home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Августа 7 дня, лета 1905,

в то же время, +21° С.

Особняк князя Одоленского

в Коломенской части С.-Петербурга

Испуг случился глубокий. Лихорадка дергала губы, взгляд расширенных зрачков застыл недвижно, а лоб покрылся мелкой росой.

Аполлон Григорьевич церемониться с лечением не стал, а приказал подать стакан водки, самолично разжал пострадавшему челюсти, влил, заставил глотать, и как следует отхлестал по щекам. Результат исцеления не заставил себя ждать. Бирюкин обмяк, его увели.

Между тем около спальни князя собралось десяток господ в мундирах и без, но пока никто не проник за створки двери. Были тут: пристав третьего Казанского участка Вильчевский, трое городовых, чиновники полиции для ведения протокола, фотограф полицейского резерва и сыскная полиция в лице господина Ванзарова, ротмистра Джуранского, дежурного чиновника и, безусловно, эксперта-криминалиста.

Столько народа в воскресное утро поднял на ноги слуга: прибежал в участок и заявил, что с князем что-то стряслось. Что именно – сказать не мог, потому как двери спальни закрыты, держит их лакей, никого не подпускает, при этом орет истошным воем как самка, потерявшая детеныша. На беду иного обитателя вверенного участка полиция, может, и не стала бы поднимать в ружье столько сил, но славное имя Одоленского призвало.

Только с последним шагом вышла заминка.

Полиция ожидала, что сыскная войдет первой, а Родион Георгиевич предоставлял эту честь приставу. Отчего в спальню не вошел никто. Прислуга и вовсе жалась напуганной стайкой.

– На что ставите? – с неприличным любопытством шепнул Лебедев. – Нож? Топор? Пуля? Или яд?

Родион Георгиевич промолчал.

Тянуть далее становилось неприличным, Вильчевский грозно нахмурился и взял на себя тяжкую миссию – отворить дверь. Зато первым проник Ванзаров.

Занавесы пропускали мало утреннего света, с порога спальня выглядела исключительно мирно: посредине комнаты чайный столик с сыром и вином, по креслам разбросаны предметы вечернего наряда модного мужчины, впрочем, в естественном беспорядке, мебель, ковры, вазы и прочие украшения на своих местах. Сам князь тихо почивал в роскошной кровати под одеялом, несколько неестественно повернув голову на подушке.

На всякий случай пристав громко кашлянул и даже позвал Их светлость по имени. Но Павел Александрович ранних гостей не приветствовал.

– А позвольте-ка мне… – заявил Лебедев, приблизился к постели и непринужденно поднял одеяло.

Необъятное пятно переливов бурого, красного и черного цветов, расползлось по шелковой простыне, отпечатавшись на пододеяльнике. Красивое тренированное тело, совершенно обнаженное, покоилось в нем как бабочка в коконе. Пятно заползло на подушку, окружив голову князя ореолом темного сияния. Картина хоть и трагическая, но прекрасная; сразу приходят мысли о единстве жизни и смерти и прочая чепуха. Но наслаждаться философским смыслом мешала одна неприятная деталь: шея князя. Вернее, ее отсутствие. Вместо изящного органа зияла дырка с рваными, вывороченными наизнанку краями плоти.

Профессиональный цинизм криминалиста выразил полный восторг такому редкому экземпляру. А Родион Георгиевич вдруг спросил:

– Могу ли взять на себя вафи обязанности?

– Ну, попробуйте… – съехидничал Лебедев.

– Крепкий, физически сильный мужчина аккуратно лежит в постели голый, следов борьбы или сопротивления нет. Следовательно, внезапно принял смерть. Так?

– На первый взгляд…

– Далее. У него отсечена голова довольно прихотливым образом. Способ умерфвления мне, как дилетанту криминалистики, напоминает фею «чурки». Значит, князю взорвали горло?

– Уйду на покой – будет на кого оставить лавку! – заявил Лебедев и похлопал Ванзарова по плечу. – А теперь не мешайте работать. Рано делать выводы.

Аполлон Григорьевич облачился в широченный кожаный фартук и занялся осмотром краев кожи.

Следственный порядок двинулся заведенным чередом. Чиновник принялся описывать в протоколе место преступления, фотограф установил треногу, а пристав приказал городовым встать у входа на часах. Но Родион Георгиевич решительно потребовал, чтобы ни одного полицейского на улице не было.

Более того, сведения о смерти князя велел держать в секрете до его распоряжения. Всех пришедших в дом с визитом впускать обычному слуге, а посыльных из лавок задерживать на кухне для допроса.

Отдав столь строгие указания, Ванзаров спустился вниз и занялся прислугой.

Смерть хозяина стала тяжелым ударом, домочадцы пребывали в глубоком унынии. Больше всех досталось Бирюкину, на глазах которого голова князя сама собой отделилась от тела. Только закалка кавалериста спасла рассудок от помутнения. А еще говорят, армия в идиотов превращает!

Вскоре выяснились любопытные подробности. Картина преступления составилась на удивление просто.

Одоленский вернулся довольно поздно, в третьем часу ночи. С ним был гость ростом пониже. Оба в смокингах. Поднялись наверх, князь приказал подать в спальню закуску, а парадную дверь запереть окончательно. Довольно часто хозяин приезжал с друзьями, оставляя их ночевать.

Вышколенные слуги исполнили приказание и со спокойной душой улеглись. Никакого шума или криков ночью не слышали. Никто не выходил из покоев князя, никто не проходил сквозь парадную дверь и через черный ход не покидал особняк. Бирюкин, две кухарки, садовник, конюх, двое слуг и дворовый работник в один голос уверяли, что гость должен обнаружиться в доме. Однако его не было.

Как неизвестный покинул спальню, не представляло загадки. Джуранский обнаружил на клумбе, прямо под окнами спальни, следы прыжка. При этом земля была тщательно разровнена, так что определить размер ноги прыгавшего было невозможно.

Опознать ночного гостя никто не решался. С визитами бывали многие, но этого субъекта вроде не видали. Описать хоть малейшие приметы – лица или возраст – не удалось. Он все время держался за спиной Одоленского, как бы прикрываясь котелком.

Коллежский советник вернулся в спальню и произвел тщательный осмотр пола, подоконника и ковра. Следов крови или ошметков одежды не нашлось. Следовательно, убийца даже не ранен. Натуры, обладающие таким хладнокровием, пользуют самые простые средства: яд, нож или удавку. А тут – изыск. Для чего? И почему князь раздет? Нет ответов.

Несомненно, Павел Александрович всецело доверял гостю. Значит, убийца мог прикончить беднягу где угодно. Но выбрал фамильный особняк. Для чего? И как прикрепил взрывчатку к горлу, произвел неслышимый слугами взрыв, а сам остался невредим?

– У князя был гость, – вполголоса сообщил Родион Георгиевич.

– После, не до вас. -Лебедев внимательно разглядывал в лупу изуродованные в клочья кончики пальцев. Казалось, их рвали клещами. Выходит, над князем еще измывались, и никто ничего не слышал, а он не оказал сопротивления. Усыпили его, что ли?

– Теперь слушайте, коллега… – Изувеченная рука жертвы легла на простыню. – Смерть наступила около двух часов ночи, крайний срок-пол-третьего. Хотите знать истинную причину?

– Опять сперма?

– Отвечу, когда разберусь с кристаллами серого порошка у его светлости на пальчиках и темным пятном на внутренней стороне одеяла, да! – И криминалист как ни в чем не бывало продолжил занятия.

В комнату решительно ворвался Джуранский. Люди маленького роста ходят так, чтобы никто не усомнился в их характере. Чего-чего, а решимости у Мечислава Николаевича было с избытком, за что и получил прозвище «железный Ротмистр». Ванзаров ценил лучшие качества своего помощника: исполнительность, граничащую с идиотизмом, и упрямство, порою ослиное. В сыске должен быть хоть один сотрудник, который понимает: приказ надо выполнять любой ценой.

– Пролетки никто не видел, – доложил ротмистр, держа спину идеально. – А мотор князь поставил в сарай еще днем.

Двое господ в смокингах не берут ночью пролетку в одном случае – если проводят время невдалеке от дома. Посещение гостей можно исключить – сложно предположить, что убийца, готовя преступление, ушел с князем из общества. Остается одно: ресторан поблизости от особняка. А это – только «Кинъ» на Фонарном. Джуранский был немедленно отправлен туда за показаниями.

А Родион Георгиевич принялся открывать ящики и ящички трюмо. Обнаружились милые пустячки избалованного мужчины. Ничего существенного. То же – на каминной доске. На мраморном пространстве теснились фотографии в рамках. Одоленский на лошади. Одоленский с рапирой. Одоленский на яхте. Среди портретов соблюдался просто геометрический порядок. Очевидно, делали их в ближайший год, не позже. К тому же рука фотографа-любителя не отличалась твердостью. Следовало изучить снимки подробно, возможно, в них найдется зацепка…

Но тут из прихожей донесся оглушительный крик.


Августа 7, лета 1905, девять утра, +21° С. Летняя дача в Озерках | Камуфлет | Августа 7 дня, лета 1905, в тот же час, +21° С. Дача в Озерках