, иначе появятся качели, о которых говорил Рис. Иначе будет мир, в котором ей совершенно не хочется жить, без вариантов.

На закате, когда вода в реке порозовела, а небо позеленело, она услышала из-за цветущего тамарикса голоса Рен и Риса:

– Ты чего такой грустный? Перед большой дракой лучше не унывать.

– Не из-за драки, – голос мальчишки и впрямь звучал расстроенно. – Я рад, что у меня нашлась сестра, я ее тогда любил и сейчас люблю, но это значит, что не было никакого города Танцующих Огней. Теперь я вспомнил, на самом деле мы жили в деревне Верхние Перлы на острове Ивархо, а волшебный город – это просто мои сны.

– Не было – значит, когда-нибудь будет, – решительно возразила Рен. – И мы с тобой там снова встретимся. Я вот тоже считала, что в Сонхи неоткуда взяться такому странному городу, но мы же столько говорили о вероятностях… Знаешь, если это не прошлое и не то, что могло бы быть, но не состоялось, а наше с тобой будущее – так ведь даже интересней, правда?

Нехорошо подслушивать. Венуста побрела дальше, но этот обрывок чужого разговора придал ей сил, словно глоток свежего воздуха. Для предстоящей «большой драки» она что-нибудь придумает. Ее специализация – Магия Красоты, и она никому не позволит искалечить Сонхи.


Глава 6 Чокнутый пес-демон | Пепел Марнейи | Глава 8 Оружие этого мира