home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

Оружие этого мира

Опаловый туман, запах водорослей, россыпь мелких ракушек вперемешку с песком. Отливающие темно-синим шелком волны накатывают на берег и отползают обратно, словно в полусне. Сиреневый рассветный сумрак. Ветра нет, только медленные вздохи моря.

Ее длинные волосы щекочут обнаженную кожу Риса. На нем штаны из грубой материи, и на ней такие же, обрезанные до колен, с разлохмаченными кромками. Здесь и нагишом тепло – тропики.

Они идут рядом, сцепив пальцы рук, касаясь друг друга плечами. Как будто на свете нет больше ничего, кроме этого затерянного островка, окутанного перламутровой мглой, и в то же время вокруг дремлет бесконечность.

Несколько дней назад ей исполнилось семнадцать, и он наконец-то объяснился в любви. Раньше заводить об этом речь было нельзя: он хотел, чтобы она сделала выбор сознательно, более-менее повзрослев. Он ведь, со всеми своими магическими и просто личными заморочками, тот еще подарок. И работа у него та еще – он офицер элитной магической стражи, которую посылают туда, где никто ничего не понимает и может произойти все что угодно.

Как выяснилось вчера вечером, она уже три года ждала, чтобы он заговорил на эту тему, и боялась, что никогда не дождется. Но теперь-то все в порядке, теперь они будут вместе.

Подошли совсем близко к прибою, набежавшая волна плеснула по босым ногам. Его щиколотку оплел, как браслет, мокрый колючий стебелек морской травы – и на этом сон закончился.

Ночь, небо усыпано звездами, как приснившийся пляж – круглыми белесыми ракушками. Иззелена-желтая луна тоскует над невидимой отсюда проклятой пустыней. В лагере все спят, кроме дозорных. Усевшись, Рис потрогал щиколотку. Разумеется, никакого стебля там не было. Сон, теплый, как парное молоко, отступал, таял, уходил туда, откуда пришел, в дремотную область несуществующего. И после него, как обычно, остался ворох впечатлений – память о том, чего никогда не было, что происходило словно бы за рамками сновидения.

Так, например, Рис знал, что познакомился с ней в каком-то очень плохом месте: смутное представление о кружевах хищной плесени, затхлом воздухе старого склепа, истерических женских голосах, впивающихся в душу, как рыболовные крючки, и жиреющих на сытной кормежке упырях. И он, по тому же представлению, просто не мог там оказаться – ну вот не мог – и все, никаким образом. Как написано в «Беседах Лухинь возле Невозвратного ручья», с большей вероятностью дракон вылупится из куриного яйца, чем это произойдет. Но все-таки он там оказался, по каким-то маловероятным странным делам, и увел ее оттуда, а вначале, когда они в первый раз встретились – двое живых в этом выморочном упырьем гнезде – рассказывал ей сказку про девочку в волшебной стране и улыбающегося кота.

Сказку Рис попытался вспомнить. В той жизни, которая ему снилась, в городе Танцующих Огней, он знал ее чуть ли не наизусть, потому что не раз перечитывал, она была одна из его любимых. А наяву – ничего не осталось, кроме впечатления, что там было много интересного.

Глядя на звезды, которые спускались украдкой все ниже и ниже, чтобы посмотреть на землю вблизи, Рис подумал: если город Танцующих Огней и впрямь где-то есть – по этой путеводной ниточке можно, наверное, до него добраться. Сказки путешествуют по свету, как те крылатые семена деревьев и трав, которые ветер уносит на громадные расстояния.

– Пушок! – позвал он тихонько пса-демона, свернувшегося в ногах.

– Я здесь, хозяин, – тот подобрался ближе, ткнулся в ладонь холодным, как лед, носом.

– Ты слышал когда-нибудь сказку про улыбающегося кота? – шепотом, чтобы не разбудить остальных, спросил Рис.

– Не спится, сказку хочешь? Всякую могу рассказать, я их знаю целую уйму, не пересчитать, только они у меня перепутались: начало от одной, середка от другой, хвост от третьей, мораль от четвертой. Ни про каких улыбающихся котов не слыхал, врать не стану, зато знаю про королевну, которая не умела улыбаться, про злого улыбающегося болванчика, про подмастерье башмачника, сменявшего свою улыбку на удачу…

– Мне надо про улыбающегося кота.

– Чего нет, того нет. Давай любую другую, а? Между нами, когда начинают о кошках, мне выть хочется, не до смеху, а то они говорят, хозяин твой кошкой стал, а я говорю, вот я вас выше туч заброшу и в клочья, а они бултых в воду – и там этих моржей нипочем не достанешь, я же воду только поверху могу баламутить, разве иногда поймаешь какого зазевавшегося и шибанешь о льдину, а остальным хоть бы что. Подлый народ моржи, никакого респекту… Но ты, хозяин, не грусти, сочиню тебе наилучшую сказку про кого пожелаешь. Вот, слушай! Жил-был улыбающийся кот в подмастерьях у злого башмачника, и однажды отец с матерью ему говорят: или отдадим тебя замуж за соседнего короля, который хуже моржа, или сам женись на прекрасной королевне, которая не умеет улыбаться, а держат ту королевну в башне, и сторожит ту башню трехглавый морж на семи цепях, жрет честных людей и улыбается во все три пасти. Подмастерье башмачника тогда горько заплакал и пошел за советом к ведьме, про которую говорили, что она меняет удачу на улыбки. Ну как, интересно? Складно же выходит, ага? Из кусочков, да складненько! Слушай дальше, ведьма та была на лицо безобразная, как морж, и когда улыбающийся кот к ней пришел, у него гляделки встали дыбом…

– Это не та сказка. Лучше троллям ее расскажи, они оценят.

Он потрепал Пушка по загривку и улегся, притворяясь спящим, чтобы тот отстал. Сквозь ресницы видел, как белое пятнышко двинулось через звонко стрекочущую темень к караульщикам, потом послышались голоса, приглушенный булькающий смех троллей.

Рис перевернулся на спину, закинул руки за голову. На реке плеснуло, как будто из черно-синей бездны в воду упал целый слиток небесного серебра.

– Кеви, не спишь? – около него присела Лиум.

– Нет, – он улыбнулся. – Все в порядке.

– Не надумал еще, что для тебя самое главное? Ты только скажи, а уж я тебе это главное добуду, чем бы оно ни было.

– Не знаю. Это не важно. Ты никогда не слышала сказку про улыбающегося кота? Я имею в виду не то, что сочиняет Пушок, а от людей.

– Кажись, нет, Кеви, – она наморщила молочно-белый в лунном свете лоб. – Отродясь такого не слыхала. Знаю вот про котика-с-ноготок, нанявшегося к колдунье в помощники, это наша, кунотайская. Рассказать?

– Не надо, я и так ее помню.

– Кеви, я о чем хотела потолковать… – сестра перешла на шепот. – Так ли уж тебе надо Гонбера-то убивать? Оно, конечно, убить его надобно, да тебе с ним не сладить, и не такие замышляли положить ему конец, а после сами умирали страшной смертью. А мы с тобой куда хочешь подадимся и заживем, как богачи, есть-пить будем на золоте, спать на шелковых пуховых перинах, и всем, кто тебе помог, заплатим, не скупясь, никто в обиде не останется. Ты женишься на какой захочешь девушке, хоть на крестьянке, хоть на графской дочке, лишь бы любая тебе да ласковая, и у вас пойдут детишки – мои племяннички… Давай сделаем так, а?

– Нет, Лиум. Я поклялся на крови, что убью Живодера.

– Так я для тебя звездной соли добуду, которая освобождает от любой клятвы, в древних свитках так написано. Весь мир переверну, а добуду! Детям своим велю, пусть на дне морском ее сыщут. Там много чего лежит – все, что в моря-океаны испокон веков падало. Может, это и будет самое главное, а?

– Не имеет значения, связан я клятвой или нет. Я решил, что по-любому убью эту зажравшуюся гадину. Только не пытайся мне мешать. Если, допустим, меня насильно увезут за море, все равно сбегу и вернусь сюда, но тогда мне придется тяжелее, потому что подходящий момент будет упущен. Ты ведь слышала, что я рассказывал о сговоре Гонбера и Унберха.

Отведя глаза, Лиум пробормотала:

– Да я б тебя неволить не стала…

– Когда они войдут в силу, ни за каким морем от них не спасешься. А я не смогу простить, если со мной так поступят, даже если это будешь ты. Не надо, ладно?

– Кеви, я ничего такого в мыслях…

В лунном сиянии не видно, как человек краснеет. Лиузама вздохнула и невпопад сказала:

– Ночи-то здешние знатно теплущие, не то что в нашем родном краю…

– Зато здесь нет такой, как у нас, травы.


Тибор проснулся до рассвета. Обнаружил, что Пушок, зараза такая, уболтал караульных, те развесили уши и по сторонам не смотрят – кто хочешь приходи. Хорошо, лагерь окружен двойной защитой, установленной Мунсырехом и Венустой, и по реке никто не подберется – водяные жители сразу поднимут тревогу, но все равно разгильдяйство.

Тролли, как это ни парадоксально с точки зрения тех, кто их плохо знает, существа до полной упертости логичные. Особенно по молодости. Зачем сторожить, если у нас магическая защита? Незамысловатая троллья логика всегда будет доминировать над полученным извне приказом, поэтому солдаты из них никудышные, несмотря на выносливость, дурное бесстрашие и большую физическую силу. И по этой же причине лишь единицы из них доживают до ста двадцати лет, как Онгтарб, или, тем паче, до трехсот с хвостиком, как Мунсырех.

Шаман тоже проснулся, окликнул Тибора, выпустил из ладони шарик-светляк, и они пошли вокруг лагеря, постепенно удаляясь в противоположную от Ибды сторону, в пыльную сухую темень без конца и края.

– Что думаешь о новых союзниках? – поинтересовался тролль, когда отошли достаточно далеко.

– Табор, – он фыркнул. – Скорее даже балаган. Женщины, собаки, песнопевцы…

– Так себе песнопевец, наш Тынаду лучше. Кто-то из людей должен побывать в городе и разведать, где можно застать врасплох того, за кем мы сюда пришли.

– Только не горлодер, он для этого слишком глуп. Волшебница… По-твоему, она годится для нашего предприятия?

– Рис так считает, – Мунсырех задумчиво почесал толстую чешуйчатую шею. – У каждого народа есть в запасе своя особая магия, недоступная другим. Верно, ему понадобится что-то сугубо человеческое, и старый тролль тут не помощник. Что же до моего личного мнения… Эта чародейка сильная, но мелкая, тратит свою силу по мелочам.

– Гм, обнадеживает…

– Главное сделает Рис, от нее потребуется только помощь. Она старательная и любит точность, это, пожалуй, хорошо.

– За неимением лучшего.

Тибор язвил, в то время как ему хотелось спросить, каковы шансы, что Рис уцелеет. Так и не спросил, прекрасно понимая, что шаман и сам ничего наверняка не знает.

Когда вернулись обратно, небосвод уже начал светлеть, еще немного – и все тут заблещет так, что придется жмурить глаза. «Купаться в золоте» – что бы ни имел в виду тот, кто ввел в обиход красное словцо, а здесь это происходит каждое утро.

Мунсырех направился к караульным, сейчас будет им выволочка. Тибор, обогнув сонный лагерь, вышел на отмель. Он не жалел, что ввязался в эту историю. Есть вещи, которые он не любит, не одобряет, избегает, вещи, вызывающие раздражение или отвращение. Все не то в сравнении с грядущими «качелями». Мир, где воцарятся Унбарх и Гонбер в качестве двух главных божеств, вызывал у него абсолютное неприятие. Ага, жить на прокорм упырям, от которых не скроешься ни на этом свете, ни на том. Идите вы оба в Несотворенный Хаос. И вовсе он не свихнувшийся подражатель благородных героев из баллад, в предстоящей заварушке он будет драться за себя.

Позади зашуршали шаги. Еще не успев повернуться. Тибор определил: идет одна из женщин, Морская Госпожа.

Она неуклюже спустилась на отмель, остановилась рядом. Небольшая и округлая, как сдобная булка. Запах моря, от которого ей теперь вовек не избавиться, едва пробивался сквозь модные в Эонхо цветочные благовония.

– Позволь спросить, господин Тибор, знаешь ли ты, что для Кевриса будет самое главное?

Вопрос его озадачил. Просто и изящно. Не каждому удавалось вот так с ходу поставить его в тупик.

– Думаю, об этом лучше справиться у самого Кевриса, сударыня.

– Так сам он как есть не знает, ничегошеньки не говорит, а мне же надобно успеть самое главное для него сделать! – жалобно объяснила Лиузама.

Волосы цвета слоновой кости плащом стекали по плечам. Слегка запрокинутое лицо белело, словно плывущая в воде кувшинка. Желание вспыхнуло внезапно, с такой силой, что на миг дыхание перехватило.

А она, помолчав, добавила:

– Очень я благодарствую тебе за то, что пожалел и не стал губить моего братика младшего. Есть у меня золото и всякие другие подводные сокровища, проси чего хочешь.

Тибор ухмыльнулся:

– Так я ведь и попрошу, чего хочу…

– Ну так и попроси, кто ж тебе откажет, – застенчиво прошептала Лиузама, сделав утиный шажок ему навстречу.

Заварушка будет не сегодня, и за кустами тамарикса их на этой отмели никто не увидит.


Для шпионской вылазки Венуста превратилась в юную колдунью из Йефта, Гаян – в ее телохранителя, Рен – в служанку ругардийского происхождения. В кладовой нашлось все для маскарада, а кто-то еще спрашивал, зачем она натащила туда столько барахла!

Знатные йефтянки золотят брови, а губы красят черной помадой, чтобы жемчужная белизна зубов не вызывала сомнений. Кожа у них цвета бронзы, но эту проблему Венуста решила, поколдовав с притираниями. Гаян сбрил бороду, сохранив усы, и стал вдвое смуглее прежнего, как подгоревшая лепешка. Ренарне, чтобы никто ее не признал, достаточно избавиться от оружия и сменить штаны на юбку – зрелище будет настолько невероятное, что никому и в голову не придет… Впрочем, это Венуста попыталась съехидничать. Кроме мешковатого коричневого платья с морковным орнаментом-оберегом на вороте и по краю широких рукавов, Рен надела полагающийся рабыне кожаный ошейник с железной пряжкой, а волосы, брови и ресницы выкрасила в тусклый соломенный цвет – нестойкая краска потом смоется за один раз. Челку зачесали назад, вдобавок воительница смазала лицо зельем, чтобы кожа покрылась морщинами. Верная пожилая прислуга сопровождает сумасбродную госпожу, которой втемяшилось в голову совершить паломничество к руинам Марнейи. В последнем тоже нет ничего удивительного, многие из молодых магов этим увлекаются.

По просьбе Лиум обитатели Ибды украли в Орраде глюзу – новенькую, ярко раскрашенную, с балдахином на резных столбиках и четырьмя прикованными гребцами в придачу. Те были перепуганы до полусмерти, но Лиузама посулила им щедрую плату за службу. Все они носили рабские ошейники, а тут подвернулась возможность дать ходу, перед тем получив по дюжине золотых монет.

Пришлось подновить чары, защищающие Гаяна от морской болезни, но это минутное дело.

– Последний штрих, – утомленно вздохнула Венуста, издерганная непрерывными размышлениями о насущных проблемах. – Нам понадобится какое-нибудь милое ручное животное, в Йефте у благородных дам такая повальная мода. Во-первых, это усилит правдоподобие, во-вторых, возня с четвероногим питомцем отвлечет на себя часть внимания окружающих, что будет немаловажно, если встретим знакомых.

– Ящерицу изловим! – радостно выпалил один из троллей. – Или змеюку, их тут завались ползает.

– Спасибо, не то.

– А хочете, я прикажу в речке этого поймать… как его… крокодабла или крокозубла? – предложила Лиум. – Только пасть евонную завяжем, а то зубищ дополна и все острые.

– Только змеюки или крокозубла мне не хватало, – с уксусом в голосе процедила чародейка. – Требуется что-нибудь миленькое, пушистое, на худой конец песчаный хорек.

– Так у нас еще и собачка есть, – напомнила Рен. – Миленькая и пушистая, кто бы спорил, и ей тоже можно пасть завязать.

– Зачем? – тявкнул Пушок.

– Чтобы чего не ляпнул. Рис, отпустишь его с нами в город?

– Ага, можно, – согласился Рис.

– Только предупреди его, чтобы не болтал лишнего, – строго сказала Венуста. – Говорящая собака – это трогательное чудо, при условии, что она умилительно рассказывает о своей привязанности к хозяевам или произносит заученные наизусть мудрые изречения, а это безобразие несет всякую чушь. К тому же по-ругардийски, а мы, согласно легенде, прибыли из Йефта.

– А я могу по-каковски угодно, правда-правда! – заверил Пушок – и выдал то же самое еще на десятке языков, включая йефтянский. – Слыхали? И мудрую сказку могу рассказать, с моралью, где добро торжествует, а моржи посрамлены.

– Вот про моржей не надо, – решила Рен. – Этого здесь не поймут, потому что в глаза их не видели. И вообще будешь помалкивать, понял?

– Ну, хоть несколько словечек, а? О победе истинной добродетели над моржами…

– Дались тебе эти моржи, чего ты к ним прицепился?

– Не люблю их. Дразнятся.

– Забудь о них, усвоил? Мы идем на разведку, и ты нужен для прикрытия. Побудешь славненькой комнатной собачкой – очень нам всем поможешь, так что держи язык за зубами.

– Как велишь, сестрица хозяина.

– Рен, контролировать его будешь ты, – сказала Венуста. – Во-первых, так полагается, за левреткой госпожи присматривает доверенная прислуга, во-вторых, тебя он слушается.

– А чего она все время считает вслух? – Пушок издал звук, напоминающий хихиканье. – Во-первых, во-вторых, в-третьих… Умора, ага?

Ренарна схватила его за шкирку и встряхнула. Поделом, а то Венуста не нашлась, что ответить этой нахальной мохнатой козявке.

– Не обижай песика-то нашего, – неодобрительно протянула Морская Госпожа. – Он, чай, маленький, а ты большая, и руки у тебя мужицкие, враз шею свернешь.

– Ничего ему не сделается, – бросила Рен.

с которой они, видишь ли, побратались! Ладно бы полюбовница, это Лиузама еще смогла бы принять, а то ведь у них какие-то странные, особенные отношения, недоступные для всех остальных. Что остается, если не выплескивать кипящую обиду, цепляясь за каждый мало-мальский повод?

Венусту отношения Рен и Риса тоже тревожили, хотя и по-другому. Как будто смотришь в водоворот. Как будто при этом ускользает что-то крайне важное, но еще немножко – и она догадается, в чем дело. Или как будто среди сонмища нужных и ненужных вещей рассыпано несколько фрагментов одного целого, которые надо найти и сложить вместе, да только она не представляет ни как они выглядят, ни где их искать. Если с этим справиться, она бы поняла насчет Риса и Рен что-то существенное… Однако необходимые детали тонут в общей неразберихе. Хаос, будь он неладен. Боги, создававшие Сонхи, могли бы внести в свое творение побольше упорядоченности и выверенной гармонии, но разве мнения Венусты кто-то спрашивал?

О загадке этой парочки она размышляла от случая к случаю. Сейчас ее занимали другие вещи.

Прежде всего – боевые чары, которые нужно будет навести на мальчишку перед поединком с Гонбером. Шансы у него, вероятно, есть, неспроста Лорма затеяла возню со шкатулкой. И родился он в священном месте: возможно, к нему пристала толика той древней магии, которая окутывает и бережет заповедное болото в Лежеде? Очень может быть, Лиум ведь рассказывала, что он появился на свет под вой поднявшихся из бездонных топей сторожевых тварей Тейзурга.

Каким оружием его снабдить? В первую очередь, безусловно, огонь. Бывает, что Гонбер устраивает поджоги, но при этом сам огня боится, как цыпленок кухаркиного ножа: это же так легко – делать другим то, чего не хочешь для себя! Значит, остановимся на колдовском огне, плюс самые надежные защитные заклятия.

Если бы только эти заботы, но Венусту еще и ревность мучила. Да, самая заурядная женская ревность, никуда не денешься. Тибор сделал выбор – дурацкая рифма и еще более дурацкая ситуация. Венуста прекрасно понимала, что ничего тут не переменишь: мужчины вроде Тибора такими, как она, не интересуются. Их влечет или что-нибудь до боли нездешнее – манящее наваждение, соткавшееся на границе яви и сна, нереальная Лаута сеххи Натиби, или совсем уж простое и незатейливое – крестьянская девка, прислуга в застиранном фартуке, с пахнущими луком руками. Лиузама, не стань она Морской Госпожой, тоже принадлежала бы ко второй категории.

Венуста не собиралась давать выход свой ревности, это будет пошло и некрасиво. И вообще не очень-то хотелось. И то, что Тибор увлекся этой простушкой, – косвенное признание высокого искусства чародейки, сумевшей привести ее внешность после пребывания на дне морском в пристойный вид. Но все же досадно до слез. Было бы куда справедливей, если бы Тибор достался ей, а Лиузаме – Айвар.

– Тебя что-то беспокоит? – спросила Рен, сидевшая рядом с ней под балдахином с кисейными занавесками, возвышавшимся над палубой глюзы.

– Личное, – неохотно отозвалась волшебница. – Мужчина, примерно такой, какие мне больше всего нравятся, у меня на глазах втрескался в деревенскую дуреху.

– Он втрескался не в нее, но как порядочный мужик не лезет туда, где его не хотят и не поймут. Вообще-то уважаю таких. А ты лучше оставь это, где лежало, и давай мы с тобой, когда все закончится, вместе махнем в Окреш? Честное слово, не пожалеешь.

– К твоему старому кузнецу?! Тавше Милосердная…

– Он нам обрадуется, вот увидишь.

– Он-то, конечно, обрадуется, не сомневаюсь…

– Вен, мы там потрясающе проведем время. Это лучше, чем сохнуть по первому встречному головорезу.

– И ты туда же… Мне всю жизнь предлагают всякое разное на выбор – кроме того, что мне действительно хочется. И жаловаться вроде бы не на что, сплошь и рядом бывает хуже, и удовольствия никакого.

– Поехали в Окреш, там получишь удовольствие, я тебе точно говорю.

– Перестань, это же Тейзург знает что такое! Мы с тобой две приличные дамы, с левреткой в корзине, и ты зовешь меня осчастливить визитом какого-то чумазого кузнеца…

– Да брось, какие мы приличные? Я наемница, ты ведьма, и вместо левретки у нас в корзине демон. Эй, Пушок, ты там не испекся?

– Я молчу, как ты велела, сестрица хозяина, – пропищали из корзины.

Ренарне Пушок прощал и окрики, и шлепки. Что бы она ни делала, глядел с обожанием: ведь она «сестрица хозяина» и Рису рядом с ней хорошо! Он никогда не обижался за себя, только за Риса. Нисколько не похоже на типичные реакции демона, подумала Венуста, опять начиная вязнуть в этой головоломке, не бывает таких демонов. Но сейчас главное не это, боевые заклятия для Риса – вот на чем надо сосредоточиться, а с его собакой можно будет разобраться и потом.


Последний оплот людской цивилизации на юге Заффаги. Дальше вдоль реки, к западу от Подлунной пустыни, лепились поселения черных троллей и элгезе – щуплого остроухого народца с белесым рожками вроде тех, что у козлят. Элгезе привозили на продажу тонкие серебрящиеся ткани, тролли – крокодилову кожу и слоновую кость. Несмотря на обветшалый вид, Ахса была достаточно оживленным местом и приезжих здесь хватало. Ибдара и Заффага были когда-то одной страной под дланью Унбарха, позже страна распалась на княжества, а язык остался один – ибдарийский.

Ахса выглядела, словно построенный из песка городок, добела высохший на солнце, начинающий осыпаться и потихоньку разваливаться. Пара сонных хоромин, похожих на причудливые окаменевшие раковины, только усугубляла это впечатление.

Гаян, Венуста и Рен сначала гуляли и осматривались втроем, потом разделились. Гаян зашел в чайную, где сидели сплошь мужчины, подруги пошли дальше.

Знатная йефтянка в дорогих шелках, изящная, златобровая, черные волосы заплетены в косички и уложены в замысловатую прическу, сквозь розовую дымку тончайшей мантии просвечивают журавли и цветы магнолии на верхней юбке. На шаг позади госпожи шествует рослая светлокосая рабыня с прелестной собачкой на руках. Ошейник левретки украшен бантом, повязанным в виде розы, вместо поводка – нарядный женский поясок. Словно группа с полотна модного салонного живописца, но вместо роскошного пейзажа или изысканного архитектурного ансамбля на заднем плане ветхая улица, выцветшая до неброских песочных оттенков.

Они скрылись за углом, и единственным ярким пятнышком на этой картине осталась большая бабочка, лимонная, с сине-зелеными глазками и пурпурной каймой, присевшая на растрескавшиеся серые перила невысокого крыльца. Гаян вошел внутрь, спросил похлебку «Девять рыб» со специями и чаю со сладким вином. Объяснялся на ломаном ибдарийском, коверкая и путая слова: он из Йефта, по-местному понимает с пятого на двадцатое.

Посетители говорили о ценах на слоновую кость, о наглом поведении солдат-варваров – хвала богам, скоро они отсюда уйдут и все станет по-прежнему. О том, что старый Сей-Харбурах, жрец Радеющего, совсем выжил из ума, а его сынок Сей-Сахтенат, шалопай и бездельник, сдружился с князем чужеземцев (видимо, имелся в виду герцог) и хлещет с ним вонючее огненное пойло, которые светлокожие варвары предпочитают хорошему вину, поэтому непонятно, куда катится мир. О райской красоте золотоволосой чужеземной принцессы-колдуньи, о том, что Лициль, вдова горшечника с улицы Овечьего Молока, путалась с демоном и родила от него двухголового младенца, которого утопила в речке, а тот возьми да и выползи и давай каждую ночь до рассвета скулить у нее под окнами – сама накликала беду. О том, что у почтенного Сей-Касената пропали двое слуг, молодой парень и старуха-нянька, и вряд ли они сбежали, вряд ли утонули, вряд ли их взяли демоны Хиалы, так что надо беречься, пока светлокожие варвары не ушли, недолго осталось потерпеть. «А что им, варварам, делать на юге, в стране троллей и элгезе», покачал головой худощавый рябой ахсиец в тюрбане из половой тряпки и с золотой цепью на шее. «Да кто их, варваров, знает», отозвался его тучный собеседник, «видать, хотят накупить без посредников слоновой кости и элгезийских шелков, а золотоволосая принцесса-колдунья ищет, верно, старинные волшебные вещи».

С улицы вошел юноша с чачанбой – музыкальным инструментом, похожим на лютню, но пузатым, как тыква, и с карикатурно длинным грифом. Разговор прервался. Положив перед бардом мелкую монету, Гаян покинул чайную.

В Ахсе пропадают люди. Лорма с герцогом получили от Унбарха ответ и в скором времени двинутся дальше на юг, к его цитадели.

Слежку Гаян заметил, обогнув обширное обветшалое строение, цветом и снулыми очертаниями напоминающее те древние костяки, что лежали на просторах молочайных равнин. Люди. Двое-трое. Оборванцы или зажиточные горожане, по виду не понять: в Ахсе и те, и другие одеваются, как последние побирушки в Эонхо.

Набросились, когда он забрел в тупик между глинобитной оградой с натыканными поверху камнями, за которой зеленели глянцевые кроны деревьев, и желтоватой саманной стеной двухэтажного здания без окон.

Все-таки трое. Драка была сумбурной и яростной, Гаяну повезло, что противники оказались не бойцами. Они пытались не убить его, а скрутить, накидывали на голову мешок, но он вывернулся и одного ударил ножом под левую грудь. Тогда второй тоже схватился за нож, а третий, еще безусый, с отчаянным, перепуганным лицом, отшатнулся и бросился бежать.

Нападавший рассек Гаяну рукав, но, получив две колотых раны, растерял весь пыл.

– Какого беса вам от меня понадобилось? – прошипел Гаян по-ибдарийски.

– Ты чужой, – дыша с присвистом, ответил усевшийся в пыль мужчина. – Мы хотели отдать тебя белым варварам. Им нужны люди, чтобы каждый день кормить демона-людоеда. Только люди, другие для него не годятся. Они возьмут наших, кого поймают или кого им продадут. Мы не хотели тебе зла, но что нам делать? Ты бы хоть одного из нас заменил… Больно… Ох, как больно…

Вот так-то. Гонбера надо кормить. Ежедневно. В Эонхо все об этом знают, но заговаривать об этом вслух с принцессой или с герцогом считается дурным тоном. Если же наплевать на приличия и завести об этом речь, Лорма терпеливо улыбнется и скажет: «Вы же должны понимать…» С легким нажимом на «должны».

– Я тоже не хотел тебе зла, – угрюмо отозвался Гаян. – Вы напали, я защищался. Ты знаешь, где людоед расправляется с жертвами?

– Хочешь его убить? – недавний противник усмехнулся, и на губах запузырилась кровавая пена. – Уже были смельчаки, назад не вернулись. Как выйдешь из города, иди в сторону Забагды и в сторону Харнанвы, посередине между ними увидишь хижину. Раньше там жил мудрый отшельник, потом она стояла ничья, а теперь будет проклятое место. Людоед уводит их туда, возвращается один. Если… ты… такой смелый…

Началась агония. Гаян добил его, вытер нож и, осмотревшись, зашагал прочь. Заброшенная хижина к юго-востоку от Ахсы. И времени осталось в обрез. Несколько дней.

Он узнал все, что нужно, теперь надо найти Рен с Венустой и уносить отсюда ноги, пока его не обвинили в убийстве. То, что он оборонялся, вряд ли покажется местным веским оправданием. Руку жжет… Да еще и кровь капает. Распоротым рукавом не обошлось, но рана несерьезная. Остановившись, он вынул из кармана бинт, навязанный предусмотрительной Венустой, замотал, как сумел, порезанное предплечье, затянул зубами узел. Эта зануда все-таки умница: боль сразу утихла – видимо, бинт заговоренный. А на голове ноет шишка, это врезали кулаком. Его счастье, что напали не профессионалы. Ремесленники, или приказчики из лавок, или наемные работники здешних богачей. Но оно же и плохо: Гаян теперь виновен в убийстве двух честных горожан. Если б не упустил третьего… Вот Тибор, наверное, не упустил бы, но Тибор не знает ибдарийского.

Он опять вышел на улицу, где стоял рассыпающийся старинный дворец цвета лежалых костей, когда в другом конце мелькнула Венуста в радужных йефтянских шелках. С ней был кто-то еще, кроме Рен.

А позади – возбужденные голоса. Гаян свернул в проулок за дворцом, без особой надежды толкнул рассохшуюся деревянную калитку в глинобитной ограде, засиженной мухами, сверкающими, как злые изумруды. Не иначе, хитроумный Ланки, напуганный перспективой «качелей» не меньше других богов, решил ему посодействовать, потому что калитка сразу распахнулась.

Затененный задний дворик. Вязанки прутьев, объемистая корзина с кизяковыми лепешками, треснувший глиняный кувшин в половину человеческого роста, бочка с крохотным болотцем на дне. Трогать бочку Гаян побоялся: не ровен час – развалится. Подпер калитку корзиной.

Небольшие окна, затянутые прозрачной тканью, напоминающей мушиные крылья, смотрели во двор подслеповато и безразлично. Движения Гаян нигде не заметил. Осторожно отвел занавеску, прикрывающую дверной проем, и попал в темный коридор. Внутри пахло вареным мясом и запущенным стариковским жильем. Там, где коридор поворачивал, звучали голоса. Знакомые, кстати.

– …Если почтеннейший Сей-Харбурах не будет возражать, мне бы хотелось рассмотреть эти барельефы вблизи.

Венуста говорила по-ибдарийски, имитируя йефтянский акцент. Ответила ей старуха:

– Наш господин позволит, госпожа волшебница. Сейчас его позову.

Сей-Харбурах выжил из ума, по мнению завсегдатаев чайной, услужливо подсказала Гаянова память.

Прокравшись туда, он обнаружил за аркой полутемный зал с каменным полом, двумя рядами колонн, барельефами, изображающими сцены с участием невиданных существ. Вдоль стен стояла скудная мебель, посередине лежал затоптанный красный ковер. Венуста увлеченно разглядывала барельеф, Рен остановилась рядом, держа на поводке Пушка, и озиралась. Сколько ножей спрятано под ее мешковатым платьем… Гаян предполагал, что не меньше полудюжины. Дверь, ведущая из зала на улицу, была затворена, свет яркими пучками падал внутрь сквозь высокие полукруглые окошки, превращая плавающие в воздухе пылинки в чистое золото.

Старуха ушла через противоположную арку, видневшуюся за дальним рядом колонн – там находилась лестница, которая вела, должно быть, в жилые комнаты на втором этаже. Гаян затаился возле проема. Можно появиться и объяснить хозяевам, что он пришел сюда следом за своей госпожой, но ведь он уже испытал на себе ахсийское гостеприимство! Лучше остаться в засаде – на случай, если здесь тоже замышляют какой-нибудь подвох.

Когда из-под арки появился тощий старец в драном халате, подпоясанном златотканым кушаком, чародейка повернулась к нему и с неспешным элегантным поклоном промолвила:

– Приветствую вас, почтеннейший Сей-Харбурах! Слышала я о том, что ваш дворец построен более двух тысячелетий назад, и о барельефах, запечатлевших сражения с народом арумалосто, вторгшимся в Сонхи из другого мира, и взяла на себя смелость попросить ваших домочадцев о дозволении посмотреть на это диво. Приношу извинения за свою дерзость.

– Не извиняйтесь, прекраснейшая, – дребезжащим голосом возразил хозяин, тоже отвешивая ей поклон. – Не может быть дерзким цветок, радующий потемки нашей старости своим чудесным ароматом и блистанием росы на нежных лепестках. Вижу я, вы не чужды волшебства, и вдвойне приятно встретить мудрую красоту и прекрасную мудрость!

А Гаян подумал: впечатляет, если этой развалине две тысячи лет – она ведь может в любой момент того… Хотя не факт, что именно сейчас. С опаской поглядел на темный от грязи потолок: кое-где проступали заштопанные паутиной трещины.

У Пушка зародились, видимо, близкие к этому соображения, и он тихонько протявкал:

– Знатный чертог, если так, а внутрь зайдешь – хуже собачьей конуры…

– А ну, проглоти язык! – шикнула Рен, пихнув его ногой.

– Это наш говорящий песик, он такую ерунду иногда несет… – начала сконфуженно оправдываться Венуста.

Сей-Харбурах повернулся к Ренарне с Пушком и мгновение разглядывал их, потом, не говоря ни слова, опустился на колени и простерся ниц.

– Простите, почтеннейший, вам нехорошо? – озадаченно осведомилась чародейка.

– Пусть высочайшая госпожа не сердится на смертного, ползающего в пыли, – глухо пробубнил старик, не поднимая головы. – Узрел теперь, кто почтил своим сиянием мое недостойное жилище!

– Я всего лишь служанка при госпоже волшебнице, почтеннейший господин, – играя свою роль, смиренно произнесла Ренарна, одновременно погрозив псу кулаком.

– Прошу вас, встаньте, – добавила Венуста.

– На то воля ваша, – Сей-Харбурах оторвал голову от пыльного ковра, но подняться с колен не спешил. – Зрю я, кто здесь воистину госпожа, а кто сподобился дивной чести быть при ней в услужении, но если не велите, не буду о том… Угодно ли вам отведать моей скромной пищи, прекраснейшие небожительницы?

Сбрендил, так и есть, решил Гаян, прислонившись к стене, чтобы избитое тело насколько возможно отдохнуло.

Сей-Харбурах хлопнул в ладоши. Давешняя старуха и еще один пожилой слуга вытащили на середину зала низкий столик темного дерева, принесли из угла и разложили вокруг три мунты – большие подушки для сидения, набитые высушенной травой. Подали угощение: холодный чай, сладкое вино, отварное мясо, лепешки с овечьим сыром, смесь нарезанных ломтиками фруктов в расписной глиняной миске. Полоумный старец потчевал своих гостий, рассыпаясь в изысканных комплиментах и туманных благоговейных намеках. По ходу дела Венуста вытянула у него сведения, которые Гаян уже успел получить. Ругардийцы собираются покинуть Ахсу дней через десять. Совпадающая информация из разных источников, задача выполнена, теперь унести бы отсюда ноги.

Рано расслабился. Пришел еще один ибдариец – молодой, одетый с претензией на щеголеватость, и, разглядев, перед кем расстилается его родитель, заносчиво процедил насчет «ядовитого йефтянского пустоцвета, вознамерившегося захватить охотничьи угодья благородного льва».

– Простите его, высочайшие из прекраснейших, – не давая дамам времени оскорбиться, взвился старец. – Он дурак!

И после этого исчерпывающего объяснения приказал:

– Ступай за мной, Сахтенат. Примите мои извинения, ослепительно сияющие, ваш верный слуга скоро вернется. Усладитесь пока этим недостойным ваших премудрых уст вином…

– Что вы, почтеннейший Сей-Харбурах, вино превосходное, – учтиво пропела чародейка.

Отец и сын ушли под арку. Гаян, чуть поколебавшись, бесшумно двинулся в ту же сторону по коридору – и не ошибся: в другом конце, за поворотом, находился проем, выводящий к лестнице на второй этаж. За старыми досками стенной обшивки, до сих пор сохранившими слабый аромат благородной древесины, шуршали и потрескивали хитином насекомые, а сверху, если прислушаться, доносились негромкие голоса:

– Отец мой, Ругарда и Йефт на ножах, это ни для кого не секрет, и йефтянская ведьма может быть шпионкой, а ты принимаешь ее, как дорогую гостью! Я пил рату с герцогом Эонхийским…

– Сахтенат, с кем и какую дрянь ты пил – это твоя беда, не превращай ее в беду отчего дома. Ты ведешь себя непочтительно, как свинья из басни, званная за стол слепым купцом. Сейчас же воротись в зал, смиренно поклонись волшебнице с золотыми бровями и обсидиановыми губами, а перед той женщиной, что надела рабский ошейник, нижайше прострись ниц и не поднимай головы, покуда высочайшая не дозволит.

– Перед рабыней?! Отец мой…

– Что она рабыня – наваждение для непосвященных. Пускай люди болтают, что мой разум подобен уже не солнцу в зените, а тлеющей головешке, но я еще не разучился видеть, и от меня не укрылось, кого эта женщина связала своим пояском! Не дано мне знать, кто она, – в голосе старца прорезалось хриплое исступление, – Двуликая, Милосердная или Неотступная, однако я вижу, кто ей безропотно повинуется. И могу представить, что будет, если она спустит его с привязи… Не гневи богов, Сахтенат, исполни мой наказ.

– Отец мой, или эти ведьмы тебя околдовали, или правду говорят в Ахсе, что твой разум угасает, как головешка, и ты больше не можешь быть главой нашего дома!

– Ах ты, репей в ослиной заднице…

Стараясь не производить ни малейшего шума, Гаян вернулся обратно и вошел в зал. Рен встрепенулась, но, узнав его, так и не вынула из рукава то, что там было припрятано.

– Идемте отсюда, – шепнул Гаян. – Пока они спорят. Сразу на пристань, мне пришлось убить двоих местных, расскажу потом.

Рен подхватила под мышку пса, Венуста на прощание вручила серебряную монету возникшей из-за колонны старухе-служанке, и они вышли на раскаленную невзрачную улицу.

Гаян оглянулся на дворец: с первого взгляда определил, что постройка старинная, но не подозревал, что это такая несусветная древность.

– Он довольно странно себя вел, – на ходу заметила Венуста.

– На него произвел впечатление Пушок. Скорее!

Уйти без суматохи не получилось. Толпа асхийцев, в том числе парнишка – сообщник тех двоих, кого Гаян прирезал. Не имеет значения, что защищался, что у него не было выбора. У них ведь тоже выбор невелик: или отдать на растерзание чужака, или кто-то потеряет своих близких, доверенных слуг, давних приятелей. «Вы же должны понимать…» – прозвучал у Гаяна в ушах проникновенно мягкий и в то же время категоричный голос Лормы.

Толпа – ну, или не толпа, а группа из пятнадцати-двадцати человек – валила по улице, ведущей к городским воротам. Трое шпионов, по другой улице, ее опережали, но какая разница, где настигнут, в городе или на выжженном солнцем склоне за воротами?

– Вен, доставай свой фикус! – с прищуром глядя на взбудораженных горожан, потребовала Ренарна.

– Что? – растерянно пролепетала чародейка.

– Фикус давай сюда, живо! Перекрой им выход.

Венуста кивнула, остановилась и, сделав кистями обеих рук неуловимый жест, извлекла из ниоткуда кадку с растением под стеклянным колпаком. Охнув от тяжести, уронила. Стекло разбилось, глиняный сосуд раскололся, но это уже не имело значения. Взметнулись стволы, раскинулись ветви, ливнем упали воздушные корни, тоже превратившись в колоннаду стволов – и ворота Ахсы скрылись за непролазным баньяном.

– Шикарно! – прокомментировал колдовство Пушок. – Моржей бы так шугануть…

– А кто-то еще говорил, зачем фикус, – с легкой растерянностью глядя на дело своих рук, вздохнула Венуста.


Выслушав рассказ Гаяна, она с ходу припомнила полтора десятка древних существ, способных к метаморфозам, которые могли бы произвести на узревшего их истинный лик такое впечатление, как Пушок на Сей-Харбураха. Что ж, если старые боги Сонхи, заинтересованные в победе Риса, расстарались послать ему помощника… Но ведет себя этот божественный помощник весьма странно, так что возникают некоторые сомнения в его божественной вменяемости.

В конце концов Венуста отложила проблему Пушка на полочку с ярлыком «Для последующего изучения» и занялась огненными чарами. Достав из своей кладовой нужные ингредиенты, она приступила к варке зелья. Начала при свете заката, продолжала всю ночь, заклинаниями заманивая к себе в котел звездный огонь, и закончила, когда взошло солнце.

Айвар тоже не спал, сидел в сторонке, глядя на нее с обожанием и доверчивым восторгом. Если бы на нее так же смотрел Тибор… Но Тибор ни на кого так смотреть не будет. Не та натура.

Готовое зелье выглядело, как вязкая темная жидкость в багровых и золотых переливах. Сняв и накрыв крышкой котелок, Венуста попросила Рен и Гаяна сторожить его по очереди, не спуская глаз, чтобы никто не трогал.

Проспала она больше суток, до следующего полудня. Сколько сил ушло на волшбу… По зрелом размышлении даже удивительно, что ее вообще на это хватило.

Тролли, сходившие на разведку, подтвердили, что Гонбер устроил себе личное капище в той хижине, о которой говорил напавший на Гаяна ахсиец. Постройка небольшая, сложена из кирпича-сырца, внутри все заляпано кровью, и мухи, по словам троллей, «пасутся тучами», а неподалеку есть ложбина, почти доверху заваленная гниющими человеческими останками. Местность ровная, как стол, спрятаться негде. Ближайшее подходящее укрытие, нагромождение камней, находится на изрядном расстоянии: хижину оттуда видно, однако что делается возле нее, в подробностях не рассмотришь.

– В любом случае Рису придется пойти туда одному, – предупредила Венуста.

– Трое-четверо смогут спрятаться в хижине, – недобро прищурившись, возразил Тибор.

– Нельзя. Когда Рис задействует огненные чары, добровольцы получат серьезные ожоги. Он будет защищен от магического огня, но это не распространяется на остальных.

– Мы спрячемся за камнями, – решил Мунсырех, – и я загодя обойду вокруг хижины с зеркалом. Слыхали, госпожа, о зеркальной магии троллей? Мы будем все видеть и слышать, словно в нескольких шагах от места, и если Рис не справится, придем на помощь.

– Если чары не сработают, чего не должно быть, это самые сильные огненные чары, тогда не факт, что нам поможет довести дело до конца численный перевес, – нехотя пробормотала Венуста.

– По крайней мере, вытащим его, – сверкнув глазами из-под тигровой челки, сказала Рен.

Тибор молча кивнул.

– А мы успеем вовремя добежать? – усомнился Тахгры, один из самых быстроногих троллей.

– Я успею! – заявил Пушок.

Рен ласково потрепала пса по загривку, тот лизнул ей руку.

– Только не кидайся раньше времени, – попросил Рис. – Если кто-то из вас окажется рядом, я, наверное, не решусь использовать эти чары.

– Вот именно, – подтвердила чародейка.

Тавше Милосердная, она ведь не боевой маг, и ей совсем не хочется брать на себя такую ответственность. Но отступать некуда, все решено, зелье сварено. И альтернативы никакой: ее ужасал грядущий мир «качелей», уж лучше обратиться в ничто, шагнуть за Врата Хаоса. Быть может, ее давний навязчивый кошмар как раз это и предвещал?

После подготовительного обряда, выполненного Венустой с особой скрупулезностью, Рис выпил кубок зелья, а оставшейся жидкостью, раздевшись донага, обмазался с головы до ног.

– Как себя чувствуешь?

– Жжется… – прошипел он, снова натягивая одежду. – Но терпимо.

– Это скоро пройдет. Только не вздумай произнести инициирующее заклятие раньше времени, все вокруг спалишь. Еще вот что… – она оглянулась на остальных. – Ты не мог бы честно ответить на один мой вопрос?

– Тогда вы тоже ответьте на мой, хорошо?

– Если сумею. Откуда взялся Пушок?

– Не могу сказать, извините. Это чужая тайна. А кто такая Лаута сеххи Натиби?

– Ты ведь не ответил на мой вопрос, вот и я на твой не отвечу.

Он слегка пожал плечами – необидчиво, словно думая уже о чем-то другом. Отошел, уселся на траву, глядя сквозь занавешивающие лицо волосы на ущербную восковую луну. Подошла Рен, села рядом.

– Ага, мне страшно, – произнес Рис, как будто в ответ на невысказанное. – Еще бы я не боялся. Но это не важно, боюсь или нет, Живодера я прикончу.

Тролли столпились в стороне, их бард, Тынаду, настраивал банджо. Всхлипы инструмента плыли сквозь тихий шорох сиреневых сумерек, замирая над рекой, все еще блестящей, и над распростертой к югу каменистой равниной. Тростник превратился в тревожно шелестящую темную массу. Венуста, неожиданно озябшая, впитывала окружающие звуки, усилившиеся речные запахи и меркнущий свет, словно сама была здешним растением, обмирающим от тихой вечерней печали. Хотела бы она оказаться способной к такой метаморфозе… Тогда ей не приходилось бы участвовать ни в каких заварушках.

– Идите сюда! – позвал Мунсырех. – Танцевать будем! Танец перед боем, так полагается.

Тынаду ударил по струнам. Слухом он, в отличие от Айвара, обделен не был, и мелодия полилась властная, захватывающая, первобытно свирепая. Тролли, враз сорвавшись с места, хлопали себя по бедрам в такт музыке. Грузный шаман двигался медленнее, чем остальные, но выглядел угрожающе, словно пустилась в пляс осадная башня. Тибор минуту-другую любовался своими чешуйчатыми друзьями, потом шагнул к Рису, схватил его за руку и втащил в круг, что-то сказав при этом Ренарне (редкий случай, они же друг с другом почти не разговаривают). Рен присоединилась к танцующим, призывно махнув рукой Гаяну.

Заметив, что Айвар вытащил из футляра лютню, Венуста подошла к нему и тихонько посоветовала:

– Не надо. Это их специфический обряд. Вдруг им не понравится?

Послушался. Она опасалась главным образом того, что троллей рассердит бесталанное музицирование несчастного песнопевца.

Лиум вперевалку приплясывала на месте, потихоньку подбираясь все ближе к остальным. Видно было, что ей и хочется к ним, и в то же время она стесняется своей неуклюжести.

– Тебе, Морская Госпожа, танцевать с нами не надо, ты не воин, – остановил ее Мунсырех. Потом повернулся к Венусте: – А ты, госпожа, иди в круг!

Гм, она, значит, теперь тоже «воин», дожили… Но если от нее требуют, чтобы она что-то делала – она постарается сделать это хорошо. Венуста вытащила из прически жемчужные шпильки, тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались по плечам, сбросила туфли, оскалила зубы и яростно заколотила пятками в сухую землю. Тролли встретили ее одобрительным улюлюканьем.

В этой неистовой круговерти величаво плыл огромный шаман, бесновались его сородичи, лихо, как двадцатилетние, отплясывали Тибор и Рен. Гаян старался от них не отставать, хотя и не было в нем того же задора. То там, то здесь мелькал гибкий и верткий, как ящерка, Рис, и вокруг него белой молнией вился пес-демон по кличке Пушок. Венусте, захваченной колдовством танца, больше не хотелось превращаться в растение. Лучше быть вместе с ними – и победить.


Перед выходом на Тибора напало смутное тянущее чувство, давненько с ним такого не случалось. Что-то в этом роде он испытывал много лет назад, когда брался за свои первые заказы (дерюжники не в счет, тех он убивал в охотку, осуществляя выстраданную, можно сказать, мечту).

Пусть Рис выживет. Когда начнется, ему ничем не поможешь. Остается надеяться на собственную науку, вбитую в парня, и на чары Венусты.

Отправились все, кроме Лиум. Ей не поспеть за остальными, на марше она будет всех задерживать – хвала Акетису, этот простой довод до нее дошел. Если предприятие закончится плохо, водяные жители о ней позаботятся.

Пушок сидел в корзине, которую нес за спиной один из троллей. Он переживал за Риса, но отговаривать его не пытался. Решения хозяина не обсуждаются, вот так-то. В некотором отношении этот чокнутый говорящий пес был образчиком дисциплины и повиновения.

Переход Тибора взбодрил, несмотря на жару. То, что грызло душу, разжало челюсти и уползло в дальний темный угол. До следующего подходящего момента.

Рис тоже казался бодрым, и не разберешь, каково ему на самом деле. Шаман распорядился, чтобы все приноравливались к его темпу. Не годится, если он устанет.

Как и перед прошлой вылазкой, Мунсырех принял снадобье «Волчья прыть». Утонченная столичная волшебница шагала по каменистой пустоши так, словно всю жизнь провела в кочевьях. Практичная походная одежда, волосы заплетены в косу, на лице застыло целеустремленное выражение, сухощавое тело двигается легко и экономно, в каком-то, пожалуй, механическом ритме. Последнее Тибора насторожило, и на привале он спросил у Ренарны:

– С госпожой Венустой все в порядке?

– Вполне, – усмехнулась та. – Она сейчас не Венуста, а «быстроногая Франита» – малая сущность, которую она использует в таких случаях. Когда придем на место, снова станет собой.

Сидевший рядом Мунсырех неодобрительно качнул головой, но ничего не сказал. Тибор знал, что старый тролль считает «дробление сущности» рискованной и ненужной игрой, человеческой блажью, которая может завести Тейзург с Унбархом знают куда. По его мнению, этим балуются недальновидные люди, стремясь выгадать на мелочах, а умные тролли так не делают.

Антипатия к Ренарне во время вчерашнего танца рассеялась без остатка. Теперь Тибор видел в воительнице не воплощенный вызов своему мужскому достоинству, а надежного товарища, который, можно побиться об заклад, в деле не подведет. Мощная штука эти тролльи боевые пляски, после них многое встает на место.

Айвар, увязавшийся за Венустой, еще и лютню с собой захвативший, плелся в хвосте: пусть и привык к пешим переходам, но не по такой жаре.

Переночевали, не разжигая огня, внутри магического круга. На рассвете отправились дальше, наступая на собственные тени, и вскоре увидели ту самую хижину.

Ахса приподнималась темным гребнем над северо-западным горизонтом, а крепости и вовсе не было видно. Камни, за которыми можно спрятаться, напоминали остатки разрушенного укрепления из тесаных плит. Удобный наблюдательный пункт. Хижина отсюда казалась игрушкой, которую смастерили из обрезков картона и держат на ладони.

На юго-востоке простиралось до окоема желтовато-серое песчаное море. Сама Подлунная пустыня приползла посмотреть на поединок Риса и Гонбера… Хотя нет, ниоткуда она не приползала, испокон веков была здесь. Просто и ахсийцы, и ходившие на разведку тролли о ней не упоминали, как об элементе, не имеющем отношения к делу.

Тахгры и Кувби осторожными перебежками добрались до постройки, просигналили, что там никого нет. Настала очередь шамана и Риса.

– Не выпускайте Пушка из корзины, – попросил на прощание мальчишка. – Если ему покажется, что со мной плохо, он может броситься на помощь, хотя это будет не нужно. Понял, Пушок? Не выскакивай, пока не скажут. В общем, за меня не беспокойтесь.

Рен обняла его. Тибор подался вперед, но обнять не решился. Венуста, снова ставшая Венустой, пробормотала вслед оберегающее заклинание.

Мунсырех обошел хижину по широкому кругу, творя свои зеркальные чары, и после этого тролли направились обратно. Оставшийся в одиночестве Рис присел возле южной стенки, чтобы его не могли заметить со стороны Ахсы.

Грамотней спрятаться внутри, но там, по рассказам разведчиков, кровища, и вонь, и мухи, и засохшие обрезки внутренностей. Тибор не был уверен, что ему самому было бы не тягостно и не мерзко сидеть в засаде в таком помещении – хотя при крутой необходимости или за тройной гонорар смог бы, пожалуй.

Вернувшись, шаман вынул из висевшей на поясе сумки овальное зеркальце в щербатой и потемневшей серебряной оправе. Сжимая его в руке и что-то бормоча речитативом, выполнил сложный пасс, как будто нарисовал в воздухе причудливый узор – и люди, за исключением знакомого с этим трюком Тибора, тихо ахнули. Даже Венуста. Перед ними повис призрачный зеркальный овал размером с дверной проем, и в нем была видна все та же хижина, но как будто она находилась рядом, в десятке шагов.

– Потрясающе! – заметила волшебница. – И долго продержатся ваши чары?

– До полудня. Потом их придется обновить.

Когда Мунсырех поворачивал маленькое зеркало, сопровождая эти движения односложными командами, картина менялась: можно было увидеть, что происходит с другой стороны хижины, или рассмотреть, словно вблизи, Риса, задумчиво и невесело глядящего на пустыню.

Тибора снова охватило тревожное тянущее чувство.


Изнывая в ожидании, Гаян утешался тем, что случалось ему бывать в переделках похуже – и ничего, уцелел… Возможно, только для того, чтобы сгинуть сегодня?

Нет даже лошадей, чтобы сбежать в случае провала, их тут негде было бы спрятать. Да уж, пришли победить или умереть… Если эти огненные чары такие мощные, почему ими раньше против Гонбера не воспользовались?

Гаян посмотрел на Венусту. Та сидела неподвижно, закутавшись в мантию из жемчужно-серого шелка, лицо затенял капюшон: видны бледные щеки, напряженно сжатые фиолетовые губы, острый подбородок. Глаза спрятаны. Зародилась нехорошая мысль, что она не слишком уверена в своих чарах и теперь, возможно, жалеет, что ввязалась в эту историю.

– Лошадь! – встрепенулся один из троллей. – Сюда.

Всадник приближался со стороны Ахсы. Рис тоже услышал стук копыт, выпрямился, выглянул из-за угла хижины, отступил обратно.

Когда мул мышастой масти пересек границу обозначенного Мунсырехом круга, его изображение появилось в волшебном зеркале. Седоков было двое. Гонбер – и позади, на крупе, сонного вида парень в непрезентабельной ахсийской одежке. Видимо, обмороченный, иначе не ехал бы на убой с такой безмятежной физиономией.

Гонбер натянул поводья. Почуял постороннее присутствие?

– Еще! – тролль с самым острым слухом снова показывал в сторону города. – Много!

Вдали клубилась пыль, как будто на этот раз из ворот Ахсы вылетела целая кавалькада. Терпение горожан все-таки лопнуло, и они бросились в погоню за Живодером? А что же герцог с Лормой и местный князек, подкупленный, по словам Сей-Харбураха, богатыми подарками белокожих варваров и рецептом изготовления божественного напитка раты из любой подножной дряни?

Венуста откинула капюшон, переглянулась с Мунсырехом.

Кто говорил, что стоит составить безупречный план, гарантирующий успех, и на практике непременно вылезет куча непредвиденных факторов, которые всю безупречность в два счета сведут на нет? Кажется, кто-то из древних магов, прославившихся своим пристрастием к авантюрам.

Гонбер с подозрением озирался, едва ли не принюхиваясь.

– Лорма и герцог! – стиснув миниатюрные костлявые кулачки, пробормотала Венуста. – Чтоб их Тейзург…

Гаян, холодея, понял, что она имеет в виду скачущих во весь опор всадников.

– Вы уверены? – спросил Тибор.

– Да.

– Тогда готовься! – он окинул взглядом свою чешуйчатую команду.

Драка пеших троллей с кавалерией – незабываемое зрелище. Однажды Гаян это видел. Тролли, уворачиваясь от копыт, хватаются за поводья и выпущенными на всю длину когтями рвут шеи лошадям или запрыгивают им на спины и сбрасывают всадников. Лучше всего это получается у молодых – быстрых, прытких, еще не успевших огрузнеть. Но если троллей всего-то дюжина, а верховых несколько десятков…

Гонбер все-таки спешился, с выражением настороженного недоумения и недовольства оглянулся на приближающуюся кавалькаду. По неписаным законам, когда он уединялся, чтобы покушать, никто ему не мешал – все делали вид, что не знают, где и чем он занимается.

Его покровители на скаку что-то кричали, однако и высокий голос Лормы, и мощный бас герцога Эонхийского тонули в грохоте копыт.

Рис вышел из-за хижины, и Живодер мгновенно подобрался, его холодные черные глаза по-звериному вспыхнули. Разве какой-то мальчишка может быть для него опасен? Но, похоже, он все-таки ощущал в Рисе непонятную опасность – инстинктивно, загривком. Инстинкты не обманывают.

У Риса тоже горели глаза сквозь спутанные пряди. Всадников он, конечно, видел, но все внимание сосредоточил на противнике и на своей задаче.

– Ты! – Его взгляд впился в ахсийца, который безучастно сидел на мышастом муле. – Очнись и убирайся отсюда!

Этого оказалось достаточно, чтобы разорвать опутывающие чары Гонбера. Парень заморгал, словно его внезапно разбудили, увидел, где находится, понял, что это за место, издал вопль раненого кролика, чуть не свалился с мула, неловко перехватил поводья – и рванул с места в карьер, даже не потрудившись перебраться с крупа в седло.

Зрачки Риса полыхнули багрово-золотым, губы зашевелились. Живодер от него попятился, он шагнул следом, охваченный разгорающимся красноватым ореолом.

С яростным воем шарахнувшись назад, Гонбер упал на четвереньки… Нет, на четыре лапы. Он выглядел уже не человеком, а узкомордым черным зверем величиной с большую собаку. Мускулистое поджарое тело теплокровного хищника отливало хитиновым блеском и делилось на сегменты, как у насекомого.

Рис оторопел и сбился. Как будто заколебался, читать инициирующее заклятие сначала или продолжать с того места, на котором замолчал. Выбрал второй вариант, Венуста с облегчением вздохнула: правильно. Вскинул скрещенные руки, чтобы защитить горло и успеть договорить до конца, даже если Гонбер-зверь на него прыгнет, тоже правильно. А ругардийцы были уже близко, и герцог Эонхийский, крупный седоусый мужчина, выбросив вперед руку с растопыренными пальцами, что-то проревел – одновременно с тем, как Рис произнес последние слова.

Сверкнула красно-белая вспышка. Венуста издала отчаянный стон сквозь зубы.

Конников около полусотни, и никаких троллей на них не хватит… В призрачном зеркале было видно, что лишившийся багрового ореола Рис и припавший к земле Гонбер-зверь стоят друг против друга, как перед дуэлью.

– Конец, – процедил Тибор. – Выпускайте белую бестию.

– Дадим бой, госпожа? – взглянул на Венусту Мунсырех.

– Да! – ответила чародейка зло и решительно, Гаян ее такой еще не видел.

Тахгры начал рвать когтями удерживающие крышку веревки, перед началом завязанные на несколько узлов, чтобы пес не выбрался из корзины раньше времени.

На лица Тибора и Рен было страшно смотреть.

«Боги, лишь бы он чуть-чуть продержался», – глядя на лохматого худого мальчишку в кольце врагов, взмолился про себя Гаян. Толика последнего шанса еще осталась, Пушок умеет летать…

В этот момент Гонбер прыгнул, и Рис, вместо того чтобы отскочить в сторону, прыгнул ему навстречу.

Со зрением Гаяна произошло что-то странное… Или не с его зрением, а с волшебным зеркалом, созданным магией тролльего шамана? Риса там больше не было. С черным зверем сшибся другой зверь – уступающий ему в размерах, рыжевато-серый, с довольно длинным хвостом, только это и удалось рассмотреть, прежде чем они покатились яростным клубком.

– Все-таки оборотень, – буркнул Мунсырех.

Противники с рычанием отскочили друг от друга. С исцарапанной морды зверя-Гонбера капала кровь, а зверь-Рис припадал на раненую лапу, выгибал дугой спину и шипел. Это оказалась крупная кошка с кисточками на ушах.

– Тавше… – ахнула Венуста. – Дайте сюда Пушка, скорее!

– Сейчас, – пропыхтел возившийся с корзиной тролль. – Так замотали, словно там дракон…

Изнутри доносился панический скулеж.

Рис и Гонбер снова сцепились. Кот висел на загривке у черного, тот пытался его стряхнуть. За звериной дуэлью наблюдали всадники: герцог – мрачно, Лорма – с диковатым испуганным выражением, словно была не принцессой крови и регентом ругардийского престола, а пойманной с поличным начинающей воровкой, остальные, солдаты и офицеры, выглядели до ступора ошеломленными.

Зверь-Гонбер упал и перекатился, рассчитывая придавить своего врага, но тот, извернувшись, полоснул его по носу и опять впился когтями в холку.

– Убейте его! – крикнула Лорма. – Эту тварь, кота, убейте немедленно! Убейте кота!

У солдат были луки и арбалеты, но начни они стрелять, могли попасть в Гонбера. Лошади беспокойно переступали и фыркали.

– Вот он! – Тахгры за шкирку извлек из корзины молотящего лапами Пушка.

– Дай сюда, – Венуста схватила пса в охапку. – Пушок, хороший мой, твой хозяин сражается, но если я вместо него назову твое настоящее имя, ты сделаешь то, что я скажу?

– Хозяина надо спасать?

– Надо разогнать врагов, которые стоят вокруг, а с главным врагом он разберется сам. Ты ведь помнишь, что он говорил перед боем?

– Помню. Хозяин велел не мешать. А ты правда знаешь, как меня зовут?

– Теперь знаю, – волшебница поставила его на землю. – Надо, чтобы ты сейчас помог хозяину, но для этого ты должен стать самим собой. Видишь тех всадников около дома? Взять их, Дохрау!

Белый песик благодарно вильнул хвостом.

– Это и есть мое имя! Я – Дохрррау!..

Тонкий голосок перешел в свирепое басовитое рычание. Взметнулся вихрь, обдав людей и троллей леденящим зимним холодом, и вслед за этим порыв ураганного ветра, взметая пыль и камни, обрушился на ругардийцев.

Конское ржание. С хижины сорвало крышу. Кого поволокло по земле, кого понесло по воздуху, как осеннюю палую листву или вырезанных из бумаги кукол, зрелище было жутковатое и странное. Почти тотчас в южной стороне загрохотало, оттуда тоже налетел ветер, на этот раз сухой и жаркий, с пригоршнями песка.

Над пустошью закрутился вихрь, из которого доносилось остервенелое рычание, словно подрались не на жизнь, а на смерть два матерых пса. Ветер нещадно рвал одежду и волосы, умчал к горизонту, словно перекати-поле, корзину, в которой путешествовал Дохрау, заставил виться и плясать далекие пески, так что юго-восток затянуло колышущимся желтовато-серым маревом. Потом вихрь поплыл на запад, во владения Анвахо, и сквозь пелену медленно оседающей пыли вновь проглянуло солнце.

Зеркало Мунсыреха в этой катавасии уцелело. Что ему сделается, если оно нематериальное? Из дверного проема хижины высунул длинную хищную морду черный зверь, а из-за угла выглядывал кот с порванным ухом: они собирались продолжить поединок.

– Моя возлюбленная госпожа, как вы догадались, что Пушок – Пес Зимней Бури? – восторженно поинтересовался всклокоченный Айвар.

– Очень просто, – чародейка нервно поежилась и плотнее запахнула изодранную, как парус после шторма, мантию, которую тоже чуть не унесло ветром. – Во-первых, известно, что Дохрау безумен, а Пушок явно был не в своем уме. Во-вторых, моржи. В-третьих, Рис родился в Лежеде, на священном болоте. И, наконец, в-четвертых, хозяин Дохрау – Камышовый Кот. Вот этот самый, в зеркале.

– А… – бард приоткрыл рот и выпучил глаза, отчего стал похож на вытащенную из воды рыбину с растопыренными темными плавниками. Потом скинул с плеча футляр с лютней. – Надо же ему спеть, поскорее, пока не убежал…

– Что – спеть?!

– Песнь о Марнейе, чтобы вспомнил! Я спою громко, он услышит.

– Потом споешь, ему сейчас не до того, – пресекла эту идею Венуста. – Нельзя его отвлекать.


После того как Пушок превратился в Дохрау, способность к анализу на некоторое время покинула Тибора. Вокруг творилось что-то легендарное и бредовое, а он мог только смотреть, без комментариев. Потом сквозь это внутреннее оцепенение начали пробиваться первые ростки выводов: вот, значит, что за «волшебная кошка» покусала Сарабтена… и теперь ясно, каким образом Рис вывернулся из веревок и удрал от работорговцев.

В зеркале черный зверь с окровавленной расцарапанной мордой поднялся на задние лапы… Уже не зверь – человек. И никаких царапин на лице.

Одетый и вооруженный (он ведь не обыкновенный оборотень, а вроде мага-перевертыша), Гонбер озирался, высматривая врага. Хоть бы котяра догадался броситься наутек – сюда, к своим… Но у него же не в порядке лапа, быстро бежать не сможет. Тибор скрипнул зубами и выпрямился во весь рост.

– Ну что, рванули?

Ренарна тоже вскочила.

– Стойте! – окрик шамана заставил замереть на месте и людей, и изготовившихся к низкому старту троллей. – Смотрите!

Мунсырех показывал на зеркало.

– Что это за парень? – пробормотала Рен. – Он же не из войска герцога, я бы такого не пропустила…

Парень стоял на том месте возле стены, где мгновение назад находился ощерившийся на Живодера кот. И это был не Рис.

Лет шестнадцать-семнадцать. Выше Риса и шире в плечах, довольно худощавый, но мускулистый – изящество и стать юного аристократа, которого с пеленок обучали благородным боевым искусствам. Смуглая кожа золотистого оттенка, длинные светлые волосы почти до пояса. Поразительно красивое точеное лицо, причем назвать его смазливым язык бы не повернулся: красота дикого пейзажа, а не взлелеянной нарядной клумбы. Простая одежда не похожа ни на ругардийскую, ни на ибдарийскую: туника, подпоясанная широким ремнем, штаны заправлены в шнурованные мокасины, на поясе меч и кинжал.

– Кто это? – вслед за Ренарной с наивным удивлением поинтересовался Тахгры.

– Тот, кого мы знаем, как Риса, – тихо ответила Венуста. – Так он выглядел в своей предыдущей человеческой жизни, когда его звали Хальнором Тозу-Атарге. Тейзург поставил условие, что он сможет покинуть зачарованное болото, если опять станет человеком, но не додумался сделать оговорку насчет возраста, и в результате Хальнора унесли оттуда новорожденным младенцем. Он все-таки услышал жалобы кунотайских беженцев и пришел, чтобы помочь, но не так, как они ожидали, поэтому никто ничего не понял. Явиться на их зов магическим способом он, очевидно, не мог, поскольку из-за проклятия потерял свою прежнюю силу. И когда он вернулся, никто его не узнал, кроме Лормы, сразу решившей от него избавиться, и сумасшедшего Пса Зимней Бури.

– Зато глаза точь-в-точь такие, как у нашего Риса! – заметил Тынаду.

Всмотревшись, Тибор подумал, что бард прав.

«Уму непостижимо. А я его бил…»

Помнится, однажды Тибор обронил в разговоре, что работает за деньги, а служить согласился бы разве что Хальнору Проклятому. Вот и получил в свое распоряжение Хальнора, и ничегошеньки не понял… Вышивальщик Судеб услышал его слова и решил сделать ему подарок, невесть за какие заслуги, а ему и в голову не пришло, он ведь не привык к подаркам – ни от людей, ни от судьбы.

«Если б я знал…»

Хальнор шагнул вперед, и Гонбер резко повернулся. Замер, уставившись на преобразившегося врага, потом хрипло вымолвил:

– Проваливай отсюда на хрен, это мой мир!

– Ошибаешься. Мой.

Оба потянулись к оружию. Хальнор двигался плавно и хищно – то, чего Тибор никак не мог добиться от Риса.

– Подождите! Не надо…

Лорма выползла на четвереньках из ложбины за домом. Из той самой ложбины, куда Живодер сбрасывал куски расчлененных трупов. Грязная, растрепанная, в порванной одежде, она смахивала на фурию Хиалы. Впрочем, когда поднялась на ноги, ее окутало на миг мерцающее облако, и грязь исчезла, спутанные волосы разгладились в медовую волну.

– Заклинание чистоты, – машинально прокомментировала Венуста.

Шелковые лохмотья выглядели на принцессе весьма живописно. Красивая, стерва, а все же не так хороша, как Хальнор. И еще Тибору подумалось, что, будь у Гонбера шансы победить Проклятого Стража, она не стала бы вмешиваться.

– Хальнор, не надо, – Лорма улыбнулась ласково и обворожительно. – За что ты собираешься его убить? За то, что он не противится своей природе хищного зверя?

– А мог бы противиться, – заметил Страж. – Варианты были. Он бы прожил и без такой пищи – обыкновенным человеком, не магом, но зато и не упырем-живодером. Это достойней того, что он выбрал.

– Возможно, и достойней – с человеческой точки зрения, но слабо и пресно, – принцесса скривилась. – Он так не захотел, и я его понимаю, а ты разве не понимаешь?

– Были, вообще-то, и другие варианты. Раз он жрет боль, мог бы кормиться около больниц и тюрем – брать то, что выплескивается само, не умножая чужие страдания. Или убивать только тех, кто заслужил эту участь своими поступками – таких же, как он сам, истязателей, а больше никого не трогать. Если бы он ограничился этим кругом, я бы оставил его в покое.

– Нет, ты не понимаешь, – она снова состроила очаровательную гримаску, хотя глаза холодновато прищурились, как у бойца, оценивающего ситуацию. – У него же размах!

– Ага. Вот я и положу конец этому размаху.

– Но ты же должен понять…

– Не должен. Тебе я точно ничего не должен.

Это принцессу задело, но она продолжала гнуть свое:

– Гонбер красивый! Удивительно красивый, и когда убивает, и когда делает что-нибудь другое, ты только посмотри на него магическим зрением!

– Это иллюзия, тобой же и сотканная, а за ней – ненасытная глотка и ничего больше. В последнее время я много общался с красивыми людьми и знаю, как они выглядят.

– Ты имеешь в виду шайку негодяев, которая засела вон там за развалинами? Обманувшего мое доверие наемника, бесстыдную вероломную мерзавку Ренарну, трусливую и мелочную ведьму-зануду, тролльи отбросы?

– Да, их. Тибор мог бы стать обыкновенным бандитом, для которого главное – нажива, а Ренарна – такой, как те воительницы, которые направо и налево утверждают свою крутизну, сводят счеты со всеми встречными мужчинами без разбору и больше ни о чем не думают, а тролли – просто разбойниками с большой дороги, а Венуста могла уступить своим страхам, забиться в хорошо охраняемую нору и наплевать на все остальное. Но каждый из них сумел преодолеть себя и стать лучше, чем мог бы. Это они красивые, и спасибо за то, что они мои друзья.

– Тавше, это же он про нас так говорит… – потрясенно, с каким-то детским выражением в глазах, прошептала Венуста.

Тибор тоже был поражен. Он привык к тому, что Рис ко всем товарищам относится дружелюбно, но услышать такие слова от самого Стража Мира!

– А твой Гонбер всего-навсего упырь с выдающимся аппетитом. Не буду сообщать вслух, что я думаю о тебе, Порождающая, это не имеет отношения к делу.

Принцесса слегка побледнела, но проглотила оскорбление, и уже без чарующих ужимок, дипломатичным тоном, осведомилась:

– Неужели мы не сможем найти компромисс? Гонбер – мое порождение, и я не постою за ценой. Что ты хочешь?

– Их жизни, Лорма.

– Боюсь, я не поняла тебя… Чьи жизни?

– Все те жизни, которые пошли на корм Живодеру. Все несостоявшиеся привязанности, открытия, драки, улыбки, все обыкновенные и странные события, победы и поражения, разлуки и встречи. Верни их, все до единой, и тогда я, возможно, подумаю.

– Это же нереально, – она ощетинилась, заподозрив издевку. – Ты сам знаешь! Сделанного не воротишь.

– Вот именно. Не говоря о том, что люди умирали в страшных мучениях. Твой упырь заслуживает такой же смерти.

– Нет, подожди, ты все-таки должен понять! – Лорма шагнула вперед, стиснув руки перед грудью. – Если ты его убьешь, нарушится равновесие мира. Ты ведь не этого добиваешься? Сонхи держится на противостоянии двух сил – света и тьмы, добра и зла, и если одну из них уничтожить, все обрушится.

– Ты мне морочишь голову или на самом деле в это веришь?

Она воинственно вскинула подбородок:

– Об этом написано в древних трактатах, которые не всякому дано прочитать!

– Ее высочество забыло, с кем разговаривает, – тихонько фыркнула Венуста.

– Ага, только эту байку запустили в оборот Тейзург с Унбархом, с них-то все и пошло. Я слышал об этом от самого Тейзурга. Он так и не понял, что я диверсант, и пытался развлекать меня забавными историями, – по лицу Хальнора скользнуло угнетенное выражение, а в глазах у Лормы на миг что-то вспыхнуло и тут же затаилось. – Каждый раз, как они откалывали что-нибудь из ряда вон выходящее, Верховный Совет Магов требовал объяснений – что же вы, два мерзавца, творите, а они оправдывали очередное светопреставление тем, что это, мол, противоборство добра и зла, без которого нет мирового равновесия. Не знаю, кто первый до этого додумался. Скорее всего, Тейзург, судя по тому, с какой хитрой улыбочкой он мне об этом рассказывал. Кое-кто из верховных на это купился, хотя и Унбарх не тянул на воплощение добра, и Тейзург не был абсолютным злом. Но идея некоторым понравилась и прижилась. Ты, как я вижу, собираешься этим воспользоваться? Если представить себе мир, в котором все равновесие держится на двух самодурах, воюющих за власть – спасайся кто может из такого мира.

– Он не помнит, что с ним было под конец, и считает, что сжег Марнейю, – озабоченно заметила Венуста. – Он назвал себя диверсантом, обратили внимание? Плохо… Лорма тоже это отследила. И смотрите, как шевелятся ее пальцы – она плетет чары! Не могу разобрать, что это за пакость…

– Заклятие призыва на языке жестов, – укрупнив изображение в зеркале, определил Мунсырех.

– Но ведь любое сверхъестественное существо склонится перед волей Стража Мира, – не совсем уверенно произнесла чародейка.

– Кроме тех тварей из Хиалы, которые успели заразиться голодом Гонбера и признали его своим властелином, – угрюмо возразил шаман. – Сдается мне, их-то она и зовет.

– Ох, нет, – жалобно простонала Венуста.

Ренарна схватила ее за плечо и с силой встряхнула.

– Вен, только не в обморок! Ты же не последняя волшебница, Тейзург подери, тоже кого-нибудь призови!

– Я это не практикую и нужных заклятий наизусть не помню, – чуть не срываясь в истерику, пролепетала магичка.

– Перестань, а то сейчас врежу! – Воительница еще раз ее встряхнула, так что зубы стукнули, и повернулась к троллю: – Мунсырех, как насчет позвать духов?

– Чтобы камлать, нужно время, и здешние духи на мой зов не пойдут. Нас я прикрою, но парнишке помочь не смогу, он против них будет один.

Вынув из ножен на поясе короткий кривой клинок с выбитыми рунами, шаман принялся с кряхтением очерчивать круг.

Возле хижины заклубились в воздухе темноватые кляксы, они расплывались, словно чернила в воде, из них что-то выныривало, постепенно обретая форму и плотность. Демоны Хиалы. Громадные крылатые пауки, жабы с женскими лицами и червями вместо волос, карлики на птичьих лапах… Все это общество, очевидно, хотело жрать. Хальнор отступил к стене, держа наготове меч и кинжал. Он слегка прихрамывал: в драке черный зверь повредил коту лапу, и превращение в человека не сгладило последствий травмы. Одна из летающих гадин попыталась спикировать ему на голову, но сгорела в серебристой вспышке. Ага, парень способен швыряться заклятиями, уже хорошо… Но взбесившихся обитателей Хиалы слишком много даже для Стража.

Лорма и Гонбер подались в сторону, наблюдая за боем.

– Эта тварь меня чуть не убила, – сдавленно произнес Живодер.

Глаза и раздувающиеся ноздри болезненно чернели на его бледном лице. Он был напуган сильнее, чем показывал до сих пор.

– Успокойся, – принцесса взяла его за руку. – Бедный, не переживай так. Силы у него, как у посредственного мага, верные тебе слуги измотают его и задавят числом.

– Сука, – процедил Тибор и повернулся от зеркала к остальным: – Кто со мной?

Ренарна сразу шагнула вперед, а за ней и Тахгры, и Онгтарб, и другие тролли, и даже тихий парень Гаян.

– Погодите, – Венуста заступила им дорогу. – От вас там будет мало толку. Я все-таки кое-кого призову. Не выходите из круга.

Она уже не напоминала расклеившуюся салонную дамочку: сухие решительные глаза, и в голосе никакой дрожи.

– Айвар, мне понадобятся твои вокальные данные.

– Вы хотите, чтобы я спел, моя возлюбленная госпожа?

– Не это. Иди сюда. Пожалуйста, все отвернитесь и смотрите в зеркало, на нас не оглядывайтесь!

В зеркале прижавшийся к стене Хальнор отбивался от своры упырей. Его и видно-то не было – сплошь трепещущие крылья, лапы, хвосты, колтуны разноцветных сальных волос, спинные гребни. Судя по всему, он до сих пор держался. Лорма наблюдала за этой сумятицей, от волнения покусывая губы: страстно надеялась на успех, однако не была всецело уверена.

Сзади доносились довольно интересные звуки. То, о чем Тибор подумал, один из троллей высказал вслух:

– Во дела, они там, что ли, совокуп…

Тяжелая затрещина оборвала эту догадку.

– Они выполняют обряд слияния, – невозмутимо сказал шаман. – На недолгое время после этого голос Айвара станет голосом волшебницы. Человеческая магия, редкая разновидность.

Тяжелое дыхание песнопевца сменилось победным рычанием, вслед за тем наступила тишина.

– Теперь завяжи штаны и вставай! – нетерпеливо потребовала Венуста. – Вот сюда, рядом со мной. Все, господа, мы завершили подготовку к волшбе.

– Моя возлюбленная богиня… – пробормотал, пошатываясь, встрепанный Айвар. – Нежданно-негаданно я побывал в той райской пещере, где цветут неувядающие цветы наслаждений…

– Перестань, – одернула его чародейка. – Сейчас будешь повторять за мной слово в слово, слог в слог, с той же интонацией, понял?

– Да, моя возлюбленная!

– Тогда начали, – она повернулась лицом к юго-востоку и вскинула руки. – Аханакарра сэхт!

– Аханакарра сэхт! – на всякий случай воспроизведя ее жест, оглушительно гаркнул песнопевец.

Тибор взглянул на шамана, вопросительно вскинув бровь.

– Некромантия, – еле слышно пояснил тот. – Если госпожа поднимет больших древних зверей, чьи кости мы видели, они, пожалуй, одолеют этих глупых демонов.

– Вы, сгоревшие в Марнейе! – вслед за Венустой, бормотавшей вполголоса, заревел Айвар. – Именем Тейзурга – вашего господина! Именем Унбарха – вашего убийцы! Именем Хальнора – вашего защитника! Тремя именами заклинаю вас, восстаньте из пепла, явитесь на мой зов и защитите того, кто защищал вас, а после этого будьте свободны!

Голосина у него был что надо, услышала даже Лорма около хижины, несмотря на немалое расстояние и визг, вой, клекот нападавших на Хальнора упырей. Она что-то приказала своей нежити.

– Ни шагу из круга! – предупредил Мунсырех.

– Смотрите, песок идет!

Кувби показывал в другую сторону, на пустыню. Там взметнулись к небесам смерчи – один, другой, третий, десятый… Целая вереница, и все они стремительно скользили на северо-запад, при полном безветрии.

– Это не песок, – тихо сказала Венуста. – Это пепел Марнейи, который перемешался с песком и больше тысячи лет ждал своего часа.

Смерчи с печальным шуршанием пронеслись мимо, налетели на приближающихся демонов.

– За ними? – опередив Тибора, предложила Ренарна. – Сколько можно тут отсиживаться…

На этот раз шаман согласился:

– Идем.

Венуста на бегу ударила заклятиями по нечисти, которая после столкновения с вихрями копошилась на земле и верещала, и та в мгновение ока исчезла. Провалилась обратно в Хиалу.

Пепельные смерчи из Подлунной пустыни опередили и людей, и мчавшихся вприпрыжку троллей. К тому времени, как добежали до хижины, сражение заканчивалось. Прозрачные, словно из пыли сотканные существа – мужчины, женщины, дети, а также собаки и кошки, овцы и верблюды, куры, крысы и ящерицы, сгоревшие в Марнейе вместе с людьми, на зов пришли все – расправлялись с последними, самыми настырными упырями. Сливаясь в клубящиеся облака, они обволакивали и душили своих противников, вынуждая их развоплотиться, а после снова распадались на отдельные фигуры, обретая очертания людей и животных. Все это сопровождалось тихим песчаным шорохом, разговаривать призраки не могли.

Хальнор прислонился к стене. С окровавленным лицом, в разодранной тунике.

Лорма успела нарисовать круг, защищающий от поднятых мертвецов, и они с Гонбером наблюдали за схваткой оттуда. Без особого, впрочем, страха. Страж изранен и с трудом держится на ногах, а людей и троллей эта парочка не боялась.

Вонь стояла невыносимая – тянуло из хижины и из ложбины, заваленной гниющими кусками искромсанной плоти. Вспомнив недавние слова Лормы, Тибор невольно ухмыльнулся: да уж, такая красотища, что дальше некуда.

Вместе с Ренарной и Мунсырехом он подошел к Хальнору. Первой решилась заговорить Рен:

– Тебе надо перевязать раны.

– Потом, – темные глаза Риса знакомо улыбнулись из-под слипшихся от крови золотистых прядей. – А сейчас вы все отойдите подальше, я должен закончить с Живодером.


Венусту разбирало искушение поверить, будто она давно уже начала обо всем догадываться. Еще в Енаге, когда увидела камышового кота и пса в репьях – это же наверняка были Рис и Дохрау! Еще под Апшаном, когда неведомый Созидающий остановил «пляску смерти» герцога Эонхийского. Еще в «Чайкином домике», когда встретила Тибора и Лауту сеххи Натиби. Было бы прекрасно оказаться такой проницательной, но чего нет, того нет. Так же, как не влюбить ей в себя Тибора, потому что привороты она не практикует и не собирается, а если иначе – она абсолютно не в его вкусе, хоть расшибись. Вот и здесь никакого триумфа: Венуста поняла, в чем дело, когда Рис обернулся рыжевато-серой кошкой с кисточками на ушах. Не раньше, как ни обидно.

Не выпуская из поля зрения Лорму, чародейка с тревогой наблюдала за Хальнором. Изранен и обессилен, но это еще не самое страшное. Насколько можно судить, его сознание похоже на битую мозаику: помнит в подробностях кое-что из разговоров с Тейзургом, но забыл, что пришел к нему не для диверсии, а для помощи. Узнает тех, с кем познакомился, пока был Рисом, но если поинтересоваться, слышал ли он песни о Марнейе, которые собратья Айвара распевают на всех площадях и во всех харчевнях – можно поспорить, не поймет, о чем идет речь.

На «клинке погибели», которым он воспользовался для самоубийства, была руна Забвения, результат налицо. Его собственное проклятие не то чтобы сплелось – нерушимо сплавилось с мороком, наведенным на него Унбархом, одно держит другое. Это и есть та «пробоина в сердце», о которой говорил Мунсырех.

Хальнор шагнул вперед и повторил:

– Все отойдите подальше! Лорма, ты тоже отойди, если хочешь жить.

С его рук капала кровь. Несколько рваных ран, на глаз определила Венуста. Достали когтями и шипами. Меч он держал без прежней сноровки, а кинжал и вовсе выронил, левое запястье буквально распорото.

– Рис, – негромко окликнул шаман. – Или Хальнор, не важно, как тебя теперь звать. Давай-ка, я сначала остановлю кровь и залечу тебе раны, как сумею.

– Спасибо, Мунсырех. Лучше скажи всем, чтоб отошли, наконец. Я знаю, что делаю.

Старый тролль нахмурился, но скомандовал:

– Назад! Живо, кому говорю!

Тролли, а за ними и люди отступили. Венуста присоединилась к остальным. Принцесса тоже подалась в сторону: как бы там ни было, с законами поединка она привыкла считаться, положение обязывало.

Гонбер вытащил меч, беспокойно щуря черные глаза. Когда Хальнор шагнул к нему, он напрягся и процедил:

– Ты ведь тоже убийца-изувер, ты втерся в доверие к Тейзургу и спалил Марнейю вместе со всеми жителями. Они тоже умирали в мучениях, им было больно! Им было очень больно!

Венуста ахнула от негодования, однако не удивилась: Живодер – существо не только чувствительное и хрупкое, о чем не устает твердить Лорма, но еще и редкостно практичное. Это один из его коронных приемов, идущих в ход, когда нельзя применить силу или магию.

– Неправда! – Люди и тролли закричали, перебивая друг друга: – Хальнор, не верь ему! Все было не так, это сделал не ты!

Лорма, враждебно усмехнувшись, что-то прошептала, и их накрыло «волной тишины». Впрочем, она могла бы не тратить силу, с горечью подумала Венуста, все равно он не разобрал бы ни слова из того, что кричат товарищи насчет Марнейи. Или ему бы послышалось что-то совсем другое.

– Ты предатель и убийца, разве не тяжело жить с таким грузом? – В глазах у Гонбера разгоралось торжество, хотя на лбу блестела выступившая не то от жары, не то от волнения испарина.

– Я знаю, что я предатель и убийца, – всего на миг в голосе Хальнора проскользнула такая раздирающая тоска, что Венуста содрогнулась. – Но для тебя, Живодер, это ничего не меняет.

– Ты проиграешь. У тебя болят раны и немеют пальцы от потери крови, ты вот-вот выронишь оружие.

– Я проиграл бы герцогу Эонхийскому, или Тибору, или Гаяну, или любому из троллей. Тогда это имело бы значение. А против тебя мне никакого оружия не понадобится, потому что я сам – оружие этого мира.

Хальнора охватило пламя. Мгновенно, словно сухое дерево, занявшееся от удара молнии. Лорма, дрянь, все-таки вмешалась, ударила заклятием… Выбросив вперед руку, Венуста скороговоркой выпалила заклинание, гасящее огонь, но оно не подействовало. Непонятно, почему не подействовало… И только теперь она заметила, какое у принцессы испуганное и изумленное выражение лица, и как необычно для горящего человека ведет себя Хальнор: не кричит, не катается по земле, а спокойно стоит на месте, как будто ничего не чувствует. Хотя он ведь и в самом деле не горит – он просто превратился в существо, сотканное из сплошного пламени. Волосы костром взметнулись над головой. Пламя постепенно меняло цвет: сначала оранжевое, потом оно стало золотистым, потом почти белым, а потом серебристо-синим, как свет далеких звезд, и слепящим до рези в глазах.

Неистовый жар заставил всех попятиться, даже Лорма шарахнулась, прикрывая лицо локтем. За спиной у Хальнора сама собой вспыхнула хижина.

– Страж Мира в огненном облике, – потрясенно произнес Мунсырех. – Не думал, что когда-нибудь это увижу… Берегите глаза, дурни!

Гонбер завыл, но сбежать не успел. Огонь ручейком скользнул по земле, окружил его кольцом, снова взметнулся человеческой фигурой – и он скорчился, дергаясь, словно большое черное насекомое, а Венуста ощутила острую, как от ожога, боль в груди.

Или, точнее, в душе: это выгорает ее страх перед Живодером, ее трусливая надежда, что, если говорить о нем что-нибудь лестное, он возьмет не ее, а кого-то другого, ее тягостная уверенность в том, что избавиться от него невозможно – один из тех «черных канатов», из-за которых он и впрямь был неуничтожим и после каждого покушения возрождался. Все это неисчислимое множество незримых канатов, цепей и нитей сейчас горит синим пламенем.

– Венуста!

Она подняла голову, перед тем сотворив заклятие «закопченного стекла». Огненное существо стояло, держа в руках сморщенный темный комок – то, что осталось от Живодера? или это сам дух Живодера, заключенный в псевдоматериальную оболочку? – и смотрело в ее сторону. Лица нет, ничего, кроме пламени, но все равно чувствуется, что Страж на нее смотрит. Венуста знала, что он скажет дальше.

– Венуста, Врата Хаоса!

Так и думала. И на переживания нет времени: вдруг он упустит дух Гонбера, если она промедлит?

Венуста выпрямилась и вскинула руки.

– Я прикрою тебя от Лормы, – шагнув к ней, пророкотал Мунсырех.

Она теоретически знала, как это делается, но на практике ни разу не пробовала. Некоторые маги открывают Врата Хаоса из рискованного любопытства, чтобы хоть одним глазком туда заглянуть, хоть на миг, через щелку… Бр-р, она никогда их не понимала.

В воздухе обозначились очертания дверного проема. Это пока всего лишь заготовка. Пока не страшно.

Лорма позади что-то кричала, яростно и просительно: пусть ей оставят дух Гонбера, она присмотрит за тем, чтобы в будущем он всех подряд не убивал, и всем будет хорошо… Это «хорошо» принцесса повторяла, как заклинание. Возможно, вплетала исподтишка чары, но на Стража Мира в огненном облике никакая волшба не подействует: все что угодно сгорит раньше, чем успеет его коснуться.

Живодеру конец. В Несотворенном Хаосе любой дух рассеется и перемешается с изменчивой безначальной субстанцией. Единственное исключение – Созидающие, способные подчинять себе окрестные области Хаоса. Когда в проеме возникла пара дверных створок, Венусту пробрал озноб. Словно предстоит бултыхнуться в ледяную ванну. Хотя Несотворенный Хаос – это не холод, не вода, не лед. Это хуже. Это ничего и все сразу.

Мелькнула мысль: когда ей это снилось, налетевший ветер рвал и развевал ее мантию, а тут ни дуновения, знойный штиль, хотя бы одно отличие.

Повинуясь последнему приказу, створки Врат медленно раскрывались, и там… У нее перехватило дыхание, она упала на колени, вцепилась растопыренными пальцами в землю, обламывая ногти – Тавше Милосердная, лишь бы не утянуло туда.

– Сука! – завизжала Лорма.

Отсюда следовало, что все получилось.

Чьи-то жесткие пальцы сомкнулись на лодыжке Венусты и рванули ее в сторону от распахнувшихся Врат. Да, спасибо, только зачем же тащить даму так, чтобы она вспахала носом землю? Тролль, так и думала, чего еще от них ждать… Все равно спасибо.

Приподняв исцарапанное лицо, Венуста увидела, что Онгтарб и Тибор пытаются увести Мунсыреха, который застыл истуканом и завороженно смотрит в проем.

Сбоку подскочила Рен, набросила шаману на голову плащ. Молодец, сообразила. Тот опомнился и вслепую пошел за спасателями, с трудом волоча ноги.

Страж направился к Вратам. Сейчас он вышвырнет в Хаос дух Живодера, а потом этот ужас надо будет еще и закрыть! Возможно, сам закроет, ведь руки у него после этого будут свободны для пассов. Интересно, кем он окажется, когда снова примет человеческий облик – Рисом или Хальнором? Рис был славным мальчиком, но его хотелось пожалеть и накормить чем-нибудь вкусным, а Хальнор так красив, что сердце замирает. У Венусты к нему море вопросов, и еще надо будет придумать, как нейтрализовать или хотя бы частично ослабить его проклятие… Все по порядку.

Хальнор шагнул за порог, створки начали закрываться. Почему он закрывает их с той стороны?..

– Рис! – Рен заорала так, что чародейка вздрогнула. – Хальнор! Только не вздумай там сгинуть, слышишь?! Ты же Созидающий! По-любому, как получится, добирайся до нашего города! Мы с тобой обязательно там встретимся! Иди туда, понял?!

Врата захлопнулись, подернулись солнечной рябью и растаяли в воздухе.

Рен всхлипывала. Венуста, пошатываясь, подошла к ней, ухватилась за ее плечо, чтобы не упасть.

– Не плачь. Осуну ведь тебе говорила, огонь не может сгореть в огне.

Подруга кивнула, размазывая слезы по щекам.

– Почему он туда ушел? – спросил Тынаду, с несчастным видом глядя на чародейку круглыми глазами болотного цвета.

– Чтобы освободить место для нового Стража. В первую очередь Страж Мира заботится о мире, потом уже о себе, это непреложный закон.


А Гаян смотрел вслед Лорме. Ее волосы цвета меда желтели уже довольно далеко, одинокая и такая беззащитная с виду фигурка двигалась через пустошь в сторону Ахсы. В этом было что-то тривиально символическое: смотреть, как удаляется твоя бывшая любовь, которая после сегодняшнего уж точно не захочет иметь с тобой ничего общего. Да Гаян в этом «общем» и не нуждался.

По дороге ей попадались ругардийцы, пострадавшие от урагана, – кто сидел на земле, кто лежал, она возле них не задерживалась. Поймала за поводья потерянно бредущую каурую лошадь, вскочила в седло и дальше поехала верхом, хотя и не слишком быстро – лошадь хромала.

«Вряд ли у тебя хватит сил на нового Гонбера. В тебе ведь тоже что-то выгорело. Если Живодер был ответвлением твоей души, ты должна сейчас ощущать боль и зияющую пустоту: кусок души оторвали и выбросили».

Гаян ей не сочувствовал. Скорее, с оттенком беспокойства пытался просчитать, чего еще ждать от ее высочества.

Ждать пришлось недолго. Возле темного контура Ахсы заклубилась пыль – всадники. Судя по размерам поднявшейся белесой завесы, их больше, чем в прошлый раз. Кто-то из ругардийцев добрался до города, поднял по тревоге остальных и ведет помощь.

– Готовимся к заварушке, – скомандовал Тибор, болезненно щурясь.

– Было же сказано, поберегите глаза, – проворчал шаман. – А вы, бестолочи, вылупились… Это же все равно что глядеть на солнце!

Лицо Рен снова сморщилось. Гаян никогда раньше не видел ее зареванной. Впрочем, она тут же зло ухмыльнулась и вытянула меч из ножен. Зажмурившись, свободной рукой провела по глазам.

– Лечить вас всех, вот заботы мне будет, – тяжко вздохнул Мунсырех.

– Если нас тут не положат, – заметил Тибор, невесело скаля зубы.

– Посмотрим, кто успеет раньше. Кроме этих глупых людей, сюда еще кое-кто идет.

Всадники разделились на две группы. Часть рассеялась по равнине, занялась ранеными и ловлей разбежавшихся лошадей, другие, к которым присоединилась Лорма, двинулись к неприятелю. Гаян заметил среди них герцога Эонхийского. Решили, что Живодер не должен остаться неотомщенным… До смерти обхохочешься. Именно что до смерти.

Горстку людей и троллей окружили со всех сторон. Венуста плела защитные заклятия, но она израсходовала много сил, открывая Врата Хаоса, и вряд ли способна сейчас на что-нибудь серьезное. Тынаду достал свое банджо, ударил по струнам и затянул свирепую песню смертников, остальные тролли подхватили, и Тибор тоже – он знал их язык. Айвар сорвал с плеча лютню и запел о битве под Марнейей, стараясь перекричать троллей.

Гаян смотрел на всадников – те как будто решили позволить им допеть до конца – на безмятежное голубое небо, на усыпанную сверкающими сизыми камнями пустошь, на стервятников, которые повадились кормиться в ложбине возле дотла сгоревший хижины, на черную кайму горизонта, и перед глазами у него до сих пор плавали слепящие синеватые пятна. С горизонтом тоже, кстати, какая-то зрительная иллюзия: кайма превратилась в темный вал, охвативший весь окоем и разбухающий на глазах.

Всадники забеспокоились, начали переговариваться. Теперь было ясно, что со всех сторон надвигаются штормовые тучи. Желтоватой мутью всколыхнулась Подлунная пустыня, над равниной помчались языки пылевой поземки. Тынаду умолк, взяв последний аккорд, Айвара одернули, и тогда все услышали нарастающий низкий вой.

– Это идут Псы Бурь, – сказал Мунсырех. – Вся четверка.

Герцог что-то скомандовал, и ругардийцы, сорвавшись с места, понеслись к Ахсе. Ветер дул сразу со всех сторон, лошадей валило с ног, а из туч вылепились громадные песьи морды: с юга шел Забагда, с востока – Харнанва, с севера Дохрау, с запада – Анвахо.

– Они спешат к своему хозяину, – объяснила Венуста, кутаясь в изодранную мантию и озираясь в панике, словно девчонка, испугавшаяся грозы. – Страж усмирил бы их одним словом, но его же здесь нет!

– Сдается мне, они об этом уже знают и решили задать трепку его врагам, – заметил шаман. – Умные собачки, лучше поздно, чем никогда.

– А нам что делать?

Участок голубого неба стремительно уменьшался. Гаян нервно усмехнулся: небо с овчинку – вот, значит, как это выглядит… Его хлестнуло по лицу бичом, свитым из пыли.

– Пушок, это же мы! – крикнула Рен, обращаясь к облачной собачьей морде, надвигающейся с севера. – Мы были вместе с Рисом, ты нас помнишь?

– Сестрица хозяина… – пророкотало в раскатах грома.

И потом их со всех сторон обволокло, как будто они находились в круглой комнате с кружащимися стенами. Сюда не проникало ни одно дуновение, но было холодно, сверху сыпались снежинки, земля покрылась изморозью, ведь их защищал Дохрау – Пес Зимней Бури. Тролли не мерзли – они холода не боятся и одежду носят больше из фасона, чем по необходимости, а для людей Венуста извлекла из своей кладовой плащи, подбитые мехом.

Буря длилась несколько часов. Когда Псы угомонились и тучи расползлись на все четыре стороны, солнце уже садилось, мокрая пустошь отсвечивала розовыми бликами.

Обратно отправились, не мешкая, хотя можно было надеяться, что после знакомства с разъяренными Повелителями Бурь герцогу и принцессе будет не до того, чтобы сводить счеты с «шайкой негодяев». У Венусты в кладовой было запасено вдоволь продовольствия, без ужина не остались.

Тибор и Ренарна выглядели задумчивыми и мрачно помалкивали, остальные строили предположения, что будет дальше.

– У Сонхи появится новый Страж, – сказал Мунсырех. – Не проклятый, в полной силе, поэтому станет лучше, чем до сих пор.

– А откуда он появится? – полюбопытствовал Тахгры.

– Мир сам выберет себе Стража, а найдут его Псы Бурь.

– После этого снова откроются Врата Перехода, – добавила Венуста. – Теоретически, должны будут открыться. Унбарх, вероятно, уберется из Сонхи. Думаю, герцог Эонхийский и Лорма, если они выжили, тоже не захотят здесь оставаться, так что у некоторых появятся кое-какие обязательства…

Гаян сделал вид, что не замечает ее многозначительного взгляда. Куда ему не хотелось, так это на ругардийский престол.

– А я буду повсюду воспевать прекрасную чародейку Венусту, которая открыла Врата Хаоса для Хальнора Проклятого! – с энтузиазмом провозгласил Айвар.

Та украдкой вздохнула, не сумев скрыть досады.

Лиузама дожидалась их на берегу Ибды. Тростник поломало ураганным ветром, лошади оборвали привязь и убежали, часть пожитков тоже пропала, но сама она переждала бурю в воде и не пострадала, только извелась от беспокойства. Увидев, что вернулись без Риса, заголосила благим матом. Когда удалось ее успокоить, Венуста рассказала, что произошло, и тогда Лиум заголосила во второй раз – «потому что не успела сделать для него самое главное».

– Успела, и давно уже, – возразила чародейка. – Твое проклятие полетело ему вдогонку. Рано или поздно ограничивающее условие будет выполнено, и тогда второе проклятие нейтрализует первое.

Лиум непонимающе захлопала глазами, потом начала выспрашивать подробности и ругать всех за то, что не взяли ее с собой и она не увидела, как Кеви превратился сначала в камышового кота, потом в Хальнора, а потом в Огненного Стража Мира.

– Она меня умаяла, – шепотом пожаловалась Венуста, жадно глотая крепко заваренный чай с ибдарийским сладким вином. – Пусть теперь троллей донимает. Рен, да что с тобой?

– Есть ли какой-нибудь способ узнать, что будет с ним дальше?

– Нет таких способов. Но он, по-моему, услышал, что ты ему кричала. Кстати, можешь больше не бить несчастных адептов Безногого, ты уже стала названой сестрой бога, и к Семанху с его увечными монахинями это не имеет никакого отношения. Скорее всего, в новом мире Хальнор родится обыкновенным смертным, хотя, возможно, с магическими способностями. Не переживай, он же в какой-то степени кошка, а кошки способны через полстраны находить дорогу в нужное место, такие случаи известны. Я уверена, кошачье чутье даже через Несотворенный Хаос приведет его в этот город, который вам снился.

– Ему снился. Но я тоже была в этих снах, он рассказывал.

– Он доберется, – отхлебнув чаю, бодро заверила Венуста.

Заподозрив, что ее попросту утешают, Рен отошла, устроилась на траве, обхватив колени и глядя незряче на фиолетово-зеленую в сумерках Ибду.

Вскоре Лиузама перестала безутешно горевать и начала строить планы: она велит своим детям достать побольше золота со дна морского и на эти деньги соберет всех кунотайских беженцев – из своей деревни, из соседних деревень. Нечего им маяться на чужбине, пусть вернутся на родину, отстроятся и заживут, как прежде. А если кто-нибудь опять захочет их травяной край разорить, она против супостатов водяных чудищ поднимет.

– И ты, сестренка, всенепременно к нам в гости приезжай, – говорила она, подсев к угрюмой Ренарне. – Чай, мы с тобой теперь не чужие, породнились через Кеви… Зазря я на тебя собачилась – ни за что ни про что, это ведь подружки парней делят, а не сестры. Дурой была, ты уж прости.

– Да ладно, ничего, – на лице Рен появилась слабая улыбка, словно выплывающая из каких-то темных глубин. – Приеду обязательно. Попрощаться. Если Врата Перехода откроются, я уйду из Сонхи.

– Куда уйдешь-то? – испуганно охнула Лиум. – Дура, что ли? Выдумаешь тоже…

– Я обещала Рису, что мы с ним встретимся в городе Танцующих Огней. Значит, я тоже должна до этого города добраться. Он пойдет туда через Хаос, а я – через миры, я ведь не Созидающая.

– Как встретишь, весточку от меня передавай, – Лиум привычно пригорюнилась, потом наморщила лоб, словно о чем-то напряженно размышляла, и наконец с заговорщическим видом шепнула: – Скажу кое-что по большому секрету, сестренка… Справь себе башмаки белые с черной шнуровкой, на черной подошве в два пальца толщиной, и чтоб на них были узорчаты прорези поверху. Непременно тебе нужна такая обувка!

– Зачем?

– Увидишь, зачем. Пусть это будешь ты.

– Что ты ей за советы даешь? – возмущенно перебила подкравшаяся Венуста. – Ты же не волшебница, а лезешь в высшую магию вероятностей, как не знаю кто, хуже, чем коза в огород!

– А в чем дело-то? – заинтересовалась Ренарна. – И разве будут удобны башмаки с прорезями? В них же песок набьется…

– Речь идет о вероятностях, – уклончиво протянула чародейка, ничего не объясняя. – Всего лишь о вероятностях… И в любом случае башмаки – не главное, лучше забудь о них.

– Теперь я еще больше ничего не понимаю, – хмыкнула Рен.

А Гаян, сидевший по другую сторону тамариска и все эти секреты невольно подслушавший, подумал, что она ведь и в самом деле отправится искать Риса. С нее станется.


Речные жители добыли для них глюзу, достаточно большую, чтобы все поместились, и они поплыли вниз по Ибде.

На душе у Тибора было тоскливо, но тоска была не та, что раньше – более правильная, что ли? И при этом более безнадежная.

Днем он садился на весла и греб до седьмого пота, чтобы хоть на время ее унять, а по ночам, лежа навзничь, высматривал созвездие Кошки: вот она, в северо-восточной части небосвода, по соседству с созвездием Разбитой Кринки.

Однажды к нему подобралась Лиузама, примостилась рядом, посидела молчком, а потом огорошила вопросом:

– Тибор, я тут вот чего надумала, пойдешь к нам в Кунотай княжить?

– Шутишь? Какой из меня князь, я наемный головорез.

– Так то ж не дело! И нешто князья не головорезы, хоть герцога проклятущего возьми… Как соберу наш разбежавшийся народ, князем поставят, кого я скажу, а я думаю, лучше тебя никого не сыскать. Из наших-то, кто выжил, все пуганые, не годятся. А ты небось и сражаться молодых парней научишь, чтоб в другой раз не выкосили, как траву.

– Князья – дворянское сословие, а я по происхождению деревенский мужик, чтобы ты знала.

– А и хорошо, что из мужиков, – не сдалась Лиум. – Мужик своего брата крестьянина скорее поймет. Соглашайся, ладно?

Тибор сперва ухмылялся этой нелепице, но неожиданно поймал себя на том, что предложение кажется ему заманчивым. Теперь, после Риса, возвращаться к прежнему ремеслу не тянуло. Он столько лет работал на смерть, так почему бы хоть под конец не поработать на жизнь? Правда, почему бы и нет?

Потом он закинул руки за голову, опять нашел на иссиня-черном небосводе Кошку и с примесью тоски подумал: «Счастливого пути!» Он ведь только и мог, что пожелать Рису счастливого пути.

Ему представлялось, как сквозь Несотворенный Хаос, сквозь чужие миры и провалы междумирья бежит рыжевато-серый дикий кот с кисточками на ушах – бывший Рис, бывший Хальнор Проклятый Страж, бывший бог-хранитель мира Сонхи – бежит к своему приснившемуся городу, чтобы родиться там человеком, бежит целую вечность, и из-под его лап сыплются серебристые звездные искры.


Глава 7 На краю Подлунной пустыни | Пепел Марнейи |