home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Вместо предисловия


Анатолий выехал из Томска 9 ноября 1959 года. Такого движения пассажирских самолётов, как стало позже, Аэрофлот ёщё не наладил, и пришлось добираться поездом. У него осталось немного денег, взятых из дому, и он доплатил к билету за проезд в общем, вагоне, выписанному по проездным воинским документам, за спальный, или как говорили "плацкартный" вагон. Солдатам давали билеты на проезд только в общем вагоне, в котором, несмотря на наличие спальных полок, постелей не было, да и полку спальную нужно было успеть захватить, потому что билетов в общие вагоны давали больше, чем было мест. Так было во все времена, судя по кинофильмам со времён гражданской войны, и до настоящего времени.

Разместившись на второй полке и, взявши у проводницы постель, Анатолий решил отоспаться за все дни этого суматошного для него года. Первую ночь он хорошо спал под стук вагонных колёс, отбивающих слова: "Ту-ла, Ту-ла" в тихом полупустом вагоне. Проводница объяснила, что вагон забронирован до Омска и там в него подсядут пассажиры. В Омске поезд стоял двадцать минут, и Анатолий побежал на вокзал перекусить. Тогда хорошо организовывалось питание на железной дороге. В ресторанах были накрыты обедами столы, садишься за любой, ешь, подходит официантка, с которой рассчитываешься и свободно успеваешь попасть к себе в вагон.

После еды он зашёл в вагон и увидел, что там полно молодых людей, парней и девчат, пятеро из которых были в его купе. Оказалось, что они студенты какого-то Вуза и едут в Москву на преддипломную практику. Анатолий понял, что ему теперь не отоспаться, тем более что один из ребят в купе был с гитарой. Слава Богу, ребята были трезвенниками, и только один раз они распили бутылку вина по поводу дня рождения одной из девушек. Но в вагоне было шумно: смех, песни, анекдоты, студенческие рассказы – молодёжь веселилась. Хотя они были с ним ровесниками, но он чувствовал себя старше их. В их разговоры он не вступал, так как, по всей вероятности, был им неинтересен.

"Ну, о чём дубина-солдат может говорить со студентами интеллектуалами". Анатолий сидел в дешёвом синем спортивном трикотажном костюме, смотрел в окно и думал, что его ожидает в Воздушно-десантных войсках, впишется ли он в их порядки, как сложится его судьба? Он был полон радужных надежд, но всё же…

На следующий день Анатолий надел гимнастёрку и бриджи (Так назывались армейские штаны. В этой связи интересно, что "бридж" по-английски, а "брюке" по-немецки обозначает мост) и ребята увидели на его гимнастёрке квадратик – мастерский значок. Сразу начались расспросы, по какому виду спорта, сколько прыжков, с каких самолётов и высот, в общем, обычные вопросы. Он отвечал односложно, но студенты народ любопытный и всё больше звучал один вопрос – о случаях опасных для жизни. Тогда меньше звучало в русском языке иностранных слов и слово "экстремальный" ещё не вошло в обиход.

Анатолий не любил рассказывать о таких случаях по нескольким причинам. Во первых, слушая других об этом, видишь, как человек, увлекаясь своим рассказом, вспоминает или выдумывает подробности, со временем веря в них сам, и выставляет себя перед слушателями эдаким героем, хотя, его убеждению, героизм это нечто другое, когда ради других людей ты идёшь на риск, а это борьба, за выживание, в которой, ты побеждаешь или нет. Во втором случае рассказывать некому.

Во вторых, в 90% происшествий, а может больше или меньше, в экстремальных случаях виноват сам спортсмен во всех видах спорта, причём изначально уже только потому, что стал им заниматься.

В третьих, проявленная собственная храбрость не должна быть главенствующей в рассказах о спорте вообще и парашютном, в частности.

Но "безумству храбрых поём мы славу", и людям больше интересен рассказ о страшном, чем слушать скучные повествования о том, как раскрылся парашют, и ты спокойно ним управляешь.

Но когда настойчиво просят, рассказать о нестандартных, скажем так, ситуациях, рассказываешь, увлекаешься и, замечая в глазах девушек жгучий интерес, а у парней сдержанные чувства сопереживания, чувствуешь по новой и тот свой случай, о котором рассказываешь.

Вначале Анатолий им описал случай, произошедший с киевским инструктором Демиденко, а затем о том, что произошло с ним на соревнованиях прошедшим летом в Днепропетровске.

В последний день соревнований проводились прыжки на задержку раскрытия в 30 секунд. Анатолий прыгнул свой первый зачётный прыжок и шёл с парашютом на старт, как кто-то крикнул:

– Смотрите, смотрите.

Он посмотрел в ту сторону, куда смотрели все, и увидел падающего парашютиста с нераскрытым куполом и с вытянутым дугой чехлом. Явно видно, что вытяжной парашютик "паук" за что-то зацепился. Это очень опасная ситуация, потому что если раскрыть запаску, то большая вероятность того, что она попадёт в дугу из этого чехла и тогда… В принципе, при достаточном количестве времени, хотя бы секунд тридцать, запасной купол можно вытянуть из дуги, но, как правило, времени всегда остаётся гораздо меньше, всего секунд 10 и опытные парашютисты пытаются в несколько секунд избавится от дуги и запаску в любом случае открывают недалеко от земли. Все смотрели, как Демиденко, а это был именно он, стремительно приближается к горизонту. Беспомощность и жуткий страх овладевает зрителями. У Анатолия всё сдавило внутри так, что казалось, остановилось сердце.

Комочек размером с кошку и лентой за ним так быстро нёсся к земле, что он подумал, что надо отвернуться, что бы не видеть страшного удара человека о землю. Говорят, что тело, ударяясь, подпрыгивает над землёй на пол метра (не знаю, не видел авт.), издавая звук подпрыгивающего мяча. Но его всего сковало, и он впился глазами в обречённого уже человека. Но никогда нельзя говорить, что человек обречён на гибель, пока он жив. Уже перед самой землёй взметнулось облачко из ткани, и запасной парашют раскрылся. Демиденко даже не успел развернуться по ветру. Вздох облегчения был такой шумный, что казалось воздух выпустили из громадного воздушного шара. Все разом загалдели, обрадовавшись тому, что всё кончилось благополучно.

Но это не последний стресс для всех был в этот день.

Настанет и очередь Анатолия показывать представление, годное для фильма Хичкоха. Когда он прыгал свой второй зачётный прыжок на тридцатку, по причине неувязок со связью, судьи на трубах (оптических) не смогли засечь его отделения от самолёта и назначили перепрыжку – повторный прыжок. Отделившись от самолёта, он выполнил в свободном падении нормально развороты-восьмёрки, сделал заднее сальто, посмотрел на секундомер и вовремя выдернул кольцо, но парашют не раскрывался.

Он подумал, что получилось затенение вытяжного парашюта, увеличил наклон корпуса вперёд, но купол не раскрывался и даже чехол не выходил из ранца. Анатолий стремительно летел к земле. Дальше размышлять некогда, дёрнул кольцо запасного парашюта, полыхнувшего перед глазами белым облаком и улетевшего вверх. Раскрытие произошло как-то странно. Толчка подвесной системы в обычном смысле не было, а был рывок за ноги, правда, менее сильный, чем был на соревнованиях в Омске. Когда парашют раскрылся, он висел вниз головой, а стропы схватили ноги за щиколотки. Он посмотрел на купол и ничего не мог понять. Запасный парашют был раскрыт внутри главного цветного парашюта и тот из-за нехватки воздуха, забираемого запасным парашютом, дышал как рыба жабрами. Его кромка то подгибалась под запасной парашют, тогда скорость снижения увеличивалась, Анатолий резко опускался ниже, что чувствовалось по воздушному потоку и главный купол наполнялся воздухом. Представьте себе два конуса с полукруглыми основаниями, стоящих на острие, причём меньший находится внутри другого и они дышат. А внизу висит человек, и этот человек он сам.

Это было интересное и красивое зрелище, но долго он его рассматривать не мог да и было неудобно, так как висел вниз головой и вначале подумал, что нужно вытащить запасной парашют из главного, но понял, что это сделать тяжело и времени не хватит. Нужно освобождать ноги от перехвативших их строп.

Он ещё не осознавал опасности, поджидающей его при столкновении с землёй. Хотя у него твёрдый лоб, и он ним не раз ударялся о Землю, и у них обоих особых повреждений не обнаруживалось, в этот раз могло окончиться переломом шейных позвонков. При такой травме выживают очень редко, а если не повезёт умереть, то всю жизнь человек лежит без движения в постели. Хорошенькая перспектива?

Но он об этом не думал, просто было некогда. Посмотрел вниз, до земли оставалось метров 350 и если учесть, что скорость снижения была метров 8 в секунду, то оставалось куча времени для освобождения ног – почти целая минута. Согнувшись в пояснице, дотянулся до щиколоток, захватил стропы пальцами и вытянул правую ногу, но почувствовал, что левую сдавило ещё сильнее. Опять дотянулся до строп, чуть раздвинул их, но вытащить ногу не мог, не давал ботинок.

Попытался ещё раз, но безрезультатно. Ещё раз согнуться в дугу уже не хватало сил, и решил что будет приземляться на руки. (Сейчас обо всём этом пишется и снова переживается тот прыжок, но медленно Когда он написал последние слова о приземлении на руки, то услышал хруст ломаемых костей и рвущихся связок, а тогда он не чувствовал опасности и поэтому не приходил и страх Просто тяжёлая работа авт.). Он посмотрел вниз и увидел мчащихся к предполагаемой моей точке приземления дежурившую на аэродроме "Скорую помощь" на базе автомобиля ЗИМ кофейного цвета и обвешенный людьми грузовик ГАЗ-51.

Машины мчались по полю, поднимая шлейфы пыли.

"Чего они едут?", – подумал он и всё понял. На земле увидели опасность, грозящую ему, кто-то крикнул скорой помощи, а потом и сами парашютисты прыгнули в грузовик и помчались, ещё не осознавая, что помочь мне не смогут.

"Раз они едут, значит мои дела плохи", – решил Анатолий и не зная, откуда взялись силы, схватил стропы, раздвинул их и выдернул ногу. Он выпрямился и только успел сложить вместе ступни, приземлился. Встреча с землёй была жёсткой, он чудом устоял на ногах, но всё тело вздрогнуло от удара. Первым к нему подбежал Юра Кощеев и Люба Мазниченко.

– Ну ты, Мотоциклизма, и напугал всех. А сам хоть успел испугаться?

– Только когда увидел машины, но страха не было.

Все начали рассматривать мои оба парашюта, но ничего не нашли.

Вернее не нашли первопричину задержки выхода главного купола из ранца. Дальнейшее было понятно, хотя никто не помнил подобного случая раскрытия одного парашюта внутри другого.

Произошло следующее. По неизвестной причине купол главного парашюта вышел на сотую доли секунды раньше запасного, а тот влетел к нему между строп и там раскрылся, на всякий случай прихватив Анатолия за ноги. Задержись он на полсекунды с раскрытием запаски, и всё было бы в порядке. А было бы???

Он своим прыжком опять закрыл, как и в прошлом году, соревнования.

Спортсмены погрузили парашюты и поехали к себе в палатки, в которых жили, и примерно через час после прыжка Анатолия начал бить нервный озноб. От перенапряжения мышц, тела, нервной системы он дрожал крупной дрожью так, что не мог открыть рот. Зубы стучали, живот подводило, кожа дрожала как у лошади, прогоняющей оводов.

Неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не спасительный стакан водки, налитый Банниковым. (Павел Алексеевич, дорогой, я никогда Вас не видел пьяным, но Вы своей водкой спасли меня уже второй раз.

Первый был, когда я вывихнул плечо авт.).

Анатолий выпил водку, и через несколько минут дрожь прошла, по телу разлилось тепло и спокойствие, и он совершенно не захмелел. Но появилась слабость и безразличие ко всему.

Всё это он рассказал студентам, которые, как видно было по их лицам, переживали вместе со ним. Особенно проявляла свои чувства девушка с большими чёрными глазами и кудрявым волосом, похожая на цыганку. Она, наверное, ярче всех себе представляла, что происходило в небе над Аэродром Каменка, что под Днепропетровском.

Поезд подъезжал к Москве, дальше была Тула.

"Тула, Тула, Тула я,

Тула родина моя!"

Анатолий прибыл в Тулу в конце рабочего дня и обратился в военную комендатуру на вокзале. В то время, где было много воинских частей, были военные комендатуры на вокзалах и в аэропортах..

Дежурный офицер, просмотрев документы, позвонил, куда-то, и через полчаса прибыла автомашина ГАЗ-69, или, как её называли, "Козёл".

Очень быстро машина подъехала к воротам воинской части, и Анатолий на проходной увидел надпись ВЧ 55599. Ворота открылись, и автомашина въехала во двор воинской части. Его повели в здание с табличкой "ШТАБ". Поднялись на второй этаж. Зашли в приёмную. На одной двери было написано "Командир дивизии генерал Корещенко".

Адъютант, дежуривший в приёмной, велел подождать.

Ждать пришлось недолго, Анатолий зашёл в кабинет, в котором сидели три человека. За большим столом в центре сидел генерал-майор, а за небольшим приставным столиком сидели два полковника. Как он позже узнал, один из них, большой, красивый человек, был начальником штаба и имел фамилию Чаплыгин, как у известного советского академика (говорили, что это не то сын, не то внук), а другой, небольшого роста, сухонький с суворовским лицом – заместитель по строевой.

Анатолий доложил о своём прибытии. Генерал, круглолицый, розовощёкий человек лет под пятьдесят, поднял на уставшие глаза и сказал своему заму:

– Возьми его к себе и разберись с ним.

Анатолий, по всей вероятности, был генералу неинтересен, и принял он его только потому, что Отян сюда прибыл по приказу очень высокого начальства – самого маршала Гречко. Выше него был только министр обороны, на то время Малиновский.

Забегая далеко вперёд, нужно сказать, что генерала Корещенко Отян видел ещё всего пару раз, а в начале восьмидесятых, когда в Кировограде проводились всесоюзные соревнования десантных бригад (спецназ), познакомился с его сыном, полковником, который уже находился на пенсии и как две капли воды внешностью походил на своего отца, такой же кругло и краснолицый. Он мне сказал, что его отец давно умер, и сам он тяжело болен, перенёс инфаркт, у него гипертония и другие цветочки из букета болезней.

Зам завёл Анатолия в свой кабинет и стал с заметным интересом расспрашивать о том сколько у того прыжков, в каких соревнованиях участвовал и т.д. К нему в кабинет заходили офицеры и он им показывал и говорил что-то вроде:

– Посмотри, это тот самый Мастер спорта, что к нам переведен из стройбата. В военкоматах сидят, наверное, идиоты. С нас шкуру дерут, что нет мастеров, а они парашютиста в стройбат. Было видно, что Мастер спорта, да ещё срочнослужащий, здесь в диковинку, а он продолжал, обращаясь к Анатолию:

– Жаль, что сейчас нет полковника Щербакова, ты его кадр, и он бы правильнее меня, тобой бы распорядился. У тебя есть выбор. Если хочешь, можем тебя направить служить в приданную дивизии эскадрилью укладчиком парашютов, правда, эта должность там нештатная и ты не будешь расти ни в должности ни в звании, а хочешь мы тебя направим в строевой полк. Там сможешь дослужиться до помкомвзвода или старшины роты, а потом или остаться на сверхсрочную службу, или пойти в училище.

Он говорил о повышении по службе с таким уважением, что видно он начинал службу рядовым солдатом и, выслужившись до старшины, только потом стал офицером. и здорово удивился, что Анатолия не интересует перспектива армейского роста, и что по окончании срочной службы он хочет вернуться на гражданку.

– Хочешь, как хочешь. Сейчас узнаю, есть ли кто в эскадрильи и если есть, за тобой приедут, а нет, переночуешь в комендантской роте здесь, у нас, а утром появится Виктор Георгиевич Щербаков и он тобой займётся, – и стал звонить в эскадрилью.

– Синьков, привет! Опять я. Здесь у меня сидит младший сержант Отян, о котором с тобой говорил Щербаков, да, да, тот самый Мастер спорта, так надо его забрать, пришли машину. Сам приедешь? Ну давай.

Анатолия удивило, что он не выставил его из кабинета, а предложил подождать у него. К нему заходили и выходили майоры, подполковники и он, иногда обращаясь ко нему говорил, что скоро учения и сейчас суматоха с их подготовкой. Было удивительно, что этот полковник обращается к младшему сержанту, как человеку, может и не равному себе по службе, но равному по человеческому достоинству. Он, наверное, был из тех, о ком говорят: "…слуга царю, отец солдату"-

Примерно через полчаса В кабинет вошли высокого роста майор с голубой окантовкой погон на плечах и среднего роста пучеглазый старший лейтенант с красной окантовкой на погонах и большим животом на котором армейская форма выглядела карикатурно. Отян встал по стойке смирно, майор поздоровался за руку с полковником, а ему только кивнул, а пузатый старший лейтенант пожал руку и ему, что подняло его в глазах Анатолия чуть выше живота старшего лейтенанта.

Майор сказал, обращаясь к старшему лейтенанту:

– Возьми сержанта с собой и подождите меня в машине, мы тут обговорим некоторые вопросы.

Пока шли к машине, старший лейтенант сказал, что его фамилия Кацман, и служит он в эскадрилье всего второй день, и что он заместитель командира по тылу, переведен из десантной части. Он спускался по лестнице и пыхтел как паровоз. Позже Анатолий был в хороших отношениях с Кацманом, который оказался очень энергичным человеком и через месяц одел голубые погоны капитана, в которых ходил до начала восьмидесятых годов в той же должности и в той же эскадрилье. В машине сидел водитель ефрейтор, который пожал Анатолию руку и назвался Юрой. Этот водитель с полным прыщеватым лицом, почти через два года отвезёт его, демобилизованного, на Тульский вокзал.

Было уже темно, когда появился майор и сел в машину. От него пахло коньяком. Поехали вначале в город, остановились возле какого-то дома, но не у подъезда, а входа в подвал (позже Анатолий узнал, что это продовольственный склад "Интуриста").

Майор дал команду Кацману выходить, а Отяна отвезти в часть и сдать старшине Шейко, который предупреждён, а затем вернуться за ними. Юра предложил сесть вперёд на командирское место и повёз по уже заснеженной Туле. Когда выехали из центра города, фары вырывали из темноты одноэтажные домики, иногда деревянные, но чаще кирпичные, с резными наличниками, покрашенными ставнями, чаще всего зелёного, иногда синего или красного цвета. Юра был неплохим, но лихим водителем. Ему хотелось показать новичку свою бесшабашность и посмотреть на его реакцию. Он разогнал машину по скользкой дороге и почти не снижая скорости, управляя синхронно рулём, педалью газа и тормозами, делал резкий поворот при котором машину сначала заносило а затем она выравнивалась и ехала уже в другом направлении. Анатолий взялся за ручку и крепко держался за неё, при каждом рискованном заносе вскрикивая:

– Ой! Ну ты даёшь, Юра, перевернёмся же.

– Не боись. А что, очко не железное и у мастеров спорта?

– А откуда ты знаешь, что я мастер спорта?

– А вся эскадрилья знает. Нам вчера ещё замполит сказал. Я даже знаю где тебе кровать отвели.

Подъехали к воинской части. Дальше домов не было, было темно и только где-то далеко светились точки огоньков, как звёзды на небе.

Анатолий показал рукой в темноту и спроси:

– Там аэродром?

– Так точно, аэродром Мясново, завтра увидишь. Прибыл ты в сто десятую военно-транспортную эскадрилью или воинскую часть двадцать пять пятьсот двадцать, или можно говорить двадцать пять двадцать.

– Почему?.

– Бутылка водки столько стоит, уловил? – и Юра рассмеялся.

Он провёл вновь прибывшего мимо часового в тулупе до пят, завёл в казарму и сдал старшине Шейко, оказавшимся Отяну земляком из Кировоградской области.

Утром Анатолий проснулся до подъёма, выбежал босиком и в одних трусах во двор части, где лежал снег и стал делать зарядку. Часовой в тулупе посмотрел на него и отвернулся. Когда стоишь без движения два часа, то даже в небольшой мороз, холод начинает проникать к телу, а глядя на раздетого, так говорили, становилось ещё холоднее.

Отян делал зарядку 20 минут, за это время дневальный всех разбудил и выбегая в туалет все смотрели на него как на сумасшедшего. Зарядку здесь делали только человека четыре, регулярно занимающиеся спортом.

Мылись все в туалетной комнате холодной, даже ледяной водой, но она после мороза казалась горячей и было очень приятно.

Небольшая территория воинской части представляла собой квадрат размером 70Х70 метров внутри которого находилось Г- образное здание служащее и казармой, и штабом, и учебно-методическими классами. В нём же размещалась комната врача, называемая медпунктом, и комната-склад парашютов.

Во дворе находились под одной крышей несколько боксов для машин, примитивная мастерская и отдельно стояла водомаслогрейка, в которой зимой грели воду и при необходимости масло для автомобилей.

Нынешней молодёжи и невдомёк, зачем нужно греть воду. В те времена, радиаторы всех автомобилей заливались водой, которая во время морозов на ночь сливалась. А утром автомобиль невозможно было завести, так как масло застывало, и стартер не мог даже провернуть двигатель. Старики помнят те времена, когда атрибутом любого автомобиля была паяльная лампа, которой водитель, залезая под автомобиль, подогревал масляный картер. Затем появились не густеющие при морозе масла и незамерзающие жидкости-антифризы, заливаемые в радиатор.

За тыльным деревянным забором находился какой-то продовольственный цех, во дворе которого была куча мусора выше забора. Туда сбрасывались отходы и на неё и зимой и летом прилетали стаи чёрных ворон, которые постоянно орали и дрались между собой.

Когда они сильно надоедали, в них бросали камень, стая поднималась на крыло, но через несколько минут опять сидела на куче. Мы к ним привыкли, а они нас охраняли от всяких запахов, поедая все пищевые отходы.

Напротив ворот здания находилось два последних дома города Тулы, а дальше лежал аэродром Мясново, по названию части города, в котором Вч находилась. Аэродром, как и в Тушино, был раньше заливным лугом и во время весеннего паводка иногда заливался водой из окружающей его реки Упа, для предотвращения от чего, прорыли водоотводный ров вокруг аэродрома и устроили бруствер. За время службы Анатолия ров заливался водой, но до лётного поля вода не доходила.

На этом аэродроме размещалось три организации.: "Аэрофлот", состоящий из нескольких ЯК-12, Аэроклуб из нескольких учебно-тренировочных, похожих на истребителей времён войны, ЯК-18 и многоцелевых на четыре человека с пилотом ЯК-12, 110-я эскадрилья из десяти самолётов АН-2, стоящих в два ряда по пять самолетов винтами друг к другу в пятидесяти метрах от забора части. Но самое большое количество самолётов, штук сорок АН-8 – грузовых двухмоторных самолётов, первенцев серии грузовых "Антоновых", принадлежало одному из полков военно-транспортной дивизии.

Самолёт этой марки ещё толком не доработали или качество постройки оставалось неважным, но за пару месяцев до приезда Отяна, один из "Летающих китов", таково его неофициальное названия перевернулся на взлёте и упал на кирпичный завод, убив восемь ташкентских, где делали этот самолёт, заводских инженеров-испытателей и экипаж самолёта. Некоторые части от этого самолёта находились у в мастерских эскадрильи. Особенно запомнился кусок алюминиевого винта с врезавшимся и приварившимся в него куском стальной фермы от заводской крыши.

Это скучно читать, но нужно потом для более чёткого представления о происходящем дальше. Своей столовой у эскадрилье не было и солдаты, а также офицеры ходили питаться в столовую военно-транспортной дивизии расположенной рядом.

Кровати в казарме стояли в два этажа, Анатолий спал на втором, в торце казармы. В первый же день, проходя между рядами кроватей, на одной из прикроватных табличек, существующих во всех воинских частях, он увидел надпись: "Ефрейтор Зильберг", в которой буква "ф" в слове "ефрейтор" была заменена на букву "в". Отян подумал, что такое невозможно было бы в его нелюбимом стройбате, но он подумал:

"Поживём-увидим.

Непосредственным начальником оказался второй пилот старший лейтенант Алышев, никогда не улыбающийся человек небольшого роста, крепыш, но сутулившийся и ходивший широко расставив ноги – раскорякой. Он был нештатным начальником ПДС (парашютно-десантной службы) эскадрильи. Алышев передал, вернее показал Анатолию парашютный склад и сразу ушёл, оставив его хозяйничать.

Раньше эту должность занимал парень из Эстонии по фамилии Рем. Он был хорошим авиамоделистом, кажется даже Мастером спорта и призером чемпионата СССР. По рассказам ребят, он был нетерпим к тупым и безграмотным своим сослуживцам, и когда злился на них, хлопал себя ладонью по голенищу сапог и произносил при этом полукрича – полушипя:

– Ахоль, ахоль! – что обозначало дурной хохол.

Прослужив безупречно два года, Рем решил поступить (ребята, смеясь, говорили: "проникнуть") в партию. Рем собрал необходимые рекомендации, но партийная комиссия через особый отдел и КГБ обнаружили его родственные отношения ко второму лицу в фашистском Рейхе, соратнику Гитлера и командиру штурмовиков Рему. Оказалось, что тот Рем был двоюродным дядей этому Рему и ему отказали в приёме.

Тем не менее, он потребовал рассмотреть его вопрос на партийном собрании и официально ему ответить причину отказа. Когда партийное собрание рассматривало по указанию свыше его вопрос, он оказался осведомленным в дядиной биографии и прочитал лекцию о ней, сделав его чуть ли не антифашистом, приведя в доказательство то, что Рема Гитлер расстрелял.

Ему всё равно отказали в приёме с формулировкой, что он скрыл это в своей биографии, но тот продолжал писать во все инстанции до самой демобилизации. Наверное, он и сейчас пишет с более успешным результатом в органы Эстонии, что подвергался дискриминации со стороны партийных властей СССР.

В складе размером 3х4 находилось на деревянных стеллажах тридцать пилотских парашютов ПЛ, которые лётчики и техники самолёта должны одевать во время выброски парашютистов, штук двадцать парашютов ПД-47, десять десантных курток, два десятка приборов КАП-3 (для автоматического раскрытия парашюта, если парашютист сам не сможет это сделать) и его модификации, и швейная машинка, видимо для ремонта парашютов. Стоял письменный стол и железный ящик типа сейфа.

Он был закрыт и опечатан. Всё это имущество ни за кем не числилось.

Анатолий хотел уточнить за кем оно числится, но ему пару человек ответили, что за Алышевым, а тот сказал:

– Не твоё это дело.

– Тем лучше, – подумал Анатолий и начал наводить порядок.

Оказалось что пилотские парашюты не переукладывались больше года, а это.грубое нарушение инструкции.

Каждый парашют был закреплён за пилотом или техником, и тот должен был присутствовать при его укладке. Отян сначала начал укладывать парашюты техникам и перезнакомился со всеми, а некоторые командиры кораблей не хотели присутствовать при укладке, и к их неудовольствию он сказал, что парашюты распущены и на полёты они их не получат. Таким образом Анатолий узнал весь лётный состав, показал, что разбирается в порученном деле, а главное, что может настоять на своём и что, согласно украинской поговорке: "Кожна собака на своему смитныку (мусорке) хозяин". Запросив у Кацмана типографской краски, которую он привёз на следующий день, вырезал из резины цифры и пронумеровал все парашюты, как это было в Кировоградском аэроклубе.

Через несколько дней ко нему в парашютку зашёл, пригибая голову, человек заполнивший собой маленькое помещение. Он был такой большой, что Анатолий, близко к нему стоявший, не мог охватить его взглядом.

Он даже не видел его погон, но увидел на них только одну крайнюю звезду и понял, что он полковник.. Своим громким голосом он спросил:

– Ты Отян?

– Так точно.

Подполковник протянул руку как равному:

– Полковник Щербаков. Ты можешь называть меня вне строя Виктор Георгиевич. А так как в строю у меня ты не будешь, то называй меня так всегда.

– Есть.

– И без есть. Понял?

– Так точно.

Щербаков засмеялся:

– Вымуштровали тебя в стройбате.А то что ты здесь заставил этих пилотов переуложить парашюты, молодец. Так и действуй. Я сейчас уеду, а ты идём со мной, возьмёшь для себя у меня в машине два спортивных парашюта Т-2. Уложи их, завтра будем прыгать. Я заеду за тобой. Одень куртку и пошли.

Отян начал одеваться.

– Я сказал куртку, а ты одеваешь шинель. Вне строя всегда носи десантную куртку. Она лёгкая, удобная, с мягким воротником. Я распоряжусь, чтобы тебя здесь не особенно прижимали.

Он пощупал меховой воротник куртки, пригнулся в двери и вышел.

Анатолий пошёл за ним и едва был ему по плечо. Он уже знал, что Щербаков был начальником ПДС дивизии, и что его уважали и солдаты и командование. Как можно было не уважать этого большого русского красавца, былинного богатыря или гренадёра, с широкой душой, не мелочившегося по пустякам.

Щербаков протянул, прощаясь, руку, но обхватить его ладонь, величиной с лопату было проблематично. Отян полюбил этого человека сразу и очень жалел, когда через год его перевели в другую дивизию.

Но назавтра испортилась погода и прыжки не состоялись.

Небольшое отступлениё.

Сегодня 8 мая 2005 года. – канун праздника Дня Победы. Правда, в Европе и во всём мире его отмечают сегодня. Анатолий сделал для себя традицией 9 мая и 22 июня посещать главное Франкфуртское кладбище, где в 1995 году он вместе с моими друзьями Хмельницкими, приехавшими из Киева, случайно обнаружили участок с захоронениями советских людей. Всего здесь похоронено более тысячи человек. В центре стоит скульптура коленопреклонённого обнажённого мужчины, На земле, с двух сторон от прохода, из плит лежат памятные каменные доски на которых написано, что здесь лежат замученные фашистами и погибшие при исследовании в научных целях в годы войны. По надписям на могилах, видно, что здесь покоятся солдаты и насильно угнанные люди. Сегодня Анатолий пошёл сюда вместе с сыном, и он ему показал, что здесь есть шестилетние и даже месячные дети, глубокие старики и кроме граждан СССР, граждане почти всех европейских стран и даже один турок. Как они сюда попали, кто они? Или это участники сопротивления, или просто невинные граждане? Есть здесь и несколько немцев. Надо будет попытаться разузнать, кто эти люди. А пока, вечная им память.

Отян привёз с собой рекомендации для вступления в Коммунистическую партию, и на очередном собрании был принят в её кандидаты, числиться в которых должен был не менее одного года.

Анатолий хотел быть членом КПСС не по коньюктурным соображениям а чисто по идеологическим,. и не мечтал, будучи молодым человеком, о вступлении в члены Компартии, но, наслушавшись рассуждений моего тестя о светлом будущем решил, что нужен партии, а она ему.

13 декабря пришла телеграмма от Эммы, заверенная в медучреждении, что умер её отец, Менис Исаак Иосифович.

Исаак Иосифович был интересным и умным человеком.

Анатолий познакомился с ним тогда, когда стал встречаться с его дочерью и общался с ним довольно редко, потому что тогда Эмма интересовала его больше чем её отец. Но иногда приходилось слушать его довольно интересные размышления, которые несмотря на то, они редко общались, запомнились надолго.

И сейчас хочется понять этого человека, казалось бы открытого и понятного, но и через почти полвека после его кончины, задающий загадки. Стоит о нём рассказать, что бы понять о чём речь.

Родился Исаак Иосифович в большой семье и был в ней младшим из девяти детей.

На фотографии его семьи, сделанную 102 года тому назад, и видно его отца, бородатого красавца, большого ростом человека, рабочего мукомола. Рядом с ним стоит старший сын, большой, под стать отцу усатый мужчина, годящийся своему младшему брату в отцы. Судьба этой семьи сложилась интересно, но и не о ней сейчас рассказ. Маленький Исаак был любознательным, но болезненным ребёнком, и отец решил дать ему образование. Надо сказать, что в еврейских семьях всегда стремились дать детям образование, тем более, что все без исключения мальчики, начиная с шести лет обучались грамоте и музыке, чтобы к тринадцати годам уметь читать Тору и петь псалмы.

Анатолий долго не понимал Марка Твена с его воскресной школой и чтением наизусть библии, пока не узнал, что он был евреем и еврейскую традицию, вернее закон, в отношении учёбы, обязывающий мальчиков учиться.

Исаак Иосифович рассказывал, как он учился в гимназии.

Запомнилось и удивило, как у них преподавался французский язык. В класс пришла женщина, ни слова не понимающая (или делавшая вид непонимающей) по-русски и начала преподавать иностранный язык, да так, что И.И знал потом этот язык в совершенстве. Кроме него он знал немецкий, идиш, древнееврейский, латынь и немного греческий.

Естественно, русский и украинский. 

После гимназии он закончил в Елисаветграде Коммерческое училище, где тоже давали прекрасные знания. Хотя в дореволюционной России большинство населения было безграмотным, но если кто получал образование, оно было глубоким и всесторонним. Достаточно рассказать, что лет тридцать назад, в журнале "Наука и жизнь"

Анатолий прочитал, что на одном из капустников в академии наук была задана каверзная математическая задача, решить которую, причём в уме, сумел только академик с мировым именем – Тамм. 

Когда ему зааплодировали и спросили как он её решил, он сказал, что подобные задачи они решали в уме на уроках математики в Елисаветградском Реальном училище. (При советской власти в его здании располагался Машиностроительный техникум). 

Февральская буржуазная революция застала И.И. ещё в училище. У них был преподаватель словесности, боявшийся всего и вся, на любые вопросы отвечал: 

– Не знаю, это незаконно.

Когда его спросили правда ли, что произошла революция, то услышали ответ, который ожидался:

– Не знаю, революция это незаконно, – произнёс преподаватель под общий хохот.

– Господин, а разве бывают законные революции?

– Не знаю, это незаконно, – уже не смех, а что-то другое гремело в аудитории.

– Пошли, друзья, дышать свободой!

И все побежали к городской думе на митинг. Он много рассказывал о революциях, пережитых им и сумел убедить Анатолия, нет, не убедить, а романтизировать светлым будущим, которое надвигалось. Надвигалось с такой горячей тяжестью, как утюг.

В шестом или седьмом классе, изучая историю древнего Рима, Юра Фоменко спросил у любимого всеми учениками историка Валентина Павловича:

– Спартак родился рабом?

– Нет. Рождённый раб не понимает, что значит свобода, он смирился со своей участью. Спартак был князем, в бою пленён и продан в рабство, в котором исполнял роль гладиатора. Даже в России предводителями всех восстаний были свободные люди – казаки. Это мы будем учить позже.

Анатолий запомнил эти слова на всю жизнь и очень удивился, когда Спартак в американском фильме показан человеком, родившемся в неволе.

Анатолий родился при советской власти и не знал, что существует другой строй, в котором могут люди счастливо жить. Ведь советские люди были самыми счастливыми, самыми богатыми, самыми… "Мы родились. чтоб сказку сделать былью?"

Вот здесь для загадка Исаак Иосифовича и ему подобным, которых и сейчас много. Ведь ему было с чем сравнивать. Он уже видел последствия большевистского руководства. Голод, внутренний террор, нищета, прославление подонков. Так нет, мой тесть Анатолия верил в коммунизм и его убеждал в этом. Вот поэтому Отян и вступил коммунистическую партию. Правда, как только вступил, сразу понял во что. Но обратной дороги уже не было. Выйти из партии – значило поставить себе на лоб клеймо, а на спину прикрепить бубнового туза и считаться "меченым".

Но ещё о тесте.

Когда Анатолий ещё только краем уха слышал, что такое наркотики, а он уже рассказывал как насаждаются они и как работает наркомафия.

Рассказывал он о конкуренции на рынке товаров, о которой он знал ещё до того, как изучал Маркса и многое другое.

Рассказал он и такой анекдот.

До революции водка была с сорокадвухпроцентным содержанием спирта. Одним из первых декретов советской власти водку сделали сорокапроцентной. И возникал законный вопрос: "Стоило ли из-за двух градусов делать революцию?"

Расскажи он этот анекдот в тридцатые годы большого террора и не дожить ему до того счастливого дня, когда Анатолий станет его зятем.

Правда, нужно сказать, что он этому всячески сопротивлялся, выдвигая различные причины против с его дочерью брака, вплоть до неблагоприятных международных отношений. Анатолия это смешило, а он приводил в пример себя, что вот он много лет встречался со своей будущей женой Бетечкой и женился только тогда, когда оба закончили институты и стали на ноги.

В институте он учился в Ленинграде, и как он рассказывал, несколько раз встречался с Надеждой Константиновной Крупской, женой Ленина, которая курировала народное образование, и даже фотографировался с нею. Правда, замечал он, что на фотографии кроме него присутствовали ещё человек пятьдесят.

Исаак Иосифович тоже посвятил себя народному образованию, вернее, просвещению народа. Он всегда подчёркивал, что образование даёт знание, а просвещение делает нас людьми в высоком понимании этого слова. Недавно Эмма доверила Анатолию скопировать и растиражировать для внуков и правнуков их семейную реликвию – пожелтевшую книжечку её отца, изданную в 1923 году в городе Балте. Она называется "ПЛУГ и МОЛОТ" Рабоче-Креетьянекий Букварь для взрослых"

Это методические указания по учёбе безграмотных. Книжка от начала до конца пропитана революционным духом. Интересна она и по содержанию..

Есть в ней и такая страница:

Грамота научит вас быть сытыми, здоровыми, сильными и счастливыми.

Грамота научит вас быть сытыми, здоровыми, сильными и счастливыми.

Товарищи! Вот вы и научились читать. Что же дальше делать? Нужно и дальше учиться. Будете учиться и узнаете, как все вокруг вас живет, как жили раньше, как облегчить вашу работу. Вы узнаете и о будущей жизни, о нашем светлом будущем. Не будет тогда богатых и бедных. Все будут трудиться и получат все, что им нужно. придется из газет вы узнаете, что делается в вашем социалистическом государстве и что происходит за границей. В газете вы найдете ответы на все интересующие вас вопросы, вы узнаете, как улучшать свое сельское хозяйство, вы получите необходимые сведения по скотоводству, полеводству, пчеловодству и так далее. группами собирайтесь, выписывайте газету: "Беднота"

 Адрес конторы: Москва, Тверская 33 Плата за февраль и март 35 руб.

Интересен ПРИКАЗ No 31 от 10 февраля 1923 года.

1. Кампанию по ликвидации неграмотности среди населения считать боевой, первоочередной задачей всех органов, работающих на селе..

4. К первому мая кампании должна быть закончена.

8. Виновные а подрыве кампании привлекаются к суду.

Вот так, не больше не меньше, за два с половиной месяца обучить всех грамоте, или под суд.

Надо сказать, что грамота не принесла Исааку Иосифовичу ничего о чём говорилось в его книжке. Ни здоровья, ни богатства, ни счастья ему не досталось.

Перед войной он с женой и двумя дочерьми жил в Херсоне и был ректором Вечернего Университета. Болел астмой, но кое-как поддерживал здоровье. В начале войны был призван в трудармию, проработал немного на разборке каких-то завалов, заболел, попал в госпиталь, а из него полуживой добрался в Чкаловскую (Оренбургскую) область, где жила в эвакуации его семья. Там он работал в школе завучем, а после войны, в 1950 году приехал с семьёй в Кировоград, где работал в вечерней школе, читая в старших классах математику. Он работал уже будучи совершенно больным. Астма не давала ему дышать и ходить, а он на такси ездил в школу, и говорил, что как только выходил к доске, не чувствовал себя больным. Анатолий удивлялся его мужеству. И не только он. Учившиеся у него в десятом классе вечерней школы, инструкторы П.А.Банников и А.В.Мурзенко отзывались о нём как о хорошем преподавателе и мужественном человеке.

И вот он умер.

По получении телеграммы Анатолий обратился к командиру части Синькову, и тот предоставил отпуск на десять суток без дороги, и через два с половиной месяца после своего пребывания в армии, Анатолий опять оказался дома. Рассказывать что либо об этих грустных семьи днях нечего, кроме того, что на похороны он не успел. Его тёща всю жизнь мне высказывала благодарность, мужу сестры Валентины, Анатолию Ивановичу (она его всегда, даже за глаза. называла только по имени отчеству) за то, что он помог в организации похорон, несмотря на то что их дворовая собака Джульбарс искусала ему до крови его руку.

Серёжа наш за эти дни значительно подрос, ему неведомы ещё были человеческие горести и страдания, и он весело и беззаботно рос, щебетал, ещё не умея говорить, и был славным семимесячным ребёнком.

На десятый день своего пребывания дома Анатолий уехал в Тулу.

Что же представлял собой личный состав воинской части, 110 отдельной военно-транспортной эскадрильи?

Командира и его зама по хозчасти уже описали. Заместителем командира был капитан Зезекало, начальником штаба пожилой, через год, ушедший на пенсию, капитан Максимов, мягкий и добрый человек, показывающий напускную строгость и тем вызывающий улыбку, штурман эскадрильи безликий майор Попов, от которого Синьков избавился, отправив его на повышение. Это был ход, которым в армии повсеместно пользовались. Иногда получалось так, что через некоторое время неприятный подчинённый, возвращался через ещё пару таких же повышений начальником и тогда беда. Он мстил за незаслуженные, как он думал, обиды.

По этой же причине зачастую на высоких должностях в армии оказывались дураки. Навнрное порочная практика существует и теперь, судя по действиям российских генералов в горячих точках и вне их.

Замполитом был молодой, высокий, полуинтеллигентный пилот Бояршинов, каждым своим словом подтверждающий свой горячий патриотизм и преданность КПСС..

Некоторые вторые пилоты, они же штурманы, были раньше военными планеристами и служили в Кировограде. Это требует объяснения.

Парашютное десантирование кроме массы преимуществ, имеет много отрицательных сторон. Это и рассеивание ветром, и высокий травматизм, и сложность обучения, и дороговизна прыжков с парашютом, ограниченность боеприпасов у каждого десантника и т.д. Как альтернатива парашютному, было внедрёно планерное десантирование.

Строились дешёвые деревянные планеры, у которых только несущие лонжероны (балки) были из стальных труб. В планеры садилось по 20 десантников и они буксировались самолётами до места десантирования, там отцеплялись от самолётов и самостоятельно садились на вражескую территорию, после чего бросались или уничтожались, а десантники шли на выполнение боевой задачи. Неизвестно, применялась ли такая тактика во время войны, но после войны Анатолий часами простаивал на веранде нашего дома, наблюдая, как самолёты таскали и отцепляли планера, которые самостоятельно садились на аэродроме.

Но оказалось, что такой способ имеет ещё бо'льшие недостатки.

Если во время парашютного десантирования травмируется несколько человек, может один-два погибнуть, то при неудачной посадке планера в плохую погоду или видимость, при посадке ночью, или ошибке пилота и т.д., гибнет весь экипаж планера., что и случилось в Кировограде (кажется в пятидесятом году). В том месте, где сейчас находится аэропорт, стояла солдатская баня. В неё-то и врезался планер, полностью загруженный десантниками. Погибло тогда двадцать десантников и пилот планера. Вскоре после этой трагедии планеры сдали на слом, а некоторых пилотов-планеристов, переучили на пилотов АН-2, и они служили у в частях подобным 110-й эскадрилье.

Запомнился из них старший лейтенант Мальков. Неплохой лётчик и штурман, сам прошедший солдатскую службу, хорошо относился к солдатам. Но имел одну слабость по части выпивки.

Дело в том, что на АН-2 применялся в качестве антиобледенителя чистый спирт, устанавливаемый в самолёт в специальных двадцатилитровых канистрах, и при малейшем появлении облаков во время полётов (в отчётах писалось что было обледенение), спирт списывался и делился между членами экипажей. Применялся спирт за время моей службы по назначению во время настоящего обледенения только один раз.

После дележа спирта Мальков не удерживался, забегал к Отяну в парашютку, просил кружку и закуску, которая у того была в виде хлеба, лука и сала, опрокидывал грамм сто, а то и больше и уходил, как и все домой. Делали так и другие лётчики и техники, которые Анатолию доверяли, наливали и ему в банку немного спирта, но это было потом, когда ог прижился в части. Мальков иногда перебирал, и не мог самостоятельно двигаться, и приходилось его прятать у себя до тех пор, пока незаметно его не выводили из части. Его пробирало за это начальство, он давал слово, что больше не будет, но всё повторялось.

По некоторым сведениям Малькову удалось дослужиться до пенсии, и если он жив, пожелаем ему всего самого лучшего, и если он ещё может, пусть выпьет за наше здоровье.

О других офицерах расскажем при удобном случае.

Сержанты и солдаты эскадрильи были разношерстной массой: от здоровенного прыщеватого сельского дурака Мыколы из-под Полтавы, ищущего во время политзанятий на карте столицу Тихого океана до интеллегентнейшего и эрудированного парня Василия Жегулина, до армии работавшего в Харьковском Физическом институте лаборантом, и впоследствии ставшим заместителем министра.

Грамотных и толковых ребят было много, так же было достаточно много и обыкновенного быдла. (Быдло на автора никогда не обидится, потому что никогда ничего не читает и не слушает о прочитанном).

Первые пришли в часть из специальных армейских курсов, где готовили специалистов: техников, механиков, прибористов, радистов, электриков, метеонаблюдателей и других необходимых авиации специалистов. Вторые были переведены и строевых частей ВДВ, как непригодные для несения службы в качестве десантников по бестолковости, малограмотности, слабой физической подготовке и другим причинам.

Дело в том, что раньше караульную службу несли десантники, но после случая самострела одного из них, в эскадрилью перевели дополнительно человек двадцать, заменили автоматы времён войны ППШ (пшикалки) на современные автоматы Калашникова и обязали эскадрилью самой себя охранять. Но этих людей всё равно было мало и часть специалистов и Анатолия в том числе привлекали к несению караульной службы.

Первоначально его ставили часовым на охрану штаба. Эта служба была только ночью в праздничные дни, состояла из сержантов и не входила в состав караула. Мы сами себя сменяли без разводящих, спали в казарме, а так как парашютка была при штабе, Анатолий заходил в него, клал автомат на стол и читал в нарушение Устава караульной службы, утверждённом самим, не к ночи будь сказано, Сталиным (…не курить, не сидеть, не спать, не исполнять естественные надобности).

Но часовым он был всего несколько раз. Позже выполнял обязанности начальника караула и несколько раз, на третьем году службы даже был дежурным по эскадрилье, что являлось исключением для военнослужащих срочной службы.

Поначалу ко нему, как и всегда ко всем новичкам в коллективах, относились настороженно. Хотя он старался вести себя сдержано, не "высовываться", но его положение сержанта, причём старшего по возрасту во всей эскадрилье, давало возможность вести себя на равных. Во всех армиях мира (судя по литературе) существует иерархия по срокам службы, однако сейчас, в ХХ1 веке, в России она приняла безобразные формы. Тогда в ВДВ делали символическую присягу тем, кто сделал первый прыжок, тем, кто впервые участвовал в учениях и т.д.

Она носила шуточный характер вроде той, которая проводится на всех кораблях мира при пересечении экватора. Но бывала присяга и унижающая достоинство человека. Его не избивали, но клали на землю или на табуретки и били по заднице, приговаривая его прегрешения. В основном это могло быть за неподчинение салагой (меньшего срока службы) перед старослужащими. У нас они назывались стариками, а саму экзекуцию – "списать". Отян до конца службы так и не признал преимущества старослужащих перед "салагами" и заставил считаться с этим и других. Не уверен, что это у него получилось бы сейчас.

А случилось вот что. Эскадрилья строем отправилась на ужин в столовую. Приходилось идти с полкилометра по улицам и по территории лётной дивизии. Отяна в сержантской школе приучили, что строй это святое место, в котором всё подчинено командам, но здесь, мягко говоря в строю позволялись вольности. Анатолий не "совался со своим уставом в чужой монастырь" пока его это почти не касалось. Его склад нервной системы таков, что раздражается при прикосновении к нему другим человеком. Есть такая категория людей, что при разговоре трогают собеседника пальцем. Он этого не переносил с детства, тем более грубости. И вот в строю несколько военнослужащих устроили шуточную потасовку и один из них толкнул Анатолия так, что он вылетел из строя. Это был толстенький ефрейтор Масленников, к неудаче Отяна, третьего, последнего года службы, старик. Анатолий его коротко и зло отчитал, сказав, что в строю надо соблюдать дисциплину. В строю воцарился порядок, но в воздухе повисла какая-то напряжённость.

И во время ужина и при возвращении обратно в эскадрилью, Отян видел, что все между собой перешептываются, а к нему никто не обращается. Как потом он понял, шёл сговор, как сбить спесь с этого зарвавшегося (подумать только, сделал старослужащему замечание) младшему сержанту из стройбата. "Подумаешь, Мастер спорта. Видали мы и не таких" Так или почти так думали договаривающиеся, не понимая ещё, что таких они не видели.

Когда пришли в часть Анатолий разделся и вышел на мороз в одних брюках делать вечернюю зарядку. Позанимавшись минут 15-20, в умывальнике умылся до пояса и зашёл в казарму.

Окинув её взглядом, он сразу понял, что ему готовят экзекуцию:

Посредине прохода стояли в ряд четыре табуретки, а по бокам ожидали четыре человека, готовых "списать" его. Анатолий услышал лёгкий запах алкоголя. Видимо таким образом кое-кто хотел подбодрить себя.

Но откровенно пьяных не было.

Анатолий напрягся, как пружина, но сделал вид что не понимает в чём дело, и хотел пройти к своей кровати. Его попытался схватить за руку один из экзекуторов, но он вырвался и буквально прыгнул к своей кровати, сорвал с неё металлическую верхнюю никелированную трубку, стал спиной так, что сзади к нему подойти нельзя.

Анатолий оценил обстановку. Ни одного сержанта в казарме не было.

Старослужащие третьего года службы и классные специалисты сидели по углам, наблюдая, а эти четверо из "быдла" физически не представляли особой угрозы, но их стали подбадривать из-за углов:

– Чего вы стали? А ну возьмите его, уложите на табуретки и "спишите" его!

– Такого у нас ещё не было.

– Может теперь этот стройбатчик будет нами, стариками, командовать?

– А ну, что вы стоите?

Анатолий видел. что они вот, вот бросятся на него и останавливал их словами.

– Спокойно, ребята. Первому, кто попытается прикоснуться ко мне, я размозжу голову этой трубкой, возможно сумею уложить и другого, а остальные уйдут под суд.

– Видели мы такого.

– Нет, ребята, такого не видели. Если вам удастся меня списать, то при первом же получении на пост оружия, я расстреляю тех, кто это сделает.

От такого предупреждения они опешили, и Анатолий почувствовал психологический перелом ситуации в свою пользу.

В казарме сначала стало тихо, а затем поднялся невообразимый шум, на который обратил внимание и зашёл в казарму дежурный по части старший лейтенант Курбацкий.

Все стали разбегаться по углам, и, увидев Отяна с трубкой в руках, он спросил:

– Что здесь происходит?

Не дождавшись ответа, с тем же вопросом обратился Анатолию:

– Что здесь происходит, Отян?

– Ничего не происходит.

– А где все сержанты?

– Мы здесь, – послышалось из-за его спины, и в казарму стали заходить сержанты.

– Отбой, всем ложиться спать, скомандовал старший лейтенант и вышел из казармы.

Анатолий запрыгнул к себе на кровать и лежал с открытыми глазами.

Возбуждение не давало уснуть. В казарме долго перешёптывались и когда Анатолий готов был уснуть услышал хрипловатый голос, похожий на голос артиста Крючкова:

– Набросить ему одеялку на голову и списать втёмую.

Анатолий узнал голос Женьки Яценко, который и внешностью был похож на Крючкова.

– Я не сплю, а ты, Яценко, будешь первым завтра у замполита.

Ответом мне было молчание.

Через несколько минут все уснули.

Наутро, после построения и доклада дежурного по эскадрильи старшего лейтенанта Курбацкого командиру части о том, что за время его дежурства никаких происшествий не произошло, Отян подошёл к замполиту и попросил собрать комсомольское собрание. Тот, естественно, спросил причину, и Анатолий, не называя фамилий, коротко рассказал ему. День был не лётный и Замполит, наверное, поставив в известность командира, дал команду весь состав срочной службы собрать в большой учебный класс, одновременно являющийся "Красным уголком".

Анатолий первым попросил слова. Когда он поднялся, то увидел, что половина присутствующих сидят, опустивши голову. Они понимали, что если Отян начнёт называть фамилии, то последуют оргвыводы не только для них, но и для их командиров, начальников служб, и, вообще, это собрание не укладывалось в общепринятые нормы, существовавшие тогда, а теперь тем более, в армии.

Но когда Отян в начале выступления сказал, что не будет называть фамилии, класс, в котором сидело человек 60, приободрился и на него уже смотрели любопытные глаза сослуживцев. Выступление выглядело в лучших комсомольских традициях, почерпнутых из книжки "Как закалялась сталь" Анатолий посрамил сержантов, фактически поддержавших сговор, а также ребят второго года службы, которые иногда унижались перед ничтожествами третьего года службы. В заключение он сказал, что пока будет служить в этой части, преклонения перед старослужащими, а тем более издевательств с их стороны не потерпит, и не допустит, чтобы терпели другие.

Сегодня, всё то, о чём сейчас рассказывалось, выглядит неправдоподобно, особенно о собрании, но здесь ни то, что не написано ни одного неправдивого слова, ни одной неправдивой буквы здесь нет.

Некоторое время к Анатолию относились отчуждённо, но он на это старался не обращать внимания и вскоре у него сложились ровные отношения со всеми, но и ему пришлось немного перестроиться в своём понимании, что воинская часть, в которой служит авиационная, и дисциплина в ней, которая должна исполняться, как написано в Дисциплинарном Уставе, улетела в неизвестном направлении (есть такой анекдот).

Авиационные части в армии отличаются от наземных и строевых десантных по многим параметрам. Здесь всё подчинено правилу летать без аварий, потому что всякая авария может обернуться катастрофой.

Пишу это специально потому, что многие не понимают разницы между аварией, даже самой крупной, и катастрофой. Иногда даже по телевидению можно услышать, что случилась авария при которой погибли люди. При аварии не бывает погибших, а если есть жертвы, то это катастрофа.

Здесь офицеры, сержанты и солдаты работают вместе и по службам образуются полусемейные отношения. Командовать по-настоящему можно только в строю, а в работе, да еще, которая обеспечивает безопасность полётов, не слишком раскомандуешься.

Так что доверительные отношения между лётным составом и наземными службами помогают работе. Плохо, когда они перерастают в панибратство.

Техниками самолётов у нас работали в основном сверхсрочники, но служил и один офицер, недавно окончивший училище, красавчик, лейтенант Игнаткин, державший себя несколько высокомерно, но, сохраняя при разговоре покровительственные нотки. Служил техником и сержант срочной службы очень приветливый и всегда улыбающийся парень из Приморья по фамилии Золотов. Анатолий слушал рассказы о его родном городе Сучане, расположенном недалеко от Корейского полуострова, удивлялся, что там мягкий тёплый климат и мечтал там побывать, но видно не суждено.

Наступил новый 1960 год. Солатам разрешили встречать его в соседней авиационной дивизии, где в клубе поставили ёлку и пригласили девушек из подшефной организации. Но блистала на том вечере красотка, постоянно работавшая в этой части, вольнонаёмная девушка Сима. Говорили о ней, что она меняла кавалеров, как перчатки, держа при этом их на некотором расстоянии не допуская близости. Случился на том вечере и небольшой, связанный с Симой инцидент в стиле оперетты Кальмана, но с русской окраской, никак не нарушивший весёлого праздника.

Один высокий, красивый парень, с начищенными до зеркального блеска сапогами, с невообразимым количеством значков на груди, говорящих о том, что он и парашютист, и классный специалист в нескольких специальностях, и комсомолец. Всё это блестело, а наш герой хвастался ребятам, что он спал с этой Симой, а потом она ему надоела и он её бросил. Его сослуживец обвинял его во лжи, к ним подключилась группа любопытных, и они взяли хвастуна под руки и подвели к разгорячённой танцем смеющейся Симе. Все зрители ожидали развязки. Один из парней сказал Симе суть спора и та, не убирая с лица улыбки, по-мужски, выбросила вперёд правую руку с кулаком, направленным в нос, а левой по-боксёрски ударила его в челюсть, развернулась, взяла очередного кавалера и закружилась в вальсе. Все наблюдавшие, поразились умению этой девушки пользоваться боксёрскими приёмами, а фальшивый Дон Жуан удалился, опозоренный, с вечера, вытирая кровь, капающую из его носа на значки. Новогодний вечер продолжался до часу ночи, пока не пришёл дежурный по части офицер и не отправил всех спать.

На несколько дней хватило обсуждать эту тульскую "оперетту", н когда Анатолий встречал эту девушку, всегда вспоминал о том случае.

Есть люди, лица которых, запоминаются на всю жизнь, одним из них для него является разогретое танцем, праздником и молодостью симпатичное лицо девушки из воинской части с редким сейчас именем Сима.

Вскоре объявили, что на днях начнутся полёты и прыжки.

Когда в коридоре штаба после рабочего дня Анатолий укладывал цветной спортивный парашют Т-2, собрались посмотреть на него чуть ли не половина личного состава. Посыпались вопросы: "что это, зачем, для чего?" Потом кто-то из ребят сказал, что хотят прыгнуть, и просили уложить парашюты. Анатолий вместе с ними уложил пяток десантных парашютов, но на следующий день они не смогли прыгнуть по нескольким причинам, а главная была в том, что он не подготовил их на посадку в самолёт, потому что пришлось прыгать не вместе с ними.

Утром, когда должны были начаться полёты, все свободные от наряда солдаты пошли на аэродром помогать выталкивать самолёты со стоянки.

Хотя аэродром бульдозерами и специальными роторными машинами, отбрасывающих снег на полсотни метров в стороны, подготовили для полётов, самолёты в начале зимы, поставленные на лыжи, примерзали, их надо сталкивать со стоянки. Для этого человек двадцать брали самолёты за заднюю часть и раскачивали в разные стороны. Лыжи отрывались от снега, двигатель включался на полную мощность, сзади поднимался вихрь из блестящих на солнце снежинок, и самолёт выезжал на взлётную полосу. Отян занимался этой весёлой, под "эй ухнем!" работой вместе с другими солдатами, а рядом, прибывшие на аэродром солдаты – десантники, одевали парашюты, готовясь к прыжкам.

Прибежал посыльный и сказал, что Отяна зовёт полковник Щербаков, который был рядом с десантниками. Он был в десантной куртке, в фуражке и в тёмных очках.

– Одевай парашют, мы с тобой прыгнем первыми в 1960 году.

Анатолий про себя подумал, что этот прыжок должен быть для него значителен ещё и потому, что он будет юбилейным – трёхсотым.

Он быстро одел парашют и пошёл вместе с ним и группой десантников в самолёт. Щербаков переговорил со штурманом и лётчиком условия расчёта на выброску, и самолёт пошёл на взлёт.

Выброска парашютистов проводилась над площадкой приземления Хомяково" по названию соседнего с ней села. Туда заранее были посланы радисты, метеослужба, рассчитывающая удаление выброски в зависимости от силы ветра и служба десантников, обеспечивающая порядок при приземлении. Самолёт взлетел, и Анатолий впервые поднялся в тульское небо. Хомяково находится в 25 километрах от Тулы, так что пока набирали высоту очутились на площадкой приземления. Щербаков стал к двери и, придерживая рукой фуражку, отделился от самолёта. Парашют у него был обыкновенный – десантный.

Отделились над какими – то домами (позднее Отян узнал что это дом отдыха Министерства Обороны) и расстояние до центра площадки приземления не менее километра. Анатолий осмотрелся. Прямо подо ним лиственный лес, чёрные деревья которого стоят на белом снегу, а дальше площадка приземления без единого пятнышка на белом ландшафте и совершенно от этого непонятно какой её рельеф. Она была настолько белой и блестящей, что глазам становилось больно на неё смотреть, дальше виднелась чёрная полоска, как потом выяснилось – незамерзающий ручей. Всё вместе настолько смотрелось сказочно красиво, что казалось нереальным.

Щербаков из-за большего веса ушёл вниз и Анатолию пришлось крутануть куполом парочку глубоких спиралей, чтобы с ним сравняться.

Отян ему что-то крикнул, тот ответил и они приземлились. Вернее приснежились, потому что не почувствовали никакого толчка. Снег в полном смысле принял в свои мягкие, пушистые объятия, но и не хотел из этих объятий выпускать. Ветер был сильный, купола поднялись на пару метров над землёй и тянули их в снегу, в котором образовался ров выше лежащего человека и ничего вокруг не было видно кроме распустившегося цветком своего парашюта.. Обычно Анатолий быстро вскакивал на ноги и гасил купол, но сейчас, одетый в куртку, ватные штаны и валенки не мог этого сделать. Он попытался подтянуть купол за стропы ближе к себе. Но тот парусом поднялся ещё выше и даже показалось, что он взбрыкнул от радости и возможности потягать своего седока по полю.

Вдруг Отян увидел человека, схватившего мой купол и остановившего его движение. Он встал, обливаясь потом, молоденький лейтенант-десантник смеясь, сказал:

– Знатно прокатились, товарищ полковник.

– Я не полковник, вон полковник.

Лейтенант переменил улыбку на удивление, а потом на испуг и рванул что мочи за лежащим на спине Щербаковым, отъехавшим уже метров за сорок.

Отян стоял, обливаясь потом, и смотрел как лейтенант бежал по снегу медленней чем двигался Щербаков. Невдалеке от стоял гусеничный бронетранспортёр, на котором приехал лейтенант. Он тоже дал по газам, догнал и стал впереди Щербакова. Из бронетранспортёра выскочил солдат и погасил купол Щербакова. Затем солдат, лейтенант и Щербаков сели в бронетранспортёр, подъехали к Анатолию, он тоже сел, бросивши парашют под себя, и они поехали к руководителю на приземлении. В машине было довольно шумно и лейтенант всё время кричал, обращаясь к Щербакову:

– Извините, товарищ полковник, мне комбат дал команду. Вас встретить и помочь, и я подумал, что это вы на таком красивом куполе, я же не мог иначе…

– Но тебе сказали, что нужно встретить первого отделившегося от самолёта.

– Извините, товарищ полковник, я же не мог…

– Ладно, извиняю. Приехали.

Вышли из БТРа. Анатолий подошёл к своим ребятам и сказал, что начлёт ему приказал им помогать писать протокол выброски. Ему дали тетрадь, и он при каждой выброске считал количество куполов и держал связь с самолётом, если не сходилось число выпрыгнувших из каждого борта.

Я говорил радисту, что вижу только девять куполов а не десять и он запрашивал борт.

– Избушка пять, ответьте избушке восемнадцать.

– Я избушка пять.

– Сколько зёрен вы посеяли? Мы видим только девять.

– Всё нормально. На борту было девять зёрен.

И тут же запрос:

– Избушка восемнадцать, я избушка десять, разрешите работать.

– Работать разрешаю.

Анатолий считает купола. Десять, записывает, и так почти целый день. Уже почувствовали, что пора кушать, но слышат команду:

– Работаем до вечера, сухой паёк получите у красных.

Красными называли десантников, так как они тогда носили красную окантовку на погонах и фуражках, а генералы на брюках красные лампасы.

Дали свиную тушёнку, сгущённое молоко, пакет сухофруктов и горячую воду из термоса. Наелись до отвала и продолжали работать.

Часа в три получили сообщение:

– Избушка восемнадцать, я избушка седьмая. С запада идёт снежный заряд. Работу прекращаем. Сворачивайтесь и на базу. Конец связи.

Радистом работал толстенький русский паренёк, разговаривая так, что казалось у него был пальцами зажат нос. Отян после этого дня назвал его Избушкой восемнадцать. Он не возражал и кличка к нему прилипла так, что, наверное, сейчас в России живёт толстенький маленький, весёлый дедушка с кликухой Избушка восемнадцать, на которую он с удовольствием откликается, уже забыв того, кто дал ему эту кличку.

Обычно радиостанция, радисты и метеослужба прибывают сюда транспортом эскадрильи, но сегодня дороги не расчищены и им предоставили гусеничный БТР.

Позже, летом, радиостанция на легковой армейской машине ГАЗ-69 ехала из Тулы в Хомяково, водитель за рулём уснул и машина ушла в глубокий откос, перевернулась несколько раз, а внутри её переворачивался и кувыркался Избушка восемнадцать, который потом рассказывал как вокруг или вместе с ним кувыркались переносные радиостанции по двадцать килограмм каждая, но ни одна его не задела.

К счастью, не пострадал и водитель. Машину вытащили из кювета, и она своим ходом, помятая и с небольшим опозданием добралась до Хомяково.

Водитель БТР, лихой парень решил поехать в Тулу через поля, но ещё на площадке приземления сел в сугроб на брюхо. Гусеницы крутились в воздухе, разгребая снег, и транспортёр стоял на месте.

Тогда водитель прицепил двадцатисантиметровые шипы, поехали метров пять и сели уже капитально. Стало темнеть, пошёл густой снег.

У водителя к борту было прикреплено бревно, котороё он привязал к гусеницам и продвинулся на длину машины. Проделав раз пять такую манипуляцию, он выехал на твёрдую дорогу и больше не пытался ехать по снежной целине. БТР выехал на автотрассу Москва-Симферополь и поехал в Тулу. Позже Анатолию сотни раз приходилось ехать по этому участку дороги, но поездка в БТР ночью, в метель была единственной.

Он сидел рядом с водителем и смотрел вперёд. Снег падал так густо, а ехали так быстро, что казалось впереди стена из снежинок, летящих горизонтально навстречу. Как водитель различал дорогу для осталось загадкой, но через час эта фантастическая ночь, при которой даже разбойники сидят дома, а хороший хозяин собаку в дом заведет, закончилась, и каким-то чудом оказались в Туле, в посёлке Мясново возле 110-й эскадрильи.

Анатолий разделся, упал на кровать и не мог быстро уснуть, потому что ему в лицо летели и летели снежинки, освещённые фарами, и гудел вентилятор радиатора, повёрнутого внутрь БТР и обогревающий сидящих внутри солдат. Утром ещё в полусне, ему ещё всё казалось, что парашют тянет его по снегу, а снежинки летят в лицо.

Сейчас Анатолий живёт в стране с очень мягким климатом, но снег иногда бывает. Лет шесть назад он лежал почти всю зиму. В тот год к ним в гости из Израиля приехал родственник, Павлик Волер с женой Миной, которой уже, к сожалению, нет.

Анатолий повёз их на экскурсию в Кобленц, в котором уже выпал снег и довольно глубокий. Надо было видеть этого человека, который радовался снегу так, что брал его в руки, тёр лицо, клал на голову, чтобы понять, как человеку, выросшему и прожившего большую часть жизни при нормальных снежных и морозных зимах, хочется побывать в своём сказочно-зимнем детстве.

В январе Отян выполнил 3 прыжка и получил за их выполнение 600 рублей, столько же, сколько получал за месяц, работая мастером на стройке. Тогда в армии платили Мастерам парашютного спорта 200 рублей за прыжок, если ты имел менее пятисот прыжков и 250 рублей тому, кто имел 500 прыжков и более. За испытательные прыжки, в которых Отяну довелось несколько раз участвовать, платили по 500 рублей или после денежной реформы 1961 года по 50 рублей.. В армии Анатолий был с деньгами, помогал семье и скопил какую-то сумму денег, которая на гражданке очень пригодилась. Чтобы не возвращаться к денежной теме скажем, что в некоторые месяцы он получал более пяти тысяч рублей в месяц, а на гражданке не имел таких денег даже, работая управляющим трестом.

Анатолию было неловко, когда кондукторша в трамвае не хотела брать с него за проезд тридцать копеек когда в кармане лежали 3000-4000 рублей. Но прыгал Анатолий не потому что платили, а платили потому, что он прыгал.

Распрыгалась и эскадрилья. Вначале изъявили желание прыгать несколько солдат (пропускаем слово сержантов, всегда имея их в виду), затем, видя, что те кто прыгает, получают деньги, захотели прыгать и другие. Потом захотели прыгать и некоторые сверхсрочники и даже офицеры наземных служб, которые получали зарплату гораздо меньшую чем пилоты. Получая за прыжки, они их утаивали от жён и имели свои карманные деньги. Но все в один прыжковый день не могли прыгать, надо обеспечивать полёты, поэтому даже установили график очерёдности прыжков. У Отяна работы прибавилось во много раз, но он стал буквально центральной фигурой в предпрыжковые и прыжковые дни.

Его тогда не посылали в наряды, а он обычно ходил в наряд начальником караула. Это дежурство ему нравилось, и старшина был доволен, что был человек готовый в любое время на дежурство.

Анатолий даже установил рекорд продолжительности дежурства – четверо суток. Ему меняли состав караула, а он был бессменным. Караульное помещение находилось за полкилометра от части, и он там был свободным человеком, отсыпался и читал литературу.

Но не все были рады такому развороту событий, что парашютная подготовка в эскадрилье принимала массовый оборот. И если офицеры наземных служб прыгали по своей воле, то лётный состав должен был ежегодно совершить по два прыжка. До появления Отяна в части они умудрялись приписывать себе прыжки, но, зная его близость к командованию, да и то, что он уже был кандидатом партии и мог сказать о нежелании выполнять прыжки на партсобрании, заставило их вести себя осмотрительно. Большинство лётчиков боится совершать прыжки с парашютом, им надёжнее кажется самолёт, и много случаев было даже во время войны, когда пилоты.пытаясь посадить самолёт, не прыгали с парашютом и это кончалось трагически.

Анатолий, прикидываясь простачком, спрашивал их, когда они будут прыгать. Некоторые отшучивались, а некоторые злились и получалось, что он наживал себе врагов. А больше всех злился его непосредственный начальник старлей (сокращённо старший лейтенант)

Алышев. Но Анатолий научился не обращать на него внимания, тем более, что сделать Алышев ничего не мог, Отян всё выполнял по инструкциям.

Анатолий как-то подошёл к старлею Курбацкому, с которым у него сложились хорошие отношения.

Курьацкий обладал хорошим юмором и был ровен в обращении с солдатами. Он воевал стрелком-радистом на бомбардировщиках, а после войны переучился на пилота.

Однажды он спросил парня по фамилии Железный:

– Скажи, Бронзовый, откуда ты призывался?

– Я Железный, товарищ старший лейтенант.

– Так Бронзовый красивее, а ты мне нравишься, хороший парень.

– Я из Курска.

– Земляк значит.

– А Вы тоже из Курска? – обрадовано переспросил Железный.

– Да нет, я Курск бомбил во время войны.

Все, кто слушал этот разговор, покатились со смеху.

Анатолий сказал ему, улыбаясь, показывая на его растущий живот, который был вторым в эскадрилье после кацманского:

– А растёт у вас живот.

– Это не живот.

– А что? – спросил Анатолий удивлённо.

– Грудь, – ответил он твёрдо, – всё что выше колен – грудь.

Отян игру принял.

– Товарищ старший лейтенант, с такой грудью летом при приземлении можно ноги поломать, а зимой абсолютно безопасно, особенно в такой глубокий снег, как сейчас.

– Слушай, Отян, какой же ты молодец, что подсказал, давай уложим сегодня парашют, пока я дежурю, а в первый прыжковый день я прыгну, если разрешит командир. Только с условием, что прыгнем мы вместе.

Мне нравится, как ты рассчитываешь. Всё время у креста приземляешься.

– Да Вы не хуже рассчитываете, – подхвалил его Отян.

Они уложили парашют и на следующий день Курбацкий прыгнул, пришёл на старт радостный и говорит, показывая на живот:

– Моя грудь уменьшилась на пять килограмм. Следующий раз я тоже прыгаю. А то дожился я до зеркальной болезни. Стоявший рядом радист Избушка восемнадцать спросил:

– А что это за болезнь?

– Это тогда, когда ты свою письку можешь только в зеркало видеть.

Анатолий много раз убеждался, что страх перед парашютными прыжками уменьшается при хорошей психологической подготовке или примере. В данном случае таким примером послужил прыжок Курбацкого, и все без исключения пилоты и техники до конца зимы выполнили по два прыжка, а некоторые и больше. Даже командир эскадрильи Синьков прыгнул один раз, что было уже большим моим и его достижением. Отяна в эскадрилье зауважали.

Он был молод, доверчив, и считал, что все хорошо ко нему относятся. Но последующие через год события показали, что были люди, которые ждали и дождались, когда он поскользнётся, чтобы подтолкнуть его и насладиться падением. Но это будет позже. А пока Анатолий ложкой черпал мёд окружающего, как он думал всеобщего уважения.

В те годы Хрущёв и его политбюро проводили в жизнь идею так называемых "маяков", на которых нужно всем равняться. Маяки назначались из лучших тружеников. Были всесоюзные маяки, которым присваивали звание Героев Соцтруда и их фотографии повсеместно печали в газетах, на плакатах и т.д. Предполагалось, что все советские люди захотят быть похожими на маяков, и будут с энтузиазмом бесплатно трудиться на благо построения коммунизма.

Правда, случались и казусы. Разрекламированный на всю страну дояр, не хочу называть его фамилию, оказался бывшим полицаем, судим, лишён звания Героя и т.д.

Вот и Анатолий был объявлен маяком дивизионного масштаба, и его фотографии висели в красных уголках всех рот, батальонов и полков 106-й дивизии. Он стал узнаваем, что его даже патруль на улице знал в лицо. К удивлению, даже патруль из артиллерийского училища.

Анатолию это был приятно, но умом он всегда понимал, что слава любой величины эфемерна и надо быть по возможности скромнее, что бы в случае прекращения твоей популярности ты не выглядел смешным и этим не делал удовольствия своим злопыхателям.

Не всегда это получается у других, не всегда получалось и у него.

Есть замечательная китайская поговорка о том, что всякое восхождение вверх заканчивается спуском вниз, и тем больнее падать, чем с большей высоты падаешь.

Армейская жизнь шла своим чередом. Никогда в жизни Анатолий не жил так беззаботно, как этих два года службы в ВДВ. Подъём, зарядка, завтрак, работа, которая не тяготила, любимое дело – прыжки с парашютом, за которые ещё и платили. Он никогда не понимал и сейчас не понимаю за что им платили деньги и немалые. Всегда думал о том, что на него кто-то работает, получая копейки, а он, ведя праздный, себе в удовольствие, образ жизни, пользуюсь незаслуженно его трудом.

Но так устроен человек, что личное для него важнее – "своя рубашка ближе к телу". Никаких забот о личном, о тебе думают и заботятся. А ты только пользуйся этим.

Единственное, что его тяготило – скучал за домом, семьёй, любимой женой и маленьким сыном. Правда, и в этом плане ему везло. За время службы он был семь раз дома!

Иногда в части случались какие-то чрезвычайные происшествия, вносящие в её жизнь разнообразие. Эти ЧП были разными, непредвиденными и о некоторых из них будет рассказано в ходе повествования.

Служил в части рядовой Павлюченко. Работал он водомаслогрейщиком и истопником. Утром он грел воду для машин, а потом топил печи в казарме и штабе, так как у тогда ещё не построили котельную.

Павлюченко был незаметным парнем, небольшого роста, да ещё сутулившийся, он был похож на дореволюционного крестьянина из советских фильмов, забитого заботами о хлебе насущном. Ходил он всегда в грязном промасленном бушлате и драных сапогах, в какой-то ужасной шапке. Зимой его никто не привлекал ни на какие дежурства, он спал днём, а вставал очень рано, когда все ещё спали. И только в увольнение он одевался с иголочки, нацеплял кучу значков, в том числе и самодельных, но и в такой одежде он был похож на крепостного крестьянина, только на барском празднике.

Ночью, перед утром всех разбудил чей-то крик снаружи казармы.

Анатолий проснулся, открыл глаза и увидел на внутренней стене казармы отражение сполохов пламени. Глянул в окно и увидел горящую водомаслогрейку и рядом на снегу что-то катающееся, дымящееся и орущее. Из казармы выскакивали солдаты и снегом забрасывали это орущее существо, которым был Павлюченко. Но он продолжал дымиться.

Тогда кто-то вынес из умывальника ведро с водой и вылил воду на него. Он перестал орать, вскочил на ноги и побежал в казарму. С него текла вода Кое-кто побежал за ним, а кое-кто смотрел, как догорала водомаслогрейка.

Пожарные приехали, залили то что осталось водой и уехали.

Анатолий зашёл в казарму и увидел, что санинструктор ефрейтор (еврейтор) Зильберг смазывает незначительные ожоги на лице и руках Павлюченко. Он, к счастью, почти не пострадал. Небольшие покраснения на коже и обгорели брови и ресницы.

Сидя на табурете, Павлюченко рассказывал как всё произошло.

Обычно он разжигал топку, обливая дрова дизельным топливом – соляркой.

А сегодня её под рукой не оказалось, не приготовил с вечера. Он пошёл в гараж, сцедил из автомобиля полведра бензина и плеснул его на тлеющие дрова. Бензин вспыхнул в топке и в ведре. Он знал, что надо накрыть чем-то ведро, но ничего с перепугу не видел, даже висящего на стене огнетушителя и решил быстро перевернуть ведро, не дав бензину выплеснуться и накрыть ведром, перекрыв доступ воздуха.

Но такой фокус не удался бы ни Кио, ни другому фокуснику, тем более на ведре были ушки. Этот придурок выплеснул горящий бензин на пол, а от него загорелся промасленный ватник и рукавицы. Он выскочил во двор, стал орать и кататься по снегу, сбивая пламя с горящей куртки.

Павлюченко сидел и причитал:

– Щож тэпэр будэ? Невже командыр мэне пишлэ опъять до дэсантныкив?

Здесь появился старшина Шейко, ему во дворе ещё всё рассказали, он услышал причитания Павлюченко и сказал:

– Не знаю, что решит командир, а говно ты у меня будешь чистить в туалете целый год.

– Ой, спасыби, товарышу старшына. Я й два рокы буду чыстыть, абэ до дэсанту нэ повэрнулы.

– А чего ты не хочешь возвращаться в строевую десантную часть? – спросили его.

Павлюченко посмотрел взглядом, которого от него не ожидали.

Сейчас смотрел не забитый крепостной крестьянин, а хитроватый украинский мужичок, и, передразнивая, говорящего по-русски. с сильным украинским акцентом медленно и с ехидством выговаривая русские слова:

– Поносил бы ты, Отян, миномётный ствол, узнал бы что лучше, или его носить или говно чистить. А прыгать, хай козлы прыгают. Я хочу додому живым повернутыся, у мэнэ в Кобыляках жиночка и дытынка е.

Павлюченко был единственным человеком в эскадрильи, кто за два года не разу не прыгал с парашютом. А водомаслогрейку быстро восстановили, и топил её Павлюченко до самой демобилизации, но с этого дня за ним закрепилась кличка "Пожарник"

Через пять лет, Отян на служебном автомобиле, ехал из Харькова домой и остановился в Кобыляках на придорожном базарчике по заданию жены купить овощей.

Вышел он с водителем из машины, и рассматривая овощи и, слышит что его окликают:

– Здороватыся надо, товарышу Отян.

Передо Анатолием стоял Павлюченко, продающий прекрасные помидоры.

Бывшие сослуживцы перекинулись парой фраз, и Анатолий узнал, что Павлюченко мастер не только выращивать помидоры, но и детей делать: у него уже было трое. Он купил у него помидоры, и его жена Эмма очень их хвалила.

Анатолий много раз на протяжении тридцати лет проезжал через Кобыляки, но ни разу больше "Пожарника" не встречал.

В гараже правил бал высокий парень по фамилии Кличко. В отличие от своих знаменитых нынешних боксёров, однофамильцев, братьев Кличко с большими мужскими лицами, у него была маленькая голова с одутловатым бабьим лицом с курносым носом, большим ртом с вытянутыми чуть вперёд губами, которыми удобно пить чай с блюдца. Он был одновременно похож на бабу, одень на него косынку и на карпа, как их рисуют на карикатурах. Парень он был тихий, но чувствовавший себя незаменимым, благодаря своим золотым рукам. Он умел всё делать, что касалось автомобилей. Так, он перекрашивал генеральскую частную "Победу", мог полностью перебрать двигатель и т.д.

Иногда он ездил в подшефный совхоз для оказания помощи в ремонте автомобилей.

В средине апреля, когда уже снег почти растаял, но было уже прохладно, дежурным по эскадрильи был старлей Алышев. О неплохо играл в шашки и, зайдя в красный уголок, звал охотников поиграть.

Все считали за честь у него выиграть, чтобы досадить ему, потому что Алышев сильно переживал проигрыш. Уже перед самым отбоем, когда Анатолий сидел напротив него, имея выгодную для выигрыша позицию, подошёл ефрейтор Кличко, и, чмокая, как обычно, губами, стал объяснять Алышеву, что он приехал из совхоза, но на дороге его машину занесло и он помял крыло на грузовике. Сейчас он просит Алышева разрешить ему не ложиться спать и он за пару часов отремонтирует крыло, что никто не сможет догадаться, что оно было помято.

Всё это Алышев слушал, не отрываясь от шашек, всем видом показывая, что ему Кличковы неприятности до лампочки, а, выслушав, ехидно растягивая слова и передразнивая интонацию с какой говорил Кличко, произнёс:

– Какие мы несчастные, машину повредили. А зачем мы водку пили.

Были бы мы трезвыми машину не покалечили бы.

Кличко не был пьян, но понял, что Алышев уловил запах алкоголя, даже не алкоголя, а лука, которым тот закусывал. Ему бы не признаваться в выпивке, но простодушный парень признался:

– Ну, мы работали целый день, вытаскивали совхозный трактор из озера, лазили в ледяную воду зацеплять тросом за крюк, а потом нас покормили и налили по сто грамм чтобы согреться. Мы хотели отказаться, но в деревне не принято от выпивки отказываться.

– Мця, мця, – зачмокал губами Алышев, – Какие мы несчастные. Мы не хотели, а нам рот разжали и влили в него насильно водки.

– Разрешите, товарищ старший лейтенант поработать, – просил Кличко.

– Брат Митька помирает, ухи просит, – передразнивал Алышев, приводя монолог солдата из кинофильма "Чапаев".

Всё это время Алышев продолжал делать ходы шашками на доске, и Анатолий сумел у него выиграть. Тот явно разозлился, встал, и, поправляя ремень с пистолетом в кобуре, зло прошипел:

– А ну ка, всем быстро спать, ремонтники – высотники. Утром разберёмся! Шагом марш, не понятно, что ли?

Все сочувствовали Кличко и ненавидели Алышева не только за то, что он не разрешил ребятам поработать, а ещё за то, что, пользуясь их беззащитностью и беспомощностью, издевался над ними. Когда все расходились, кто-то из ребят сказал:

– От зараза, добра бы тебе не было!

И недаром есть русская поговорка, что Бог шельму метит.

Утром после подъёма Анатолий первым побежал в туалет и ещё во дворе услышал вонь, какая бывает от расшевеленных фекалиев. Когда он зашёл в туалет, то увидел Алышева с большим черпаком на длинной палке, черпающим нечистоты в одной дырке и переливающим в другую. Я подумал, что он сошёл с ума, но спросил его что случилось. Он что-то буркнул и продолжал своё занятие. Анатолий выбежал и зарядку делал метров сто от казармы, так как далеко разнеслась вонь. Когда он пришёл умываться, ребята сказали, что они не видели на ремне Алышева кобуры с пистолетом.

По всей вероятности, зайдя в туалет, он расстегнул ремень, а кобура вместе с пистолетом соскользнула, упала через очко и утонула.. Все были довольны, что это случилось именно с Алышевым.

Когда после завтрака все построились, приехал командир. Выходя из машины, он стал вертеть головой, пытаясь определить, откуда исходит неприятный запах.

Алышев стал громким голосом докладывать:

– Товарищ майор, за время моего дежурства никаких происшествий не произошло, – и тихо добавил, – только я пистолет в туалет уронил.

Строй хмыкнул и заулыбался. Командир дал ему срок до двенадцати часов найти пистолет, или он вынужден будет докладывать в особый отдел дивизии о пропаже оружия, и за все вытекающие из этого последствия, ответственность несёт Алышев.

А тот настолько передрейфил, что у него вылетело из головы доложить о вчерашнем инциденте с Кличко.

К Алышеву подошёл старшина, сверхсрочник, участник войны, всеми уважаемый человек по имени Веня. Высокий, с обветренным морщинистым лицом, он запомнился и тем, что у него не мёрзли руки, и перчатки, которые он одевал при работе только в лютые морозы, чтобы не прилипали пальцы к металлу.

Веня предложил Алышеву, что он достанет пистолет, если тот поставит ему бутылку водки.

Алышев послал Веню подальше и продолжал черпать говно. Через некоторое время он подошёл к Вене и сказал, что согласен на бутылку, но Веня поставил уже условие – две бутылки. Алышев пошёл вызывать ассенизаторскую машину, но там ему ответили, что сейчас заняты, но если он раскошелится, то… В общем, они приехали откачали содержимое, но пистолет не обнаружился. Тогда добрая душа Шагиахметов, надел химзащитный герметический костюм и противогаз и полез в туалет. Его привязали парашютным фалом и держали три человек на случай если он будет задыхаться. Но ничего не получилось и из этой затеи.

Алышев обратился опять к Вене, но условием было уже четыре бутылки водки. Думаю, что скажи Веня десять, Алышев бы согласился, потому что время приближалось к двенадцати часам. Все понимали, что Веня не из жадности поставил свои условия, а чтобы проучить Алышева.

Веня пошёл в мастерскую, за пять минут из гвоздя сделал стрелу с заусеницами, привязал её к палке и, тыкая нею по площади, где предположительно лежал пистолет, в течение трёх минут проткнул кобуру и вытащил оружие.

Старшина не разрешил Алышеву чистить пистолет в казарме и тот, пристроившись на улице, под ехидные замечания и насмешки офицеров закончил оружейно – туалетную эпопею.

Сборы дивизионной команды начались в конце апреля. Спортсменов собрали со всех воинских частей 106 Тульской дивизии и разместили в Сапёрном батальоне, расположенном в городском районе, называемом Заречье. Весь район состоял из одноэтажных частных домов, и только Сапёрный батальон имел двухэтажную кирпичную казарму. Команду же разместили в пустующей одноэтажной казарме.

В команду кроме Отяна вошли ещё девятнадцать человек, очень разные по спортивной подготовке. В команде оказались те, кто в прошлом году в ней был, а также новички первогодки, имевшие по два десятка и больше парашютных прыжков, выполненных в аэроклубах по месту жительства. Один из них служил уже третий год, был сравнительно опытным парашютистом, занимающийся до армии в Киевском Аэроклубе. Очень скромный, исполнительный, всегда по-армейски подтянут, немногословен, с иссиня чёрными волосами, в которых начала пробиваться ранняя седина, старший сержант Изя Оршанский производил хорошее впечатление. Ещё предстоит узнать какой волей, выдержкой и самоотверженной отдачей ради общего дела обладал Изя Оршанский, но это будет через три месяца.

Ещё один парень, Юра Козлов, второго года службы, из рязанского полка, имел наибольшее количество прыжков среди всех – около 500.

Родом из Воронежа, среднего роста, белокурый, очень похожий на поэта Есенина, общителен, он и причёску носил такую же. Юра немного брынькал на гитаре, пытался подражать Вертинскому, исполняя его песню "В парижских ресторанах, кафе и балаганах". Хотя Анатолий с Козловым были разными людьми, но на протяжении двух лет сблизились больше чем с другими ребятами, но это необходимо объяснить. Имея больше всех прыжков, и неся службу в строевой части миномётчиком, он относился ко всем кто хуже него прыгал и к ребятам-первогодкам несколько чванливо и иногда даже брезгливо, что многих, естественно, раздражало и вносило в команду диссонанс. Особенно у Козлова проявлялась неприязнь к здоровенному парню из Москвы Виктору Шапкину, который не признавал Козлова за главенствующую личность и между ними вспыхивали конфликты. Анатолий всё время стоял между Козловым и салагами, охраняя, их друг от друга и сохраняя нормальную атмосферу. Надо сказать, что ему это не всегда удавалось, но на соревнованиях все были подчинены общей цели и препятствие в виде неприязни Козлова и салаг преодолевали.

Ещё в команду включили одного неплохого парашютиста из Рязанского полка, имеющего значительное количество прыжков, Анатолия Звягинцева.

Родом из Курска, до службы в тульской дивизии Звягинцев служил в Черновицкой десантной дивизии, которую, как и Кировоградскую расформировали после венгерских событий 1956 года. Все кроме Анатолия, Звягинцева называли Звонок, а у Анатолия с ним отношения не сложились. Они являлись антиподами по характерам, и недолюбливали меня друг друга.

(Может я и сейчас несправедлив, но тогда он мне казался зазнайкой. Может моё мнение сложилось из-за того, что он пренебрежительно относился, как и Козлов, к салагам, может потому, что во рту у него была фикса, придавая его красивому, чуть вытянутому лицу блатное выражение, не знаю, но наша взаимная неприязнь сохранилась и после службы в армии Если перечислять всех участников повествования сразу, то они не запомнятся. Попробуем рассказать о них в ходе происходящих событий, а сам рассказ вести в настоящем времени. Авт.).

Полковник Щербаков приехал с Сапёрный батальон вместе с капитаном Арабиным, и поставил задачу перед участниками сборов:

– С сегодняшнего дня капитан Арабин является начальником сборов, прыгать будет вместе с вами, а Отян назначается, независимо от того, что он младше по званию чем Оршанский, старшим среди спортсменов и будет исполнять роль тренера. Так что с этой минуты все находятся в подчинении капитана Арабина, а в его отсутствие подчиняются Отяну.

Увольнительные записки или маршрутные листы выписывает Отян, а печать проставляют в штабе Сапёрного батальона. Прыжки начнём после первомайских праздников, а пока наземная подготовка. В увольнении не баловаться с выпивкой. Кто будет задержан патрулём за пьянку будет отчислен со сборов. Да, когда начнём парашютные прыжки, переведём вас питаться по пятой лётной норме. А жить будете в воздухоплавательном отряде в Хомяково. Всё ясно?

– Так точно.

– Вопросы есть?

– Никак нет.

– Ну, тогда до свидания.

– До свидания, товарищ полковник!

Щербаков и Арабин уехали.

Сапёрный батальон находится прямо на высоком, правом берегу Упы.

Упа река не широкая, всего метров тридцать. За стенами корпусов батальона растут деревья. Между деревьями и на ветках натянули и повесили подвесные парашютные системы и стали ежедневно по несколько часов тренироваться: выполнять сальто и восьмёрки в свободном падении, а также отрабатывать методику работы под куполом на точность приземления. Козлов и Звягинцев отнеслись к этому скептически, но, увидев, что Отян сам залазит в подвесную систему, стали тренироваться "насухо". Вскоре все убедились, что такие тренировки очень полезны, и они дали свои результаты.

В центре Тулы находится плавательный бассейн, и принадлежит он десантной дивизии. За командой закрепили два часа времени ежедневных тренировок в бассейне. Плавать, купаться в бассейне было удовольствием, но ещё тренировались выполнять фигуры в свободном падении.

Первое и второе мая – праздник. Строевые воинские части участвовали в параде, а сборная оформила увольнения и гуляла в городе.

Тула – старинный российский город оружейников. Тульский оружейный завод такой громадный, что, пролетая над одним из его цехов, кажется, что его крыша могла бы служить аэродромом для небольших и средних винтомоторных самолётов. В Туле выпускали различное оружие ещё со времён Петра Первого. Во времена описываемых событий в центре города функционировал маленький музей оружия, состоящий всего из двух комнат. В нём были выставлены различные образцы охотничьего, подарочного оружия, устаревшего стрелкового (пресловутая секретность). Экспонировался пистолет системы "Наган" величиной со спичечный коробок с патронами, толщиной с иглу, но как говорилось в описании пистолета, он мог стрелять этими патронами. В музее всегда было полно посетителей, в основном солдат и гостей города. Некоторые виды оружия испытывали на подземном полигоне поблизости от Мясново, где также был сахарный завод, и люди во время испытаний говорили, что на сахзаводе колют сахар-рафинад. Но когда испытывали крупнокалиберные ЗПУ – зенитно-пулемётные установки, трассы от них поднимались примерно на пять-шесть километров, а летом находили на площадке приземления десанта "Хомяково", снаряды от них, примерно тридцатого калибра. Удивительно, что никто тогда не пострадал.

Тула располагала ещё прекрасным парком в центре города. Рядом находилась больница имени Семашко. И парк и больница ещё будут фигурировать через два месяца в трагических событиях со сборной ВДВ.

Отян и Козлов направились гулять в этот парк и увидели, что патруль не обращает внимания на солдат пьющих пиво, которое продавалось на разлив из бочки, стоявшей в парке. Отяна это страшно удивило, но Козлов объяснил ему, что есть негласное указание во время праздников не преследовать солдат за пиво, главное, чтобы не были пьяные. К средине дня стало жарко, и ребята выпили по кружке холодного пива, котороё приятно утолило жажду и легко закружило хмелем голову, а через час ещё по одной.

В парке работали всевозможные аттракционы, но главное зрелище проходило в центре парка, где был вкопан гладкий без коры столб метров восемь-девять в высоту, на котором вверху висели красные женские сапоги. На столб пытались вылезть парни, чтобы достать сапоги и подарить их жёнам или подругам, но не могли долезть и до средины. Отян хотел попытать счастья, так как в детстве неплохо лазил по деревьям, но Козлов, знающий русские игры, удержал его:

– Толя, ты посмотри, что когда они опускаются на землю, то их рубашки или майки не совсем чистые. Это потому, что столб натёрт мылом, и пока не вытрут они его своими руками и телами, сапоги не достать. Столб настолько высок, что могут вообще сапоги никому не достаться.

Тем не менее, молодые парни, гражданские и солдаты, под одобрительные крики большой толпы пытались и пытались достать сапоги, но всё было тщетно. Когда один парень обмотал брючной ремень возле кистей рук, чтобы ним обхватывать столб, к нему подошёл распорядитель и сказал, что такой способ запрещён.

Ребятам надоело смотреть, и они пошли гулять по парку. На открытой сцене выступали самодеятельные коллективы в русских национальных костюмах. Танцевали, пели песни, читали стихи. Отян впервые видел такое красочное русское зрелище (телевидение тогда только начиналось и показывало только чёрно-белую картинку) и ему всё нравилось, а Козлов, воронежский парень, который насмотрелся подобных зрелищ, тянул его отсюда. Ребята собрались уходить, но вдруг на сцену вышла женщина в кокошнике и тоже в русском наряде и под сопровождение струнного оркестра запела глубоким, необыкновенно сильным, грудным голосом:

"То не ветер ветку клонит,

не дубравушка шумит,

то моё сердечко стонет,

как осенний лист дрожит".

Вокруг всё перестало существовать: и армия, и прыжки, и Первомай.

И только звучал голос с трагической и горькой нотой. И была только женщина, жалующаяся небесам:

"Извела меня кручина,

подколодная змея,

догорай, гори моя лучина,

Догорю с тобой и я"

Отян поймал себя на том, что у него текут слёзы. Ему было неловко перед Козловым, но он увидел, что тот рукавом гимнастёрки вытирает глаза.

С тех пор, услышав эту песню, Отян видит ту сцену под открытым небом и слышит тот голос, и слёзы текут по его щекам. "Лучинушка" теперь живёт в его душе и звучит тем голосом, услышанным им в далёкой теперь Туле.

Уходя из парка, они встретили своих ребят – Иванычева и Звягинцева. Те рассказали, что сапоги снял мальчишка лет четырнадцати и сразу у него за бесценок купил какой-то парень с девушкой, хотя из толпы говорили мальчонке не продавать, а нести домой.

Вместе дошли до сапёрного батальона, где у входа в часть какая-то пьяная девка ругалась с дежурным офицером, обзывая его всякими словами и, матерясь. Вообще, Заречье славилось своим распутством и нахальными девками, буквально не дающих прохода солдатам.

Вечером делились впечатлениями о прошедшем дне, а наутро опять собрались после завтрака пойти в город.. У Отяна чуть-чуть побаливало горло, но он не обращал на это никакого внимания. Гуляли по городу уже большой компанией. На центральной площади имени Челюскинцев, где почему-то стоял памятник революционным солдатам, несмотря на выходной, снимался кинофильм, в главной роли с артисткой Хитяевой, известной всем по роли Дарьи в "Тихом Доне" режиссера Герасимова. Толпа любопытных смотрела на съёмку фильма. Ярко светило солнце, но на площади стоял белый экран, подсвечиваемый мощными прожекторами так, что от света болели глаза. Лица режиссёра ребята не видели, оно было повернуто к ним затылком, но фигура и голос напоминали, что это Сергей Бондарчук..

Действительно, через некоторое время, когда они на той же площади зашли пообедать в ресторан, расположенный на втором этаже громадного полукруглого стеклянного здания, несуразно смотревшегося в общем, архитектурном ансамбле, то увидели сидящего в одиночестве за столом Сергея Бондарчука, перед которым стоял обед и маленький графин с водкой. Бондарчук сидел, подпёрши руками голову, не шевелясь на протяжении всего времени, пока ребята ели. Не шевельнулся он даже тогда, когда Козлов, неаккуратно воспользовался алюминиевым подносом, и он грохнулся вместе с обедом на пол с таким грохотом, что, наверное, было слышно за версту. Ничего в ту минуту не могло отвлечь от мыслей великого режиссёра.

Потом пошли прогуляться мимо стен Тульского Кремля. Его стены точь-в-точь такие же, как и стены Московского Кремля, только чуть пониже.

К вечеру горло у Отяна уже болело значительно сильнее. Наутро оно болело уже так, что стало больно глотать, но в медсанчасть идти не хотелось, зная, что могут отправить в госпиталь, а через пару дней должны быть прыжки. Требовалась горячая вода для полоскания горла, и Ваня Савушкин, простоватый деревенский паренёк, явно по ошибке зачисленный в команду, соорудил из двух лезвий для бритья водонагреватель и с большими предосторожностями (могло ударить током) кипятил для Отяна воду в алюминиевой кружке.

Два дня Отян "лечился" горячей водой, пока совсем не ослаб и не мог глотать вообще. Тогда по настоянию и в сопровождении Изи Оршанского он пошёл в медсанчасть Сапёрного Батальона. Врач, капитан, посмотрев горло, заорал на них:

– Вы что, с ума сошли? Разве можно ангину запускать до такой степени? Ведь так можно и помереть. Немедленно в госпиталь. Я сейчас вызову машину и позвоню начальнику госпиталя, что случай серьёзный.

В госпитале сразу его осмотрели, уложили на кровать и Отян не то мгновенно уснул, не то впал в беспамятство. Его разбудила сестра и сказала, что сделает сейчас укол пенициллина.

Анатолий стал просить, чтобы его оставили в покое, но эта большая славная женщина уговаривала его, что инъекция необходима, и он скоро выздоровеет. Она каждых три часа будила его ночью и делала уколы. К утру ему чуть полегчало, и сестра принесла ему одно яйцо, сваренное всмятку. Он его с трудом съел. У этой женщины была Фамилия Ступальская, и Отяну придется через год общаться с её мужем, майором Ступальским.

На следующий день во время обхода Анатолий стал просить у начальника госпиталя, чтобы его выписали, но тот строго сказал, что до полного выздоровления не может быть и речи о выписке, тем более, что об этом просил и полковник Щербаков.

9 мая – день Победы. Придурок Хрущёв отменил празднование этого дня и сделал его обыкновенным рабочим днём. Надо срочно строить коммунизм, поэтому нечего бить баклуши – невелик праздник.

Рассказывали, что, когда открывали вновь построенную Кременчугскую электростанцию, на одном из днепровских островов устроили пьянку для руководства, где были и кировоградцы. Подгорный, будучи тогда председателем Президиума Верховного Совета СССР, поднявшись с рюмкой водки, произносил тост:

– Я предлагаю выпить за тех, кто погиб за Днепр и своей жизнью заплатил за то… – но уже пьяный Хрущёв потянул его за пиджак со словами:

– Садись, Виктор, они гибли и гибнуть будут.

Все были шокированы, а Хрущёв продолжал нести ахинею, что коммунизм всё равно победит капитализм, даже если для этого придётся воевать.

Утром, 9 мая под окна госпиталя подъехала машина со сборной командой парашютистов дивизии, и ребята сказали выглянувшему из окна. Анатолию, что едут на прыжки, ему было страшно обидно, что не может поехать, и ребята уехали без него.

Во время обхода он стал просить начальника госпиталя и лечащего врача, чтобы его выписали, ведь он уже здоров, а команда сейчас поехала на прыжки без него.

– Ладно, ладно клянчить. Сегодня мы тебя выпишем, но больше к нам не попадай. И пива холодного не пей.

– А я и не пил.

– Хватит врать. В частях после праздников у многих болит горло и никто пива не пил. Мы даже обратились в городскую санстанцию, чтобы проверили пивзавод на предмет обнаружения стафилококка.

Придя в Сапёрный батальон, Отян обнаружил, что смещён с должности командира и оставлен только тренером, а Оршанский стал командиром.

Это принесло свои хорошие плоды. С одной стороны, взаимное подчинение разгружало от дополнительной работы и ответственности, а с другой не давало возможности развиваться диктатуре и вносило некоторую демократичность в отношения ребят.

На следующее утро команда в полном составе выехала на прыжки.

Вылетали с аэродрома Мясново, и Отян увидел, во дворе эскадрильи голубую "Волгу" капитана Арабина, хотя он вчера, со слов ребят повредил во время прыжка колено, и ему предстояла операция по поводу мениска. "Волгу" Арабин заработал в Марокко, где он целый год обучал марокканские ВДВ, состоящие из ста человек.

Через несколько дней команду перевели жить в Хомяково.

Расположились они в воздухоплавательном отряде. 1960 год оказался последним, когда функционировали такие воинские подразделения.

Они были оснащены привязными надувными аэростатами, заполняемыми водородом. Аэростаты стояли в лесу рядом с казармой в просеке, специально для них прорубленной. Рядом в штабелях лежали сотни баллонов, покрашенных в зелёный цвет, и белой краской на каждом баллоне стояла надпись "ВОДОРОД".

С аэростатов проводилась первоначальная подготовка десантников, так как к тому времени ещё не во всех регионах СССР существовали аэроклубы, где проводили подготовку перворазников.

В ста метрах от отряда, находилось село Хомяково. Обыкновенное русское село с деревянными домами, палисадниками с полуразрушенными заборчиками, с покосившимися не крашенными деревянными, почерневшими от времени воротами и пыльной дорогой, во время дождя превращавшейся в бурную речку. Село украшала большая, чудом сохранившаяся кирпичная церковь, превращённая в зерновой склад.

В Хомяково жило много девчат, и соседство с небольшой воинской частью полезно сказывалось на жизни села. Некоторые солдаты оставались жить в селе, обзаведясь детьми и работая в местном колхозе. Девчата, даже работающие в Туле, приезжали на выходные дни провести время с местными солдатами. Выделялась высокая рыжеватая девушка Маша, или Машка, как все её называли, работающая в Туле в центральном гастрономе продавщицей в винно-водочном отделе. Она пользовалась большим успехом у солдат, и меняла кавалеров почти каждую неделю, из-за чего между ними иногда вспыхивали ссоры, правда, быстро затихавшие.

Команда интенсивно прыгала. Определились лидеры и бесперспективные ребята, забирающие лётное время, но не улучшающие результатов. Первым был отчислен из команды Ваня Савушкин.

Вместо выбывшего капитана Арабина прислали старшего лейтенанта Трофимова. Он имел немного прыжков, но, будучи неглупым человеком сумел удержать расстояние между командой и собой, но в спортивном отношении полностью подчинялся Отяну. Это всех устраивало и хотя иногда возникали у некоторых ребят вспышки недовольства требованиями Трофимова, но они улаживались вмешательством других членов команды.

Трофимов не имел семьи и пока находились в Хомяково почти всё время жил с командой, но в комнате, отведённой для офицеров. Позже он, полностью доверяя Оршанскому и Отяну, жил отдельно.

В Хомяково команда приехала со своим поваром. Дело в том, что их перевели питаться по лётной норме, и продуктов повару дали столько, что он даже вынужден часть круп и передать отрядному повару, так как ребята всего съесть не могли.

Вокруг была прекрасная Среднерусская природа. В мае поляны в лесу представляли собой сплошной ковёр из ландышей. Их нежная красота очаровывала, а запах дурманил. Отян любил один уходить в лес, где предавался воспоминаниями. Его Эмма любила запах цветов. Любой цветок она нюхала и ахала. Она выросла на Урале, любила природу и сумела привить эту любовь и Анатолию. Когда он демобилизовался из армии и через некоторое время имел служебную машину, то возвращаясь весной из командировок, рвал в лесу подснежники и привозил их на швейную фабрику, где работала Эмма, вызывал её на проходную, где и вручал этот букетик на зависть многим молодым и не очень женщинам.

Даже через много лет ему Эммины сотрудницы говорили об этих подснежниках.

В одно из воскресений, когда все ребята ушли в Хомяково на танцы под гармошку, Отян сидел в одиночестве, и такая тоска его забрала, что хоть вешайся, как говорят на Руси.

Хотелось домой, ничего не было мило, никто не нужен и ничто не нужно. Не отдавая отчёт, что он делает, достал из коробка три спички, зажёг их и приложил к левой руке. Обожённая кожа зашипела, запахло горелым мясом, и боль от ожога вывела его из состояния депрессии. Он засмеялся, назвал себя дураком и с другим настроением пошёл к казарме, и стал наблюдать, как семья скворцов летает за пищей для скворчат, унося из гнезда их помёт и принося им разных червей и букашек. Те высовывали свои головки с жёлтыми уголками возле клювов, открывали рты и требовали еду. Родители прилетали с интервалом две-три минуты и так целый день. Отян с детства любил наблюдать за птицами и любоваться ими. Он даже научился свистеть так, что скворцы и некоторые другие птицы перекликивались с ним.

Но служил в отряде один сволочной солдат из западной Украины, который, стоя на посту, застрелил одного скворца, и оставшийся родитель метался между скворечником и поиском корма, пока его потомство не покинуло родное гнездо. Командир отряда, майор Бояров, наказал подлеца, но наказание для него ничего не значило и вскорости он наделал столько переполоху, что всем хватило и обсуждать тот общий перепуг и долго его помнить.

Солнце всё больше нагревало почву, земля начала растрескиваться, и аэродром (летом площадка служила и аэродромом) становился таким твёрдым, что казалось, что приземляешься на бетон. Начались травмы.

Стараясь приземлиться к ближе к центру, ребята, не считаясь со скоростью, не тормозили, приближаясь к цели, а даже иногда ускорялись. Обувью тогда служили сапоги или лыжные ботинки, которые команда получила. Несмотря на подкладываемый в ботинок поролон, растягивали голеностопные суставы, ушибали пятки, а при применении скользящего приземлении, когда ноги вытягивались вперёд и удар приходился на "пятую точку", травмировали кобчик. Слава богу, более серьёзных травм, пока не наблюдалось. Но ни один врач не говорил им, что при приземлении на ягодицы, постепенно травмируется простата, что происходило на самом деле, и в последующей жизни она себя проявит.

В те времена ещё не делали мягких оснований для приземления, и Отян додумался вскопать пятнадцатиметровый круг, так как по опыту знал, что на пахоту приземляться гораздо мягче.

Оказалось, вскопать круг тоже непросто, но за пару непрыжковых дней эту работу сделали и договорились, что, если, кто мажет мимо, то тщательно готовится к приземлению. Несколько дней благополучно приземлялись на более мягкую почву, но земля опять утопталась и стала не просто твёрдой, а бугристой, что стало ещё хуже, чем тогда, когда росла хоть и жиденькая, но трава.

Но ещё одна неприятность поджидала в круге. Дело в том, что пастухи использовали аэродром для выпаса скота, и коровы облюбовали вспаханный круг для своего отдыха, наверное потому, что вскопанная земля нагревалась и им круг служил тёплой постелью. Но коровам неведомо, как другим животным, справлять нужду подальше от места отдыха, и круг, иногда, превращался в сплошь заминированное поле.

Можно себе только представить вид парашютиста, всем телом угодившего в большую коровью лепёшку.

Коров во время прыжков угоняли, но странное дело, если дежурный по площадке приземления или тренер, говорили в электромегафон, коровы, видимо принимая их за быка, устремлялись к кругу.

По просьбе Отяна, для команды выделили два постоянно работающих с ними экипажа, что намного улучшило тренировки, но вызвало недовольство других пилотов. Дело в том, что за полётное время пилотам платили дополнительно к зарплате, а заработать больше денег хотели многие.

Программа соревнований на первенство ВДВ включала много наземных упражнений. Одним из них был бег по азимуту ночью, после прыжка.

Каждой команде, приземлившейся после ночного прыжка, давалась карта-схема с указанием направления и метража отрезков пути.

Пользуясь компасом необходимо было как можно быстрее пробежать все указанные отрезки, на углах которых стояли судьи (маяки), которые выдавали талон, в котором был его номер. Вся сложность заключалась в том, чтобы точно выйти на маяк. В этом виде программы лидером был сержант Володя Иванычев. Он был рождён для воинской службы.

Небольшого роста, круглолицый, с рыжеватыми волосами, Володя мечтал стать офицером. Забегая наперёд скажу, что он своего добился, став преподавателем, а затем и заведующим кафедрой разведки в Рязанском высшем училище ВДВ.

Володя, раз или два в неделю бегал при любой погоде тридцатикилометровый кросс. Несколько раз команда тренировалась ночью ходить под его руководством по азимуту и каждый раз всё у них получалось.

Очень сложным упражнением была стрельба. Почти все в команде стреляли плохо или очень плохо. Исключением опять таки был Иванычев.

Он и старлей Трофимов учили команду стрелять. Надо сказать, что, когда впервые Отян пришёл на стрелковый полигон, то он первое время вздрагивал от звука выстрела. Но быстро привык.

Упражнение N1, по армейской терминологии, включало в себя пять мишеней, которые надо поразить из автомата Калашникова при особых условиях.

Первая мишень называлась "пулемёт", представляла собой силуэт из двух голов, вырезанных из фанеры и находящиеся на расстоянии 300-350 метров. Этот щит был выкрашен в зелёный цвет а стрельба велась в противогазе. Необходимо было обнаружить его в лежачем положении и поразить не более, чем тремя очередями. Очередью считается не мене двух выстрелов. Если выстрелил одним патроном, то снимаешься с соревнований, также снимался с соревнований по стрельбе и получал соответственно ноль очков, не попавший в пулемёт.

Уничтожив пулемёт надо подняться и бежать вперед, до тех пор пока из траншеи не покажутся две грудных мишени. Они появляются три раза сроком по восемь секунд, и надо попасть, хотя бы в одну мишень.

Потом надо бежать по полю, пока не увидишь ракету.. Надо стать на колено и увидев две бегущие мишени стрелять по ним длинными очередями. На всё упражнение давалось тридцать пять патронов.

Первые разы со стрельбой было совсем неважно, но Оршанский и Иванычев обязали и научили команду "стрелять" всухую без патронов. В свободное время все брали автоматы и представляя мишени, "стреляли", многократно это повторяя На первых же стрельбах, половина команды выполнила упражнение на зачёт. Стреляла команда вместе с десантниками и убедилась, что они стреляют хуже. Разве можно научиться стрелять за два раза боевых стрельб в году? Полигон не в состоянии пропустить всех чаще. Отян никак не мог понять, зачем нужно служить три года, если стрелять хорошо не научишься даже к концу службы.

Сама организация стрельб очень сложна, и нужно обеспечить её безопасность, а это не так просто ещё и потому, что в траншеях у мишеней находятся люди, с которыми надо обеспечить связь. Кроме того, вместе с автоматчиками огонь на полигоне ведут гранатомётчики по макетам танков, а также пулемётчики. Команде сделали зелёную улицу, и она могла стрелять в любой день. В конце концов результаты стрельб становились всё лучше.

В программу соревнований был введен батут, подкидная сетка, на которой надо было выполнить переднее и заднее сальто и два полных поворота. Все ребята быстро освоили батут, особенно Гена Федосимов, маленький паренёк из Ростова со сморщенным лицом. Он воспитывался в детском доме, так как его мать посадили в тюрьму на десять лет за два унесенных с поля вилка капусты, а их с братом разлучили, отправив в разные детские дома. Гена был славным, хорошим парнем и у него в парашютном спорте всё получалось. А на батуте он взлетал вверх на 4-5 метров и делал акробатические фигуры в воздухе, как заправский циркач. Его называли Федоська, и он охотно отзывался на эту кличку.

Отян выполнял на батуте всё, кроме заднего сальто и хотя иногда сам уходил на батут и до изнеможения прыгал на нём, преодолеть психологический барьер, чтобы перевернуться назад не мог. Он от этого буквально мучился, понимая, что как капитан команды и тренер, должен превосходить всех во в своей команде и во всём.

И два уязвимых места было у него: это кросс на пять километров и заднее сальто на батуте.

Команду так загрузили постоянными тренировками, что почти не оставалось времени на развлечения. И только дождь загонял всех в казарму, но в тот год дожди особенно не беспокоили, а если и прошёл дождь, то после него выглядывало солнце, и круговерть тренировок продолжалась.

Начало того дня не предвещало ничего такого, что могло бы запомниться на всю жизнь, но два совершенно противоположных события – одно природно-романтическое, а другое драматическое, ужасное в своей неправдоподобной сути, произошли тогда.

Утро выдалось солнечным, ветерок был слабым и всё говорило, что прыжки запланированные на тот день, пройдут удачно.

Самолёт прилетел в Хомяково по заявке команды вовремя. У ребят было всё готово, и первая группа одевала парашюты, как только увидела самолёт на горизонте. Когда выгрузил из самолёта свою радиостанцию радист Избушка восемнадцать, парашютисты во главе с Отяном пошли к самолёту. Командир корабля капитан Лавренёв вышел им навстречу и сообщил о том, что, по сведениям метеослужбы, с запада надвигается облачность и необходимо быстрее отработать все упражнения, чтобы закончить до прихода облачности.

– Что ты на сегодня планируешь? – спросил Лавренёв.

– Две тридцатки, – ответил Отян.

– Это четыре влёта минимум по двадцать пять минут каждый. Можем не успеть.

– Хорошо, сделаем так. Первый прыжок сделаем групповой комбинированный с полторы тысячи, а потом посмотрим.

– Хорошо, полетели.

Первые прыжки обе группы отпрыгали быстро, результаты были удовлетворительными, но начал подниматься ветерок, и Отян решил группу с менее опытными ребятами пустить на групповую точность с высоты 600 метров, а с основной командой поступить, как подскажет погода. С этой группой Отян полетел сам, чтобы сделать им расчёт и повести во время прыжка к кресту, выложенному в центре круга, облюбованном коровами.

Когда поднялись на высоту 600 метров, то на горизонте, километрах в двадцати от Хомяково увидели идущую к Хомяково тонкую облачность.

Отделившись от самолёта, Отян удачно привёл группу в круг, за ним подъехал водитель грузовика ЗИЛ-150, закреплённый за командой, и увёз его на старт.

– Что будем прыгать? – спросил его Козлов.

– Я думаю, тридцатку. Облачность километрах в двадцати, и даже, если на высоте ветер 10 метров в секунду, то это минут сорок, а нам нужно полчаса. Так что отрабатываем тридцатку. Ты, Юра прыгнешь первым и станешь на ТЗК, фиксировать задержки всей команды. Я прыгну последним.

– Хорошо.

Сели в самолёт, который стал набирать высоту. Двадцать минут подъёма и первым от самолёта отделился Козлов. Отян стоял с секундомером и смотрел за падением. Козлова в воздухе можно было отличить по особенной позе, которая у него выработалась за сотни прыжков. Одна нога у него была подогнута почти под девяносто градусов, а другая была вытянута так, что казалось, что он сошёл, нет слетел с картины не то Шагала, не то с лубочной картинки. изображающей танцующих казачков. Но выполнял Юра всё грамотно и уложился в нормативы Мастера спорта. Собственно, он давно мог бы получить это звание, но каждый раз какая-то случайность срывала ему результат. А может и не хватало выдержки довести свою гонку за званием до конца.

Самолёт накручивал круги,. выпуская из своего чрева одного парашютиста за другим, а облачность всё приближалась и когда предпоследний парашютист выпрыгнул, она накрыла половину аэродрома.

Отян прекрасно знал все ориентиры площадки приземления и попросил пилотов пройти с курсом двести сорок градусов через определённую точку..

Отян видел, что относ парашютистов становился всё больше, значит, ветер на высоте увеличивался. Когда в последний раз зашли на выброску, аэродром был почти закрыт. Пришлось по секундомеру определять расстояние до точки выброски. Ещё на подлёте к облакам стало понятно, что они двухслойные. Нижние сплошные облака, толщиной метров 200-250 своей нижней кромкой достигали высоты тысячи метров, а верхние, перистые и прозрачные, пролетали на высоте двух тысяч метров. Анатолий стоял у кромки двери и думал, что выполнять акробатические фигуры он не сможет потому, что нет наземных ориентиров. "Тем лучше. Хоть отдохну от этих комплексов: левая, правая, сальто…", подумал он и понял, что нужно отделяться.

Оттолкнувшись от борта, лёг на набегающий поток, вытянув и раздвинув руки и ноги, так что образовалась фигура, похожая на крест, изображённый на Андреевском флаге. При такой позе падение немного замедлялось и было ощущение полёта, свободы и неописуемой радости слияния с воздухом, природой. Внизу стелились облака, закрывающие землю белым экраном, и Отян подумал, что сейчас особенно красиво смотрится его силуэт сверху из самолёта на этом фоне. Но облака, закрывающие землю, превратили весь мир в чёрно белое изображение и было немного страшновато приближаться к ним, как к чему-то твёрдому.

Вдруг на облаках он увидел своё изображение. Это солнце, пробившее верхние облака, изобразило его тень на экране из облаков. Видение длилось мгновение, сердце или душа сжались перед встречей с облаком, но ничего страшного не произошло. Только несколько секунд стало влажно, и сырость хлестнула по глазам. Но вдруг, как в фантастическом фильме, чёрно-белое изображение сменилось на цветное, и такая, красивая картина открылась перед глазами, что Отян замер, поражённый красотой весенней земли, облитой зеленью и освещённой солнцем, светящим с востока и не закрытым облаками. Невозможно представить, сколько восторга и радости влило это изображение в душу, которая сохранила эти мгновения на всю оставшуюся жизнь.

День выдался тёплым и после обеда кто лёг передохнуть, кто сидел на лавочке возле казармы, слушал передачу по радио из чемпионата Европы по футболу (кажется, из Парижа), где наши играли уже в финале, одновременно наблюдая, как расширяли сапёры площадку приземления. Дело в том, что для десантирования стали применять большие самолёты Ан-12, в которые входило 80 парашютистов и существующая площадка приземления не могла обеспечить выброску большого количества людей и техники. Северо-западную часть площадки решили расширить за счёт лиственного редколесья. Деревья уже спилили, а под оставшиеся пеньки закладывали тротиловые шашки, поджигали бикфордовы шнуры и бежали в укрытие. Работало сразу человек пятнадцать, коротенькие шнуры горели несколько секунд, и сапёры за это время успевали добежать до укрытия.

Во Франции наша команда успешно защищалась и нападала, мы радовались их успехам на поле в Париже, и репортаж странным образом совпадал с действиями сапёров.

Озеров, наш ведущий репортёр, по радио кричал:

– Наши футболисты перехватили мяч у своих ворот и повели его к воротам противника.

В этот момент сапёры вышли из укрытия и побежали в район закладки взрывчатки.

Озеров:

– У наших футболистов мяч отобрали… Это уже опасно.

Зажигаются шнуры, видно сизый дымок, и сапёры бегут к укрытию.

– Мяч опять у наших полузащитников, передача на Нетто, удар по воротам!

Видно, как в воздух взлетают пеньки с землёй и через пару секунд слышны глухие взрывы.

Тот матч окончился победой сборной СССР, и они стали Чемпионами Европы.

А у сапёров случился казус. Неизвестно почему, но в тот раз сапёры подожгли шнуры и сразу начали раздаваться взрывы. Издалека на это было смешно смотреть, и Анатолий вместе с другими ребятами хохотал, глядя, как люди метались между взлетающими пеньками и землёй, пытаясь определить, какой пенёк взорвётся следующим, бежали, натыкаясь друг на друга, падали. Вышел из казармы Изя Оршинский и глядя на происходящее и на ребят, истерично смеющихся, всегда деликатный и сдержанный заорал:

– Чего регочите, придурки? Там люди могут погибнуть, а они… – и строгим командирским голосом:

– Санинструктор с сумкой и водитель закреплённого за командой ЗиЛа ко мне!

Как не странно, но не подчинявшийся Оршанскому санинструктор появился с сумкой, и Оршинский, прыгнув вместе с санинструктором в машину, поехали к сапёрам, до которых было метров семьсот.

Всем, только что смеющимся, было стыдно смотреть друг другу в глаза, и Отян понимая, что молчанкой не отделаться, вслух сказал:

– Сейчас Изя нам преподал урок порядочности и человечности. Не в том, хлопцы, состоит героизм, чтобы прыгать с парашютом, а в том, чтобы во время придти на помощь другим. А смеяться над другими, когда им плохо, подло.

Через минут сорок Изя вернулся и сообщил нам, что всё обошлось у сапёров более менее благополучно, против того, что могло бы произойти. Одному солдату поцарапало руку, одному чуть порвало ушную раковину, несколько ушибов. Причину быстрого горения шнура офицер, руководивший сапёрами, не знает.

– Слава Богу, что так закончилось, – подвёл итог Оршинский, которого сразу все зауважали.

Но этот день ещё далеко не закончился. Дальше произошло событие, которое потрясло всех.

 Продолжая сидеть на той лавочке, солдаты услышали два автоматных выстрела, донёсшихся из леса. Ребята из воздухоплавательного отряда всполошились и начали переговариваться между собой. Отян спросил ребят:

 – В чём дело, хлопцы?

– Да, во что-то неладно. Наверное, это Федька Кныш стреляет, – сказал один.

– Где он автомат взял? – сказал другой.

– Я-то почём знаю.

На тропинке, ведущей из лесу, появился солдат, вытирающий рукавом гимнастёрки сопли и слёзы. Отян давно обратил внимание на этого мальчишку. Смуглый, среднего роста, с красивым нежным лицом и детским взглядом больших глаз, он был ещё совсем ребёнком, несмотря на свои девятнадцать лет и из тех маминых деток, которые никогда не становятся мужчинами в понимании мужества и твёрдости. Женившись, они совершенно добровольно подчинены своим жёнам, любят своих детей, которые тоже слушают только маму и даже в старости у них сохраняется детский взгляд на жизнь, хотя они заканчивают ВУЗы, работают рядовыми научными сотрудниками или инженерами.

– Ванька, в чём дело? – спросил его сержант по фамилии Капаев.

– Дак, Федька выломал дверь в леднике, подошёл ко мне, ударил, забрал автомат и сказал, что пойдёт убивать старшего лейтенанта Бабаяна и всех офицеров.

– Зачем ты отдал ему автомат?

– Дак он забрал Вы знаете, товарищ сержант, какой он сильный. Как и вы.

– Отогнал бы его по Уставу.

Ванька молчал, опустив голову.

– Солдаты, мать вашу, и зачем таких в армию берут.

Капаев был простым парнем, коренастый, среднего роста, не глупый, с жёстким взглядом серых глаз. Солдаты отделения, которым он командовал его уважали.

Оказалось, что Федька, о котором шла речь, был тот самый солдат из западной Украины, что убил скворца. Фамилия его была Кныш. Он сразу после обеда напился водки, и офицер Бабаян посадил его в ледник, служащий холодильником для столовой. В России, на Украине в больших хозяйствах зимой на водоёмах рубили лёд и укладывали его в погреб, который служил холодильником. Лёд держался до следующих холодов. Такой ледник был и на аэродроме Фёдоровка, кировоградского аэроклуба..

Кнышу бросили туда шинель, но он, побыв в леднике полчаса, выбил ногой дверь, забрал у Ваньки автомат и пошёл убивать Бабаяна. Бабаян и командир отряда майор Бояров, мгновенно куда-то смылись.

Из лесу, держа автомат, как пистолет, в распущенной гимнастёрке с закаченными до локтей рукавами, нагнув голову на бычьей шее и глядя по сторонам звериным взглядом, вышел Кныш. На нём не было головного убора, и короткие рыжеватые волосы торчали в разные стороны. Отян вдруг, на мгновение, вспомнил первых немцев, которых он увидел Весёловке в начале сентября 1941. Только те смеялись и ничем ему тогда как будто не угрожали, но за много прошедших с тех пор лет они превратились в его памяти из весёлых солдат в образ врага. Его личного врага, и поэтому память переключила их на Кныша – он тоже превратился из сослуживца во врага.

Все продолжали сидеть и стоять возле выхода из казармы, и только Капаев сделал несколько шагов навстречу Кнышу. Кныш направил на него автомат и приказал:

– Стой!

– Не дури Федька!

– Я сказал стой! – хриплым голосом зарычал тот, но Капаев попытался подойти ближе. Раздалось два выстрела. Пули пролетели рядом с головой Капаева и пробили стену деревянной казармы прямо над головами солдат, сидящих и стоящих возле неё. Их как ветром сдуло внутрь казармы, даже в дверях образовалась пробка из-за паники. Все сбились в коридоре, но кто-то сказал, что пули пробивают стены казармы и опять образовалась небольшая давка, чтобы протиснуться через двери.

Анатолий тоже хотел вскочить вместе со всеми и убежать подальше от возможного кровопролития, но увидел, что Козлов и Оршинский продолжают стоять рядом и остался сидеть на скамейке. Страх сжал что-то в груди и внизу живота, но стыд перед Козловым и Оршанским и, прежде всего, перед собой удержали его на месте. Кровь ударила в голову и мелькнула мысль, что, где делись офицеры, почему никто не даёт приказ на уничтожение бандита в форме советского солдата?

Капаев стоял от Кныша в пяти шагах. Стоило удивляться мужеству этого человека, который спокойно спрашивал пьяного вооружённого мерзавца:

– В кого ты стрелял в лесу?

– В старшину.

– Убил?

– Ни, налякав (испугал). А ну пропусты!

– А что ты хочешь?

– Убыты Бабаяна и Боярова.

– Их обоих нет. Отдай, Федя, автомат, и я никому об этом не расскажу.

– Ни, я их убью.

– Хорошо, если не веришь, идём посмотрим. Если они есть, убьёшь и меня вместе с ними, если их нет, то отдашь автомат.

Кныш постоял, какие-то шарики вращались в его волчьем мозге, и сказал:

– Пиду в село, убью суку Машку.

– Сегодня рабочий день, а она приезжает из Тулы по воскресеньям, – пытался остановить его Капаев.

– Вона в отпуску, – сказал Кныш, и предупредил Капаева:

– Будешь за мной идти, убью, – и опять выстрелил поверх головы Капаева.

– Шесть, -услышал Отян рядом голос Звягинцева.

– Что шесть? – спросил его Отян.

– Он израсходовал шесть патронов. Второго магазина у него нет, значит, в магазине двадцать четыре патрона осталось. Многовато, – заключил Звягинцев.

Кныш пошёл вперёди к нему присоединился Козлов. За ними метрах в пяти пошли Отян, Оршанский и Звягинцев. Откуда-то со стороны казармы раздался голос старлея Трофимова:

– Отян, вернитесь назад, это не ваше дело, – но тот сделал вид, что не слышит.

Тогда Трофимов, приглушая собственный голос, повторил:

– Отян и все члены команды, вернитесь.

– Сам бздун, в штаны наложил и нам приказывает, – резюмировал Звягинцев.

В этот момент необычное шествие зашло в село. Кныш, постоянно оглядывающийся опять остановился и сказал Капаёву:

– Щэ одын шаг и я тэбэ вбью, – и опять дал очередь уже из трёх пуль.

– Двадцать один, – подсчитал Звягинцев.

В селе жильцы, услышав выстрелы, любопытствуя, выходили на крыльцо, но, увидев странное шествие, быстро заходили внутрь и закрывали двери.

Отяну было неимоверно страшно, но спокойная уверенность Капаева, который приблизился к Кнышу на четыре шага (от которых до смерти, как поётся в песне, всего ничего) придавала и ему и его друзьям по команде смелости присутствовать, а не удрать от той продолжающейся драмы, вот-вот готовой обратиться в трагедию. Возле одного из домов в палисаднике играли четверо детей возрастом от четырёх до шести лет, и Кныш остановился и, указывая детям автоматом на стену дома, сказал.

– А ну ставайте сюды.

Дети не понимали чего от них хотят, но, глядя широко открытыми глазами на странного или страшного дядьку, встали под стену, прижавшись друг к другу. Вдруг на противоположной стороне сельской улицы, тремя или четырьмя домами ниже открылась дверь и на крыльцо вышла знакомая всем Машка. Она секунду смотрела на происходящее и закричала так сильно, что голос её скрипел:

– Солдаты, сволочи-и! Что ж вы смотрите, как он хочет детей убить! Остановите…

Её крик остановила автоматная очередь, выпущенная по ней. Пули не задели Машку, и она быстро спряталась за дверь, и только дымок показался из бревенчатой стенки, от вошедшей в неё трассирующей пули.

Кныш опять повернулся к детям, но в ту же секунду раздался истерический крик, и Капаев увидев кричащую женщину, бегущую с распущенными волосами прямо на Кныша, узнал в ней мать детей и понял, что сейчас тот начнёт стрелять, и мать его автомат не остановит. Кныш повернулся к женщине, она была уже совсем рядом, вскинул автомат, но в этот момент на него прыгнул Капаев, схватил за автомат, который уже стрелял и пригнул его к земле. Одна трассирующая пуля ударилась об землю, отрикошетила и, противно визжа, улетела под углом вверх.

Но Кныш был тоже силён и не выпускал из рук автомат, хотя и не мог стрелять. На помощь Капаеву подскочил Козлов и ударил Кныша, пригнутого Капаевым вниз, ногой, одетой в сапог, по его звериной роже. Тот бросил автомат, схватился за голову, а Козлов, взяв автомат за ствол, размахнулся ним, как топором, и хотел проломить тому его поганую башку, но из-за волнения промазал, и только рожком для патронов процарапал ему шею. Подбежали Звягинцев, Оршанский и Отян, повалили и скрутили Кныша.

Хотели связать тому руки его же брючным ремнём, но тот попросил:

– Нэ треба, я сам дийду.

Теперь процессия шла в обратном направлении. Из домов выходили люди, женщины подбегали и хотели с проклятиями разодрать Крыша, но солдаты окружили его и не давали произвести самосуд.

И вспомнил Отян Рождество 1944 года, когда женщины встречали советских солдат и висли на них, целуя и благодаря за освобождение их фашистов, а здесь шёл свой солдат, который хотел и мог убить детей этих женщин. Нет, он не свой. Он враг.

И получи тогда солдаты приказ, то любой из них расстрелял бы его тогда, когда он угрожал оружием А сейчас шёл уже почти отрезвевший, с разбитой сапогом Козлова мордой недочеловек.

Когда Кныша подвели к казарме из неё вышел, ранее куда-то удравший, командир воздухоплавателей майор Бояров и старший лейтенант Бабаян, маленький смуглый мужчина с большой кудрявой головой. Майор одел портупею с пистолетом в кобуре, а в руках он держал целую кучу верёвок из аэростатного хозяйства. Он стал тыкать этими верёвками в морду Кнышу, ругаться, угрожать тому судом и окружившим его людям, было неловко и стыдно на этого "храброго" командира, который в момент опасности сбежал, а сейчас ведёт себя тоже не по мужски, как истеричная баба. Накричавшись, Бояров бросил верёвки на землю, и строгим командирским голосом приказал:

– Связать сукина сына!

Но никто не шелохнулся. Тот, видя свою беспомощность заверещал:

– Капаев, связать преступника!

Но Капаев не то с удивлением, не то с презрением посмотрел на майора, повернулся и пошёл в казарму. И Бояров чуть не плача, просящим голосом:

– Отян, свяжи со своими спортсменами этого негодяя.

Отяну было как-то стыдно проявлять храбрость перед не представляющего опасности Кнышом, но, понимая, что это нужно сделать и жалея в общем, неплохого человека Боярова, сказал рядом стоящему Выходцеву:

– Давай, Толя, его свяжем.

Выходцев, крепкий парень, кроме парашютного спорта, занимающийся борьбой, завернул Кнышу руки за спину и стал вязать их крепко обжимая запястья. Кныш вдруг стал проситься, чтобы полегче вязали, потому что больно. Бояров опять начал орать на того, говоря, что теперь подлец пусть терпит.

Кныша отправили в Тулу на гауптвахту. Вскоре состоялся суд и ему присудили шесть лет строгого режима.

Майор Бояров после расформирования воздухоплавательного отряда перешёл работать начальником штаба в эскадрилью вместо ушедшего на пенсию капитана Максимова.

Капаев в том же году демобилизовался, и Отян не знает дальнейшей его судьбы, но всегда помнит героический поступок того парня, который спас несколько жизней, рискуя своей.

Капаеву сейчас под семьдесят, и хочется верить, что он здоров и счастлив.

В дивизию прибыл с инспекторской проверкой генерал-майор, заместитель командующего ВДВ по парашютно-десантной службе (ПДС) Иван Иванович Лисов. С ним приехали корреспонденты из всесоюзного военного журнала "Советский воин". Команда тренировалась, корреспонденты их фотографировали на земле и в воздухе, а Лисов стоял в сторонке и ни во что не вмешивался. Спортсмены, пилоты и все кто был задействован в тренировке вначале чувствовали себя немного напряжённо, но потом привыкли и спокойно занимались своим делом, как бы не замечая высокого начальства.

Это излюбленная манера Лисова – не вмешиваться явно в ход событий, но его выводы через небольшое время сразу давали о себе знать на практике. То появятся новые парашюты или высотомеры, то изменится порядок тренировок и т.д., но всё направлено в лучшую сторону.

Во второй половине двадцатого столетия никто так не повлиял на развитие парашютизма в нашей стране как генерал Лисов. Он умел действовать как бы не выдвигая себя на передний план. Свои инициативы он отдавал в руки других людей и, в частности, генералу Маргелову, который к его чести их быстро принимал и благодаря своему статусу заместителя командующего, а затем и командующего ВДВ, продвигал их в дело. Правда, не всегда хорошие дела, начинаемые Лисовым, заканчивались благополучно. Так, прыжок на Памир в 1967 году закончился гибелью четырёх парашютистов и в их числе Славы Томаровича, мужа Любы Мазниченко. Но это было позже.

Лисов был красивым мужчиной, не худым и не грузным, чуть выше среднего роста. Запоминался его голос, голос тенора, который не соответствовал его фигуре и статусу генерала, но соответствовал его лицу. Лицо Лисова было таким, каким изображены русские дворяне на портретах Рокотова. Белая кожа, умные глаза и благородство светилось в их лицах, но из глубины просматривалась сильная воля и даже жёсткость, когда это нужно. Демократичность генерала Лисова, никогда не ценящаяся в армии, неоднократно показывала, что это лучшее качество для руководителя любого масштаба.

Лисова любили женщины, думается, что он их тоже. С женщинами он всегда разговаривал и обходился по джентельменски.

В 1963 году у литовской парашютистки на чемпионате СССР в Волчанске украли только что появившийся парашют Т-4. Его цена тогда составляла стоимость легкового автомобиля, девочка сильно плакала.

Лисов распорядился отдать ей парашют из команды ВДВ. Разве мог подобный жест не покорить женское сердце. Наверное, эта девушка по сей день вспоминает с благодарной улыбкой Ивана Ивановича Лисова.

Лисов и корреспонденты журнала уехали, а через некоторое время в журнале "Советский воин" появилась двухстраничная статья "Под куполом парашюта", приуроченная ко дню создания ВДВ и рассказывающая о тренировках спортсменов – парашютистов в N-ской войсковой части.

Прочитав статью, Анатолий страшно удивился, что она полностью выдумана корреспондентами и там приводились слова, которые Отян не мог говорить, и, больше того не знал того, что там было написано.

Например, в статье говорилось, что быстроходные катера используют подводный парашют в качестве тормоза и Отян об этом рассказывает солдатам. Но он об этом узнал только из статьи и больше того, к тому времени никогда на море не был и катера не то, что быстроходного, а и пассажирского не видел.

Вот эта статья:


Под куполом парашюта.


Самолет набирает высоту: 1500… 2000… 3000 метров.

Аэродром выглядит зеленым ковриком с вытканным посредине кружком.

Мастер спорта младший сержант Анатолий Отян отделяется от фюзеляжа и, широко раскинув руки, падает.

Но можно ли назвать это падением? Вот он развернулся, сделал круг вправо. Новый разворот – круг влево. Изумительно четкая "восьмерка". Плавный кульбит: парашютист идет вниз головой, как бы ныряет в облачко, кажущееся с самолета вспенившимся гребнем волны. И вот уже снова правый, левый развороты; парашютист нацеливается на посадочный круг и будто скользит по невидимому скату небосвода. Высота скрадывает скорость снижения, и кажется, что спортсмен "прогуливается" по воздушному океану. Нет, это не падение, это полет. Человек парит в воздухе, как птица.

А ведь совсем недавно считалось, что падение при затяжном прыжке неуправляемо.

Вслед за Отяном прыгают перворазрядники старший сержант И.Оршанский, рядовой А. Карпенко и другие.

Точнейших расчетов, большого мастерства требует от парашютиста управляемое падение. Новички окружили младшего сержанта Отяна.

– Поначалу, – говорит он, – все в воздухе будет обманчивым.

Глянете на секундомер и покажется, что он остановился. Не верьте, это причуды скорости.

В самом деле, даже секунды в стремительном падении кажутся невероятно долгими; стрелка, быстро пробегавшая циферблат на земле, в воздухе словно замедляет свой бег. По неопытности новички начинают тормошить головку секундомера и бывает, что действительно останавливают его.

– В воздухе действия спортсмена регламентируются не секундами, а долями секунд, – предупреждает воинов Мастер спорта. Все движения поэтому нужно доводить до автоматизма еще на земле.

Тому, кто впервые увидит наземные тренировки парашютистов, они покажутся странными – люди лежат на траве и будто плавают: поджимают, выкидывают ноги, разводят руки, сгибают и разгибают их в локтях и кистях. И все это не просто мускульная разминка. В воздухе руки и ноги становятся чувствительными рулями. 'Неправильного разворота кисти достаточно, чтобы, потерять равновесие и устойчивость. Сила воздушного сопротивления огромна. Так и норовит она положить спортсмена на спину, завертеть его "штопором".

Но опытные спортсмены умеют укрощать норов воздушной "пучины".

Началось вращение – парашютист прогибается, раскидывает ножницами ноги, вытягивает одну руку вверх, другую – в сторону. Воздушный поток тут же кладет парашютиста лицом вниз. Вращение прекращается, но скорость начинает резко возрастать – значит, тело приняло вертикальное положение. Спортсмен плавно выводит руки вперед, и воздушный поток снова кладет его на грудь. Неожиданно стало разворачивать в сторону – парашютист противодействует этому поворотом ладони.

Слушают новички и удивляются: можно ли выработать плавность, если действия регламентируются даже не секундами, а долями их?

– Можно, – заверяет их Отян. – Нужна только систематическая,. упорная тренировка.

– А громоздкое обмундирование при падении не мешает? – любопытствует кто-то из солдат.

– Если оно не слишком тяжелое, то даже помогает, – отвечает Мастер спорта.. – Больше объем – сильнее сопротивление. Удобны для плавания ласты – так же удобны для управления падением массивные перчатки и унты. Но беда, если обмундирование плохо подогнано, – предостерегает слушателей младший сержант.-Кто плавал на кораблях в шторм, знает, какие разрушения могут причинить не закрепленные на палубе предметы. Воздушный океан, пока сидишь в самолете, кажется штилевым, а выбросился – и в ту же секунду "штормит".

…В небе вспыхнули шелковые купола. Приземляется вторая партия спортсменов.

– Следите за лидером! – говорит своим слушателям Отян. – Смотрите, как управляет он парашютом. 

Пока спортсмены, плавно покачиваясь, приближаются к посадочному кругу, младший сержант рассказывает о том, какие возможности таит в себе шелковый купол. Еще сам Котельников, испытывая свое изобретение на мчавшемся автомобиле, почти остановил машину, раскрыв парашют, как парус.  

Парашют, распущенный под водой, останавливает катер. Прыгая на воду, спортсмены нередко пользуются парусными свойствами парашюта – не гасят его, и он подтаскивает их по ветру к берегу. Если же ветер, подхватив, потащит основной парашют в море, спортсмен раскрывает запасной парашют в воде, и тот служит ему надежным "якорем".

…Самолет выруливает на беговую дорожку. Взлет. В воздухе – третья партия парашютистов. За их прыжками будут следить с земли с помощью зенитных труб. У одной трубы – Мастер спорта майор М. Г.Гринберг, у другой – полковник В. Г. Щербаков. Широко известны в армии имена этих энтузиастов парашютного спорта.

За плечами Щербакова-1126 прыжков, около тысячи воспитанников, многие из которых стали уже мастерами и рекордсменами. Гринберг – ветеран парашютизма, один из зачинателей затяжного падения. На его счету – 1119 прыжков и тоже около тысячи воспитанников, среди которых есть рекордсмены страны и мира. Офицеры тренируют команды, которые на первенстве Вооруженных Сил будут выступать как спортивные соперники. Это, однако, не мешает им проводить совместные тренировки. Гринберг следит за воспитанниками Щербакова, Щербаков – за воспитанниками Гринберга. Свежий глаз скорее подметит недочеты, особенно, если это глаз тренера высокой квалификации.

Управление падением, управление парашютом – как нужны эти навыки десантнику. Самые наиточнейшие штурманские вычисления сноса не обеспечат парашютисту такого точного приземления, какое обеспечит ему его умение управлять в воздухе своим падением и парашютированием. Управляющий падением парашютист не сядет на купол товарища, не запутается в стропах его парашюта, не растеряется, если попадет в восходящий воздушный поток, всегда развернет, направит парашют в нужную сторону, ускорит при надобности скольжение вниз.

Его не унесет при посадке на воду в море, подтащит при попутном ветре к берегу. Такой десантник неуловимее, сильнее в бою. Потому и становится парашютный спорт в армии массовым.

В. ЖЕЛТОВ.


Наверное В.Желтов любил ипподром, если он взлётную полосу назвал беговой дорожкой. А какой абсурд об управлении телом и падением в унтах?

Часто корреспонденты, не специализирующиеся в парашютном спорте, пишут смешные и иногда абсурдные репортажи. В газете "Кировоградская правда" опубликовали репортаж о Республиканских соревнованиях, проходящих в конце восьмидесятых годов в Фёдоровке. В репортаже говорилось, что чемпионом по задержке раскрытия парашюта становится тот, кто ближе всех к земле откроет парашют.

Анатолий решил сходить в редакцию, в надежде, что они исправят ошибку, но там его встретил корреспондент, маленький смуглый человечек в засаленном мятом пиджаке на три размера больше его роста и с такой невозмутимой тоской и безразличием слушал Отяна, что тот понял, что никакого исправления или объяснения не будет и желательно ему скорее покинуть редакцию, так как этот писатель, наверное, писал очередную статью о штангистах, объясняя, что победителем становится тот, кто громче крикнет при подъёме штанги.

Но своей фотографией, опубликованной в том журнале, Анатолий очень был доволен. И не качеством фотографии, где он был изображён с маленькой головой в шлеме, смотрящей в небо и с мощной жилистой рукой, какой у него отродясь не было, а тем, что его фотографию увидят в строительных войсках, в ВСО 693, покажут полковнику Примину, и по простодушному мнению Отяна скажут: "Вот ведь, действительно,…". а что скажут Отян дальше не думал, но было приятно.

Но, когда Анатолий демобилизовался, то ему почти все его знакомые в Кировограде говорили, что видели его фото в журнале и гордились тем, что их друг, знакомый или просто земляк такой знаменитый. Он понимал, что эта знаменитость мизерна и мимолётна, но оказалось, что кое кто помнит тот журнал до сих пор.

Ну, а его мама купила несколько журналов, и показывала всем своим знакомым и соседям: "Смотрите, какого сына я вырастила".

В хороший летний день эскадрилья обслуживала десантный стрелковый полк. Солдаты отрабатывали упражнение – прыжки с оружием. Команда тоже тренировалась в прыжках на точность приземления с той же высоты, с которой прыгали десантники. Команда укладывала парашюты, когда руководитель полёта стал спрашивать у одного из экипажей, что происходит на борту. В переговорах по радио появилась какая-то тревога. Засуетились офицеры-десантники и на земле. Руководитель полётов стал их спрашивать, что делать экипажу, но вразумительного ответа получить не мог. Самолёты работали на выброске, и только один из них ушёл по большому кругу. Когда самолёт отлетел на пять-шесть километров от площадки на северо-восток, от него отделилось бесформенное тёмное пятно, постепенно превратившееся в белое полотнище, медленно падающее на землю.

Руководитель полётов кричал, что садить нельзя, надо попытаться затащить внутрь.

Выбросившие десант самолёты, загрузились другими десантниками, но разрешение на вылет не получали, и заглушив моторы, стояли на земле.

А самолёт с каким-то ЧП на борту продолжал кружиться в воздухе. От незнания ситуации все кто наблюдал и слышал переговоры, волновались, ожидая развязки. А произошло следующее.

Выпускающим в том самолёте был техник Веня, который производил операцию Алышеву пистолет-туалет. Когда самолёт набрал высоту и вышел на боевой курс, штурман дал сигнал сиреной – "приготовиться",

Веня подошёл к дверям, открыл их и десантники встали. Впереди стоял самый высокий парень с пулемётом, закреплённым на спине под парашютом. Ствол пулемёта торчал выше головы парня и был сдвинут чуть набок. Прозвучала команда пошёл, пулемётчик оттолкнулся от порога, но не вылетел из самолёта, а, удерживаемый пулемётом, зацепившимся борт, и ставшим поперёк двери, опустился за бортом самолёта так, что над порогом была видна только голова. Солдаты были обучены так, что если дана команда пошёл, то не может быть ничего, что могло бы их задержать. Буквально за две с половиной – три секунды они, прыгая через голову пулемётчика, покинули самолёт. Но, выпрыгивая из самолёта, кто-то задел фал от парашюта пулемётчика, ранец раскрылся, и чехол с куполом улетел за борт. Веня прошёл войну, всего навидался, но в ту секунду понял, что купол сейчас откроется, натянет стропы и вырвет пулемётчика вместе с бортом самолёта. Он уже представил рывок и даже "услышал" звук отрывающейся двери, и спасти парня от страшных перегрузок уже никто не сможет. В ту секунду Веня о себе не думал. Мелькнула мысль, что пилоты сидят на парашютах, а воспользоваться ними не смогут, так как лямки не перекинуты через плечи и через специальные проушины, и не застёгнуты замок со смешным названием Ткачева -Палачёва. Но удара не последовало. Случилось так, как предполагала умная голова конструкторов парашюта. В ВДВ в отличии от ДОСААФа вершину купола привязывали к фалу стропой, удерживающей купол от сползания внутри чехла, тем самым улучшая раскрытие. Но в данном случае обрывная стропа спасла от катастрофы и экипаж, и десантника. Но спасла пока на мгновение. Десантник, болтающийся за бортом, может с перепугу открыть запасный парашют, в котором нет обрывной стропы. Веня боялся говорить ему: "Не открывай запаску", потому что, услышав слово "запаска", тот сделает наоборот и откроет её. У Вени был случай, когда он зашёл в тёмный туалет перемотать фотоплёнку, а в этот момент в квартиру вошёл сын – школьник и Веня крикнул:

– Не зажигай свет в туалете!

Сын не услышал слова "не" и мгновенно зажёг свет, испортив плёнку.

Веня нагнулся к десантнику и прокричал ему:

– Ничего не делай!

К удивлению, тот повернул немного голову и понимающе кивнул.

Веня взял в руки нож, висевший у двери специально для этих целей и обрезал стропы парашюта, а затем руками отсоединил фал и всё это хозяйство полетело вниз.

Садить самолёт было нельзя, так как десантника обязательно ударит о землю в момент касания и как минимум, покалечит. На земле поняли, наконец, ситуацию, но предложить ничего не могли и понимали, что опасность главная исходит от запасного парашюта, раскройся он и страшно подумать что будет. Веня попытался затащить висевшего за бортом парня внутрь, но сил не хватало.

Командиром того экипажа являлся капитан Прохоров, мужественный человек, среднего роста, с иссиня выбритыми щеками и с лицом древнеримского воина. В Галерее УФФИЦИ, что во Флоренции, Отян видел скульптуру Прохорова, на которой было написано Север (полководец).

Он воевал на самолётах ПО-2 и был единственным в эскадрильи лётчиком, награждённым орденом "Красного знамени".

Прохоров оценил ситуацию, и поняв, что штурман Курбацкий со своим животом не сможет помочь Вене, передал Курбацкому управление, накинул лямки парашюта, закрыв их замком, и вышел на помощи Вене.

Они стали вдвоём тянуть солдата внутрь, но набегающий от винта воздух прижимал того левым боком к двери и не давал возможности это сделать. Тогда Прохоров крикнул Курбацкому:

– Сбрось газ!

Курбацкий сбросил газ и перевёл самолёт в планирование. В самолёте стало тихо, Прохоров и Веня затащили солдата в самолёт, закрыли двери и усадили его на скамейку.

Первое время пулемётчик сидел с отрешённым видом, но, когда самолёт совершил посадку, он сам выпрыгнул из двери на землю.

Пулемётчик страшно переживал, что ему сейчас влетит от его начальства, и после всего случившегося, ещё не отдавал себе отчёта, что он второй раз родился, и роды были долгими и мучительными. Он стоял растерянный и когда к нему подошли и начали поздравлять с новым появлением на свет божий, заулыбался и пытался изо всех сил рассказать что он пережил, но его в тот момент никто не слушал, и все галдели, уже расспрашивая Веню и пилотов о случившемся.

Прохоров подошёл к Командиру эскадрильи, руководившему полётами, что-то с ним говорил, и до Отяна долетела фраза сказанная Прохоровым: "Ничего, командир, страшного не произошло, надо продолжать работать". Они с командиром ещё переговорили, Прохоров подошёл к Отяну и сказал:

– В поле лежит отрезанный купол парашюта, десантники его вряд ли найдут. Садись в самолёт, слетаем, посмотришь где он лежит, возьмёшь машину и привезёшь его.

Анатолий сел в самолёт, запустили двигатель, мотор пару раз приветливо чмыхнул, побежал по полю и полетел. Отян слушал ещё возбуждённого случившимся Веню и думал о том, что эти мужественные люди сейчас совершили подвиг, но не осознают этого и спокойно продолжают делать своё дело. Он вспомнил, как во время своего дежурства в эскадрильи Прохоров, окружённый группой солдат, рассказывал им о войне.

– За пятьсот вылетов на бомбардировку немецких объектов, пилотам самолётов ПО-2 присваивали звание Героев Советского Союза. Удавалось это немногим, так как мы были хорошей добычей для немецких и лётчиков и зенитчиков. Всё это пропагандистские штучки, которые рассказывают о неуязвимости "ночных ведьм" или страх немцев перед "русс фанер". Чаще всего наши пилоты пропадали без вести, так как гибли на немецкой территории, притом ночью.

– И служил у нас один лихой парень, получивший Героя. Летал он хорошо, выступал на собраниях, и был примером для молодых пилотов.

Но было что-то подозрительное в его полётах. Когда пилоты не хуже него, не возвращались с задания, он каждый раз возвращался цел и невредим и докладывал о выполнении задания. Однажды один хороший лётчик решил за ним проследить. После взлёта он пристроился Герою в хвост, и, как не трудно ночью удержаться за самолётом, летящим без огней, но тот сумел проследить весь маршрут Героя. Оказывается, что он, пролетев после взлёта пяток километров, и, не долетая до линии фронта, поворачивал на нашу территорию, в пустынном месте освобождался от бомб, покружив там же некоторое время, возвращался на свой аэродром.

– Пилот, проследивший за Героем, доложил командиру, а тот поднял на него крик, что как он может из-за зависти компрометировать Героя, да его сейчас самого, да мать перемать и так далее. Тогда пилот сказал, что доложит в Особый отдел. Командир притих, понимая, что это уже серьёзно, в следующую ночь вылетел на проверку и убедился в том, что тот совершал ложные бомбардировки. Героя в кавычках разжаловали, лишили всех наград и расстреляли перед строем.

– А кто расстреливал, свои пилоты?

– Нет, прислали пятерых из заградотряда и кокнули.

– А что это были за заградотряды?

– Идите спать ребята, завтра полёты и вам надо выспаться.

Это и вспомнил Анатолий под урчанье самолётного двигателя.

Купол лежал на гречишном поле и казался серым на цветущей гречихе. Отяну даже показалось, что в самолёте запахло её цветом..

Через полчаса Анатолий приехал сюда на машине и, как ребёнок, радовался красоте цветущей земли.

Купол лежал в метрах в тридцати от межи. Отян шёл по гречихе и пчёлы с жёлтыми ножками от пыльцы и загруженные нектаром поднимались тяжело, как бомбардировщики в воздух и летели все в одну сторону, туда, где была их пасека. Пчёлы ещё не загрузившие пыльцу и нектар, поднимались на метр от цветков гречихи, садились рядом и продолжали свою работу. Одна пчела села Анатолию на шею, и тот по привычке прихлопнул её как комара и сразу же почувствовал боль от вошедшего под кожу жала. Нащупав его, Отян выдернул жало, но кончик остался под кожей, образовалась маленькая опухоль, которая продолжала жечь.

Когда Анатолий подошёл к куполу, то увидел, что на нём сидят тысячи насекомых. Он стряхивал их, сворачивая купол, и вдруг услышал близкий шум самолётного мотора. Поднял голову и увидел "пятёрку"

Прохорова на небольшой высоте закладывающей вираж. Прохоров. смотрел через открытое боковое окошко и Анатолий помахал ему рукой.

Ранее говорилось, что при прыжках с парашютом применяются приборы, которые без участия человека сами открывают парашют. Это нужно в том случае, когда парашютист по какой-то причине не может сам дёрнуть за кольцо или в других необходимых случаях. Чаще всего эти приборы применяются, как страховочные. Применяются подобные приборы и при десантировании техники, грузов, спуске космических аппаратов. Они имеют различные модификации и основаны на принципе часового механизма и высотомера.

Это прекрасное изобретение спасло много жизней и было передовым и лучшим в мире. Достаточно сказать, что американцы за такой прибор КАП-3 ещё в семидесятых годах на международных соревнованиях отдавали нашим спортсменам новейшие парашюты, каких у нас ещё не было. Такие парашюты стоили в десятки раз дороже наших приборов.

Изобрели прибор Доронины – три брата: Владимир, Николай и Анатолий.

Говорили, что конструировал средний брат Николай, младший Анатолий испытывал, прыгая с этими приборами, старший Владимир пробивал в необходимых инстанциях. Все братья были трёх или четырёхкратными Лауреатами Сталинских премий и были известны в войсках. К сожалению, Анатолий Доронин в начале пятидесятых годов погиб в Кривом Роге, а с двумя братьями Николаем и Владимиром Отяну пришлось сталкиваться довольно близко.

Оба полковники, они работали в ННИПДС и продолжали конструировать свои приборы. Тульская дивизия, как самая близкая от Москвы, зачастую служила испытательным полигоном парашютной техники, и братья частенько приезжали в дивизию. Они внешне не были похожи.

Николай – выше среднего роста, светлый, с большой высоко поднятой головой и чуть выпуклыми глазами, был общителен и производил впечатление рубахи-парня. Он приторговывал парашютными значками, что было странно для столь обеспеченных и знаменитых людей, тем более, что в те времена любая частная торговля преследовалась и не поощрялась.

Владимир, старший из братьев, обладал маленьким ростом, сутулился, имел выпирающий животик при небольшой головке с вытянутым и чуть вздёрнутым носом на круглом лице, был смугл и походил на карикатурного Иудушку Голавлёва на иллюстрациях в учебнике по литературе к роману Салтыкова-Щедрина.

Оба брата иногда тоже прыгали с парашютом, так как имели звания Мастеров спорта и соответственно получали за прыжки хорошее вознаграждение.

Во время тренировок команды к Отяну подошёл полковник Щербаков вместе со старшим Дорониным, который был едва ему до плеча, и сказал, обращаясь к Доронину:

– Это наш капитан команды спортсменов, Мастер спорта Отян. Он подберёт Вам парашют, и Вы вместе с командой прыгнете, – после чего Щербаков отошёл и Отян спросил у Доронина:

– Вам какой парашют? Спортивный Т-2 или десантный ПД-47, или Д-1?

– Д-1,- писклявым голосом проговорил тот. Добавил: – Я сейчас поправился, а Д-1 при большой площади обеспечит большую безопасность.

Отян взял парашют Д-1, приготовленный для кого-то из своих сослуживцев по эскадрилье, и позвал Виктора Шапкина, здоровенного белобрысого москвича и з команды:

– Шапкин, помоги мне подогнать подвесную систему на товарища полковника.

Анатолий поднял парашют, одел его на плечи полковника и увидел, что подвесная система тому слишком велика.

– Я подтяну грудную перемычку, а ты затяни ножные обхваты, – сказал Отян Шапкину, который присел на корточки.

Отян стал затягивать перемычку на груди у Доронина, как вдруг тот дёрнулся и завопил не своим голосом.

– Идиоты! Придурки! Мать вашу!, – и вскочившему на.ноги Шапкину:

– Ты что, конюхом в колхозе работал!? Так ты же не на жеребце подпругу затягиваешь, а на полковнике Доронине, – произнёс последние слова с большим уважением к себе, родному. Шапкину бы промолчать, а он глядя своими маленькими глазками с высоты своего роста, пролепетал:

– Я москвич, а лошадей я боюсь.

– Дурак ты, а не москвич, таких москвичей не бывает. Тебе лошадь нельзя доверить. Как тебя, Петросян, прогони его и сделай это сам.

Услышав крик Доронина, подошёл Щербаков и спросил в чём дело.

Тот, немного успокоившись, плаксивым, но приглушённым голосом объяснил, показывая на Шапкина:

– Вон тот мудак затягивал мне ножные обхваты и чуть яйцо не раздавил.

– Ну что же ты, Шапкин, – явно для проформы только и произнёс Щербаков.

Когда сели в самолёт, Отян спросил Доронина каким по счёту тот будет прыгать и тот ответил, что первым. Отян наблюдал за тем, где приземляются десантники из других самолётов и при выходе на курс пригласил Доронина к двери. Тот явно нервничал и после того как Отян сказал ему что пора прыгать, Доронин заорал:

– Ты что, дурак, хочешь чтобы я на лес приземлился?

Отян пожал плечами и отошёл от двери.

– Куда ты отошёл?

– Вы же не хотите прыгать по моему расчёту.

Пилоты, видя, что Доронин стоит и не прыгает, дали частую сирену – "Отставить прыжок", но в этот момент Доронин выпрыгнул из самолёта.

Анатолий подошёл к пилотам и объяснил ситуацию. Команда выполняла свои прыжки, а Отян из самолёта видел, как Доронин приземлился, вернее приболотился в конце площадки, где протекал ручей. Машину за ним не послали, так как над площадкой висело много десантников, и она могла стать причиной несчастья. Анатолий приземлился в круге, и в этот момент подходил, ругаясь и матерясь, в грязи по колено и мокрый до пояса четырежды Лауреат Сталинской премии, многократный орденоносец, изобретатель многих очень полезных и уникальных приборов и обладатель ещё десятка высоких титулов полковник Владимир Доронин.

И пришла в голову Отяну мысль сказанная, кажется Наполеоном Бонопартом, что от великого до смешного один шаг.

Неожиданно пришло распоряжение на запрет использования парашютов Т-2. Это объяснялось тем, что в Свердловске погиб Мастер спорта Бовшиков. Парашюты срочно отправили на переделку по новому конструкторскому решению. Но команда тренировки не прекратила и прыгала с парашютами ПД-47. Результаты на точность приземления намного ухудшились, но на выполнение фигур в свободном падении замена парашютов почти не повлияла.

В 1960 году должны были проводиться соревнования на первенство ВДВ, после них Первый чемпионат Вооружённых сил СССР по парашютному спорту. В связи с этим прибыли в Тулу и стали тренироваться совместно со сборной дивизии сборная ВДВ, в которую вошли лучшие спортсмены по результатам прошлого года и подающие надежды молодые спортсмены. В этом плане повезло команде Тульской дивизии, так как осталась тренироваться вся её команда, и перевели её жить со всеми в Тесницкие летние лагеря.

Тульская команда сохранила некоторую автономию: за ней осталась закреплённая машина, жили они в отдельной комнате и прыгали в своём составе.

Питались обе команды в офицерской столовой, где обслуживали официантки. Одна из них, приятная женщина лет тридцати по имени Тамара, разносила пищу настолько виртуозно, что казалось у неё в тарелках не суп, а что-то твёрдое, привязанное вместе с тарелками к подносу. Она быстро передвигалась по залу, размахивала подносами, но никогда ничего не проливалось из тарелок и ничего не падало из подносов.

Тамара нравилась мужчинам, имела у них успех и даже происходили некоторые интриги. Один из спортсменов постарше, договорился (как он сам говорил) с Тамарой, что придёт к ней вечером, но когда пришёл, в домике не горел свет, и он постучал в окошко. Когда он уткнулся носом в оконное стекло, то разглядел с той стороны стекла, уткнувшегося также лицо нашего тренера, капитана Евгения Андреева, впоследствии генерала и рекордсмена, чей рекорд прыжка из стратосферы не побит до сих пор. Наш "Ловелас" быстренько смотался, увидев неожиданного конкурента и на следующий день не подавал вида, что он узнал того, кто был у Тамары, рассчитывая на то, что тот его не видел. Но когда Андреев погрозил ему пальцем, он понял, что тёплое место занято и нужно "для своих прогулок подальше выбрать переулок".

Начались сборы, одни из самых интересных в спортивной карьере Отяна.

Тренерами команды ВДВ назначили капитанов Евгения Андреева и Владимира Морозова.

Андреев имел средний рост, голова с высоким лбом, прямым носом и мужественным выражением лица. Он почти никогда не одевал военную форму и держал себя со всеми спортсменами довольно ровно, не показывая обычного армейского солдафонства, но и не опускаясь до панибратства. В нём чувствовалась внутренняя сила и уверенность в себе. Андреев чуть прихрамывал, что стало следствием катапультирования при испытании пилотского кресла. Сразу, при отстреле кресла вместе с Андреевым, оно ему перебило ногу, и ценой невероятных усилий он не только восстановил ногу, которую врачи хотели ампутировать, но по просьбе Андреева оставили в виде эксперимента, и он опять вошёл в строй с одной ногой короче другой на четыре сантиметра. Андреев навсегда вписал своё имя в историю авиации, историю мужества и героизма.

Другим тренером был капитан Морозов, адъютант заместителя командующего ВДВ генерала Маргелова, и обладал всеми присущими качествами служак такого рода: угодничество перед начальством и чванливость с людьми, которыми он руководил, нет распоряжался. У него всегда на лице присутствовала маска превосходства перед другими. Он хотел казаться простым весёлым человеком, но каждый раз всё больше становился непиязненным к другим и по мере успехов команды ВДВ начинал вызывать у ребят чувство брезгливости. Особенно это проявится на сборах в Фергане на следующий год. Он никогда не командовал строевым подразделением и никогда не выступал на соревнованиях, но справедливости ради надо сказать, что прыгал он много, хотя во время подготовки к прыжку очень волновался.

Чувствительность его повышалась многократно. Анатолий проделывал с ним опыт, когда Морозов стоял у двери перед прыжком. Стоило чуть-чуть дотронуться пальцем до парашюта, и он мгновенно реагировал на это, оглядываясь. Но желание заработать больше денег и подняться по службе было у него настолько высоким, что он преодолевал страх.

Впоследствии это сыграло с ним трагическую шутку, повлекшую за собой смерть людей, а ему повышение по службе. Как тренер он ничего спортсменам не давал, так как они умели и знали гораздо больше его.

А он регистрировал результаты. Андреев тоже не вмешивался в тренировочный процесс, наверное считая, некорректным делать то, что он считал для себя любительством.

Нужно сказать, что даже в сборной Союза спортсмены иногда превосходили своих тренеров по умению и знаниям, и тем оставалось фиксировать результаты и поддерживать моральный настрой.

Появилось очень много замечательных ребят по своим общечеловеческим и спортивным качествам. Общение с ними доставляло удовольствие, и несмотря на то, что все они были конкурентами в спорте, в команде ВДВ царила атмосфера дружбы, а может быть и братства.

ВДВ в те времена состоял из семи дивизий: Тульской, Каунасской, Псковской, Костромской, Витебской, Дальневосточной и Островской учебной, в которой первогодки обучались сложным армейским специальностям, а затем распределялись в другие дивизии. Несомненным фаворитом считалась команда Костромской дивизии, с Мастерами спорта Владимиром Бессоновым и Николаем Соболевым. Володя Бессонов, небольшого роста, круглолицый обладал весёлым характером, тонким юмором, прекрасно фотографировал и благодаря ему у Анатолия осталось много фотографий, составляющих особую ценность среди тысяч фотографий которые позже он делал сам.

В прошлом году Бессонов отличился на всесоюзных соревнованиях в составе команды ВДВ (на которые Отян не попал из-за своей службы в штукатурных войсках), где завоевал серебренную медаль по одному из видов программы и стал Мастером спорта. И это будучи солдатом-первогодком.

Коля Соболев, высокий парень, сибиряк, уравновешенный, спокойный, с курчавыми волосами на большой длинной голове служил третий год, и мечтал скорее демобилизоваться и уехать к себе на родину, в Сибирь, где он ещё до армии работал в пожарной авиации.

Во всей команде ВДВ было десять ребят, которые служили последний год и стремились скорее, как и все срочники, демобилизоваться.

Во время обеда в офицерской столовой, которая была заполнена наполовину спортсменами, наполовину офицерами, вошёл полковник Щербаков. Он держал в руках письмо и, подняв его кверху, обратился к Отяну:

– Если бы ты не обедал, я бы тебя заставил танцевать. Вот тебе письмо от очередной поклонницы.

Весь зал обернулся в сторону Отяна, улыбаясь с определённым значением, но тот не смутился, понимая, что письмо пришло от жены и его передали Щербакову из эскадрильи.

 Взяв в руки запечатанный конверт, Отян увидел незнакомый, и по всей вероятности, женский почерк. Письмо отправили на адрес штаба дивизии, а именно: г. Тула, вч 55599, Анатолию Отяну. Анатолий почувствовал какую-то интригу и открыл конверт. В нём было коротенькое в несколько строчек письмецо: (орфография сохранена)


"Уважаемый Анатолий здравствуйте. Миня зовут Виалета. Я ваша болельшица. Я увидела вашу фотографию в журнале совецский воин и вы мне сразу понравились. Я щас отдыхаю в соседним доме отдыха и хочу с вами познакомится паближе. Я сегодни буду в беседке возли тенисной площатки в 9 часов вечера. Если хочишь приходи".

С Отяном за столом сидели солдаты первогодки, одесситы, которые служили в комендантской роте при штабе дивизии: Володя Шарапов и Шурик Карпенко. Оба они себя сами назвали "Слоны", и только так и обращались друг к другу. Естественно, все другие тоже их называли слонами. Отян имел неосторожность показать письмо Шарапову. Тот был экспансивный хлопец и стал неприлично хохотать на всю столовую.

Шурик был более сдержан, но тоже громко смеялся (одесситы), и все сидящие в столовой тоже начали смеяться, даже не зная причины смеха.

Когда эта истерика окончилась, письмо пошло по рукам, вызывая уже очередную волну смеха, правда, затихающую.

Я объявил, что никуда не пойду на встречу со жлобыхой, но мне начали давать советы убеждать, что это розыгрыш. Дом отдыха Хомяково принадлежит Министерству Обороны и путёвки сюда могут получить только жёны военнослужащих или служащие Советской армии, работающие по договору. (Женщины тогда ещё не служили).

– Сходил бы ты, Толя, она же пишет "Если хочешь". А мы знаем, что ты хочешь. Га-га-га!

– Вам бы только га-га. Слушай, Вова, – обратился Отян к Шарапову:

– Ты недавно говорил, что соскучился по женщинам, вот бы и сходил.

– Во-первых, эта знает тебя по фотографии, а во-вторых это, наверное, людоедка Эллочка, а с ней даже Остап Бедер не спал.

– Просто Ильф с Петровым об этом не написали.

Шарапов до армии состоял членом клуба "Двенадцати стульев" и шпарил наизусть куски из великого романа.

Но Отяна это письмо заинтриговало.

Нельзя сказать, что Отян был пуританином. Ему всегда нравились красивые женщины, но это не значило, по его мнению, что они должны срочно быть его. Но в данном случае ему было интересно.. Это была его поклонница, которых он никогда до этого (кстати, и после этого) не имел.

Все люди созданы так, что хотят нравиться окружающим. Но одни (как правило, культурные люди) для поднятия своего имиджа следят за собой, модно одеваются, делают красивую причёску, женщины делают макияж, и ещё существует много разных приёмов казаться или быть красивым и интересным для окружающих.

Анатолий же с детства не придавал значения своей внешности (и до сих пор). Ему было смешно, когда кто-то вылизывал свою причёску у зеркала или в армии укорачивали гимнастёрки для большего шика. Что касается комплиментов, он не умел и не хотел их говорить, даже понравившимся ему женщинам. Он знал, что производит первое впечатление на девушек или женщин, как "бука", и только когда пройдёт некоторое время, они видели в нём весёлого, и иногда, слишком, парня.

Отян запомнил такой случай. Он шёл весенним тёплым днём по кромке аэродрома Мясново, что в Туле, вместе с сержантом Корзуном, и подняв головы, они увидели на крыше дома сидящую девушку, греющуюся в первых лучах солнца. Она оказалась знакомой Корзуну, и они остановились.

– Клавка, привет! – крикнул Корзун.

– Привет, – ответила Клавка.

– Хочешь познакомиться с сержантом? – спросил Корзун Клавку, имея в виду Отяна.

– Неа! – сказала Клавка после небольшой паузы.

– Почему??? – искренне удивился Корзун.

– Он свирепый, – заключила Клавка.

Анатолий представил себя свирепым медведем, к которому в русских сказках подходило такое определение, рассмеялся, и они пошли дальше.

Он понял, что всё дело в его выражении лица, всегда производящее впечатление излишней серьёзности. Он этим нравился начальству, но не нравился девушкам.

Дома Отян рассказал эту историю Маме и Эмме, и те в нужный момент ему напоминали: "А ты же свирепый"

Анатолий задавал себе вопросы: откуда она узнала что он из тульской дивизии, откуда знала, что он находится в Хомяково?

Любопытство и жажда приключений взяли верх. Уже в сумерках, добавляющих загадочности, идя к назначенному месту через лес, Анатолий думал о прекрасной незнакомке, которую он сейчас встретит и пообщавшись с нею… Дальше у него никаких планов не было и неизвестность окутывала всё дальнейшее в романтическую дымку.. В голову пришли стихи Блока о прекрасной "Незнакомке": Гляжу под чёрную вуаль И вижу берег очарованный И очарованную даль.

Сладкое чувство неизвестности приятно сжимало грудь, и вот он в слабо освещённый беседке, которой никого не было. "Разыграли", – подумал Анатолий. Наверное, письмо сочинили "Слоны", сволочи, или все спортсмены в купе. Отчего все так смеялись и подбивали его на встречу? Но вдруг из-за поворота аллеи парка появилась ОНА!


Она была в синем с мелкими белыми цветами шёлковом сарафане, из которого выпирали худые плечи, высокого роста с серым удлинённым лошадиным лицом. Романтическая дымка стала рассеиваться.

 – Здрасте! – сказала она, тяжело и шумно дыша.

– Здравствуй. Чего ты так тяжело дышишь?

– Бегла, – радостно сообщила она.

В голове у Отяна от этого "бегла", что-то взорвалось и появилось определение всему тому, что сейчас происходило:

– Идиот, придурок, псих ненормальный! Поверил письму какой-то деревенской дурочки, которую кто-то из офицеров этого дома отдыха разыграл, рассказав куда писать письмо. Развесил уши, лопух!

Хотелось мигом уйти, но он не хотел обидеть эту несчастную девушку, которая была сейчас счастлива. Она гладила принца из сказки по плечу и говорила, что она москвичка, дочь генерала, поэтому получила сюда путёвку. Отян слушал эти бредни, и рад бы отодвинуться от неё, но сзади был барьер беседки, и он не мог этого сделать.

"Замуровали", – вспомнил анекдот о пьяном мужике, который не мог обойти столб, и засмеялся.

– Чего ты смеёшься?

– Эллочка, мне пора.

– Я Виолета, не уходи.

– Нет, нет. Мне пора. До свидания.

Он перелез через барьер беседки и скрылся в парке. Вдруг ему на лицо упало что-то жидкое. Он машинально вытер рукой и понял что это.

Подойдя к фонарю он увидел, что его обделал грач, сидевший на ветке, и поставивший точку, вернее кляксу, в этой неромантической истории.

И Отян, идя по тёмному лесу, разговаривал сам с собой.

– Так тебе и надо, дурак. Надо, чтобы тебя не грач обосрал, а корова или даже верблюд, сначала плюнувший в твоё дурное рыло. Тоже мне принц, нашедший свою Золушку А она, наверное, и работает в санатории уборщицей, или действительно у кого-то из генералов домработницей, и дали ей горящую путёвку. Бегла, Виолета, Людоедка Эллочка.

Кроме всего, Отяну было обидно, что он понравился дурочке, а не нормальной девушке.

– Чтоб я ещё раз… – а что он имел в виду сказать дальше, и сам не знал.

Он тихонько запел первую пришедшую на ум песню:

– Как много девушек хороших, – и услышал как филин крикнул:

– Угу!

– Как много ласковых имён.

– Угу!

– Тю ты чёрт! Угу и Угу, – и услышал, как закуковала кукушка.

– Кукушка, кукушка, сколько лет мне ещё жить!?

Стоял Отян и слушал ночные звуки, а кукушка молчала. Он ещё дважды повторил свой вопрос и в ответ – молчание.

– Фу ты дура, рано хоронишь.

Не знал Отян, что кукушка не дура, и что неотвратимо приближалось её предсказание.

Следующий день смех и прибаутки по поводу "бегла" продолжились, но только лишь один день. Через день появился более сёрьёзный повод для обсуждения. И в нём были повинны Отян и Козлов, решившие выполнить необычный прыжок, который поставил одного из них на грань гибели.

Когда Отян зашёл в Расположение команды, то увидел, что спортсмены занимаются кто чем хочет. Строгого распорядка дня не было, и всё подчинялось тренировкам. Он заглянул в одну из комнат и увидел, что там, во главе со старшим лейтенантом Гладковым, ребята играли в "Кинг", или как говорили, в кингаря. Это простенькая карточная игра, в которую играют на деньги, делая копеечные ставки.

В комнате было накурено так, что облака сизого табачного дыма создавали впечатление таинственности. Игроки за столом менялись, только Гладков сидел бессменно.

Гладков был сухой, среднего роста, белобрысый тридцатилетний очень спортивный офицер из Костромской дивизии. Он имел звание Мастера спорта по лёгкой атлетике. Гладков был учеником одного из первых Суворовских Училищ и, когда выпивал, через слёзы жаловался на свою жизнь и на то, что не имел детства. И когда Анатолий, успокаивая его, сказал, что их там хоть кормили, а другие ребята вместе с матерями голодали, то Гладков ответил, что одно другое не компенсирует, а. впрочем, кто его знает.

Гладков выполнил в этом году мастерские нормативы, ему присвоили уже второе звания, но через год он погиб в Фергане, куда перевели его вместе с дивизией. Переходя улицу, он увидел рядом с собой движущийся с большой скоростью автомобиль "Волга". Чтобы избежать прямого столкновения, Гладков выпрыгнул ей на капот, слетел с него, но ударился головой о край арыка, и умер не приходя в сознание.

Возле домика ребята сидели на скамейках, кто травил анекдоты, кто дурачился, кто брынькал на гитаре.

Двое ребят третьего года службы Витя Подгорный и Вова Павловский непонятно для всех зачем-то по приставной лестнице, взяв фонарик, полезли на чердак. Через пару минут на чердаке раздался такой крик, как будто орал взвод солдат. Раздался грохот и оба исследователя кубарем скатились с лестницы и уже. стоя на земле, продолжали орать:

– Шершни!!! Шершни!!!

Шершень, громадная оса, имеющая, благодаря своим громадным, более трёх сантиметров размерам и окрасу, устрашающий вид. Он издаёт своими крыльями гул похожий на гул самолета.

Шершни живут семьями, которые образуют перезимовавшие плодные матки. Каждая матка создает весной гнездо в дуплах деревьев, на деревьях, в заборах, под крышами построек, в земле и пр. Из первых весенних поколений появляются рабочие шершни, а к осени- самцы и самки. Шершни делают соты горизонтальные, односторонние, с ячейками вниз, в несколько ярусов.

Строительным материалом для сотов и стенок гнезда служит бумага, изготовленная ими из пережеванной древесины со слюной.

Матка шершня кладет яйца в ячейки сотов. Через 5 дней из них выходят личинки. Личинки плотоядные. Они вскармливаются пережеванной массой из пойманных пчел, шмелей и других насекомых. Шершень ловит пчел у летка. Особенно опасным для пчел является большой шершень.

Существует четыре приема ловли шершнями пчел.

Первый прием – стремительный налет шершня с воздуха в массу пчел, летающих около летка или поилок, и схватывание одной из них с дальнейшим продолжением лёта. В таких случаях похищение пчелы происходит незаметно для других пчел.

Второй – нападение на пчел с выжиданием, когда шершень, садясь на леток, выжидает приближения к нему одной из сторожевых пчел, схватывает ее и быстро улетает. В таких случаях иногда другие пчелы догоняют его и вступают с ним в борьбу, иногда зажаливают его.

Третий – нападение на пчел из-за угла, когда шершень садится на боковую стенку улья, осторожно подкрадывается к отверстию летка и схватывает пчелу.

Четвертый – высматривание пчелы "из засады" под ульем и выжидание там, пока туда прилетит пчела, которую он схватывает.

Шершни применяют обычно первый прием. Если он не дает результатов, то второй и затем последующие приемы.

Ужаления шершней более чувствительны, чем пчел. Их лечат смазыванием медом, марганцовокислым калием, нашатырным спиртом, прикладыванием к месту ужалений лука, чеснока. От нескольких ужалений наступает иммунитет.

Кто-то из ребят головой задел гнездо шершней, по их словам, величиной с шапку, и растревоженные шершни стали летать по чердаку и вылетать из него. Их гул так напугал их, что они совершили десантироыание, похожее на ускоренную киносъемку К счастью наших исследователей, они не пострадали, но запомнили этих зверей навсегда.

Виктор Подгорный, красивый украинский парень, с чёрным казацким чубом, один из лучших парашютистов ВДВ, после демобилизации вернулся в Запорожье, и Отян с ним встречался в 1962 году там на соревнованиях. Он женился на девушке-парашютистке с тонкими красивыми чертами лица и с романтическим именем Франческа. Па следующий год Виктор вернулся в армию и погиб во время прыжков.

Другой шершневед, Володя Павловский, киевлянин, служивший в Витебской дивизии в Боровухе, симпатичный общительный хлопец с типично украинским лицом, покорял своей непосредственностью и открытостью.

Он сдружился с Анатолием и их дружеские отношения продолжаются до сих пор. Володя или Волька, как его называли друзья, вернулся в Киев, стал лётчиком, был начлётом аэроклуба и только катастрофа, происшедшая с инструктором и курсантом на самолёте ЯК-18, где оба погибли, прекратила его лётную работу. Тогда существовал закон при котором человек доработавший до пенсии, но продолжающий работать и виновный в тяжёлом лётном происшествии, лишался лётной пенсии.

Прямой вины Павловского там не обнаружили, и суд оправдал его. Тогда родители курсанта послали телеграмму на имя Брежнева и съезда партии с жалобой на суд, и суд повторили, по косвенным уликам обвинили руководителя полётов, а он им являлся и лишили его пенсии. Больших трудов стоило Володе восстановить справедливость. Ну в чём вина руководителя полётов, если у инструктора развязался и слетел с ноги ботинок, который попал под педаль, заклинил её и произошла катастрофа?!

Но Павловский не ушёл из аэроклуба. Имея золотые рук, стал обслуживать самолёты в должности техника. Он и сейчас работает в клубе, и девятого мая 2005 год звонил Отяну, поздравляя его с Днём победы.

Отян и Козлов договорились совершить парный прыжок. До этого в вооружённых силах таких прыжков никто не выполнял, во всяком случае из окружающих их спортсменов никто не знал, чтобы подобный прыжок выполнялся. Говорили, что в москвич Раков с кем-то отделялся вместе от самолёта, но достоверно никто не знал, и такой вид прыжка являлся тогда новинкой. Сегодня смешно об этом писать и читать, когда схождение в свободном падении более-менее опытных спортсменов является делом обыденным и в воздухе сходятся, образовывая невероятно красивые цветки-фигуры, более сотни спортсменов, а одиночные спортсмены демонстрируют необыкновенно красивую и сложную акробатику с элементами балета, а тогда только отделиться от самолёта, взявшись друг за друга, представлялось чем-то небывалым.

В те времена буквально каждое движение парашютистов регламентировалось всевозможными приказами, предписаниями и отклонение от них влекло за собой оргвыводы, вплоть до изгнания из команды любого уровня. Отян предложил следующую схему прыжка.

Поднявшись на высоту 2200 метров для выполнения задержек на 30 секунд, они берутся одной рукой за лямки парашютов друг друга и отделяются от самолёта вместе. Когда лягут на воздушный поток (если получится не сорваться в штопор), пропадают 15 секунд, потом отвернут друг от друга и через пять секунд сделают заднее сальто, после которого на тридцатой секунде раскроют парашюты.

Условно проделав пару раз всю эту несложную схему на земле, они пошли в самолёт.

Очень малый круг людей посвятили в эту затею, а кто знал о ней, должен был хранить тайну. Один из посвящённых был Володя Бессонов, который должен зафиксировать на плёнку "исторический" прыжок.

Самолёт набрал высоту и вышел на курс. Отян и Козлов подошли к двери, стали у неё, Отян слева, Козлов справа, взялись за лямки.

Подошёл Бессонов с фотоаппаратом и взвёл спуск. Володя купил себе фотоаппарат с пружинным спуском, способным сделать несколько снимков в секунду, специально для спортивных съёмок.

Внизу раскинулась милая сердцу, очень красивая природа центральной России. Леса, поля, грунтовые дороги, ручьи, деревни, село Хомяково с церковью, воздухоплавательный отряд с белеющим аэростатом. Всё освещено ярким июльским солнцем и с высоты двух километров смотрится как крупномасштабная топографическая карта.

Отян посмотрел в ту сторону, где находилась Тула, но несмотря на относительную близость, она была скрыта дымкой. Он вспомнил, что в Сибири видел из самолёта над Томском за 120 километров терриконы породы, отходов от добычи угля Анжеро – Судженска, при полном отсутствии дымки над тайгой, а здесь леса не успевали поглощать производственные отходы и за 15-20 километров уже почти ничего не видно. Правда, он увидел военный аэродром в деревне Горелки недалеко от Тулы расположенный прямо возле автодороги Симферополь-Москва.

Видны стоящие самолёты Ан-8 и Ан-12, бетонная взлётно-посадочная полоса и двухэтажное здание штаба из красного кирпича, называемое Нормандия.. Оно получило такое названия благодаря французскому полку, воевавшему в СССР и летавшего на этом аэродроме. Как-то старший лейтенант Курбацкий показал подошедшему к кабине пилотов Отяну вниз на это здание и прокричал:

– Горелки! На будущий год французов в армию будут призывать. А интересная французская болезнь здесь гуляет до сих пор.

Отян, вспомнив о французах, хотел запеть песню "Я волнуюсь, услышав французскую речь…", но увидел, что пора прыгать.

– Пошли, Юра! – крикнул он и они оттолкнулись от борта и полетели вниз.

Они легли на воздушный поток и посмотрели краем глаза друг на друга. Странное ощущение близости другого парашютиста развеселило обоих, они засмеялись, но свист ветра, вернее не ветра, а набегающего снизу воздушного потока заглушил звук, и тогда они оба заорали что-то радостное и неопределённое, как боевой победный клич дикарей, бегущих к своей жертве, хотя стать жертвой судьба готовила одного из них.

– Аааааааа!, – кричали оба.

В этом крике отражалась радость торжества человека, слившегося с природой и чувствующего себя её частичкой в воздушном океане.

Они посмотрели друг на друга и увидели лица, кожа которых полоскалась на ветру волнами, как полощется флаг, но гораздо медленнее. Волны кожи медленно расходились от губ к ушам, и оба они походили на внеземные существа, которые показывают в фантастических фильмах.

Скорость увеличилась до максимальной и секундомер подходил к цифре 15. Пора расходиться. Они отпустили друг друга и разошлись в разные стороны. Они так плавно расходились, что создалось впечатление, что отплыли друг от друга.

Теперь, как и раньше, они были поодиночке в воздухе, но ощущение чего-то необыкновенного, сделанного ними, распирало душу радостью.

Пора делать сальто. Отян поджал ноги, вытянул вперёд руги, и воздух перевернул его и поставил вертикально. В этот момент Отян увидел как Козлов тоже выполнял сальто и находился лёжа на спине с поднятыми вверх ногами.

На выходе из сальто Анатолий заметил что-то мелькнувшее у себя над головой. Он повернул голову назад и увидел прибор, болтающийся на полуметровом шланге над своей головой и подумал, что в момент раскрытия парашюта полукилограммовый прибор ударит его по голове и разобьёт ему череп. Тогда еще не прыгали в твёрдых шлемах, и летом Отян часто прыгал с непокрытой головой. В тот раз он надел на голову свой матерчатый шлем. Даже не матерчатый, а шлем-сетку, которые выдавали обслуге безоткатных орудий. В этот шлем вшивали наушники из губчатой резины, предохраняющие барабанные перепонки стрелков от громкого оглушающего звука при выстреле. Отян вырезал резиновые вставки и получился лёгкий сетчатый шлем в котором летом не жарко и не потеет голова. Он попытался достать прибор рукой, но только протянул её назад, уменьшилась опора рук на воздух, тело наклонялось головой вниз, и прибор уходил назад в недосягаемое для рук пространство.

Как мог прибор выпасть из кармана, в котором должен находиться?

Анатолию тогда не было времени для разгадывания этого вопроса, но читателю нужно пояснить. применения спортивных парашютов, связанного с гибелью Бовшикова, пришлось прыгать с десантными парашютами Пд-47. В них не предусматривался специальный карман для прибора КАП-3, и в армейских мастерских пришили карманы к правой стороне ранца. Карманы были свободными и завязывались двумя шнурками. Отян, видимо, перед прыжком не завязал шнурки, или завязал плохо. Во время прыжка, по всей вероятности при выполнении сальто, прибор выпал из кармана и удерживался на шланге в специальном креплении на ранце ниже головы и превратился из страхующего прибора в предмет угрожающий безопасности.



ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВДВ | Служба в потешных войсках ХХ века | После запрета