home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Августа 9 дня, начало десятого, +17° С.

«Польская кофейня» на Михайловской улице

С утра в заведении пани Бахминской пекут изумительные булочки, подают свежайшее масло с ароматным кофе тонкого помола, предложат яичницу и хрустяще поджаренный бекон. Если так завтракает каждый варшавянин, то, ей-богу, стоит записаться в поляки!

Впрочем, полноватого господина, кажется созданного для утех кулинарии, ароматы не радовали. Сидя у дальнего окна, он тревожно озирался, нервно тер очки и внимательно оглядывал каждого входящего. Кофе давно простыл, свежий номер «Нового времени» лежал нераскрытым.

Почему выбрано это кафе, Алексей Сергеевич понять не смог. Ничего особенного или таинственного в нем не было. И вообще главный редактор согласился на авантюру ради одного: редкому репортеру выпадет удача лично поучаствовать в уголовном расследовании. Тем более под руководством Ванзарова.

Сам Родион Георгиевич обещал быть поблизости. Именно эта неясность тревожила Суворина. Он загляделся в окно не заметив, откуда явилась тень. Алексей Сергеевич вздрогнул: к нему за столик подсела дама в вызывающе-черном платье и черной вуали. Даже руки затянуты черным кружевом. Видимо, пребывала она в глубоком трауре.

Господин издатель обозначил поклон, от стула зад не оторвав, и уставился в ажурную сеточку. Что делать дальше, он искренно не знал. А инструкций Ванзаров не оставил.

– Желаете кофе? – спросил Суворин, чтобы не молчать. Дама благосклонно кивнула.

Подали венский, с густыми охтинскими сливками.

Дама лишь коснулась фарфоровой чашки перстом, повернув ушко к себе. Вуаль омывала контур лица темным омутом. Загадочным и волнующим. Алексей Сергеевич немедленно нафантазировал, что гостья вежливо улыбнулась, и заявил:

– Такие дни стоят нынче, горожане просто изнывают от усталости.

Дама молчала.

Суворин ощутил волну жара. Ему стало душно, требовался глоток хоть чего-нибудь. Чашка остывшего кофе опустела. Промокнув губы салфеткой, он натужно усмехнулся:

– Приятно рад нашему знакомству.

Незнакомка даже не шелохнулась, но издателю показалось: едва заметным кивком выразила одобрение.

– Я пригласил вас, чтобы обсудить вопрос… – начал он и вдруг нежданно для самого себя выпалил: – Так вы и есть Антон Чиж?

Пальчик в кружевах запечатал его губы знаком молчания.

– О! Прошу прощения! Я позволил себе надеяться! – излишне бравурным тоном заявил Суворин и устыдился пошлой манеры. Он сорвал очки, тут же надел и срывающимся голосом произнес: – Не скрою, ваши письма произвели на меня глубокое впечатление. Не каждый читатель рискнет вот так открыто высказывать мысли. Прямо скажу, смелые мысли. Например, пишите… – в предательски дрогнувшей руке появилась смятое письмо, -… что «христианское причастие не несет нам ничего кроме постыдного глотка церковного вина». Что оно «потеряло дух веры и не может приобщать к таинству единения с Богом». Предлагаете, отказаться от него вовсе, ибо «грядет время истинного причастия, истинной крови, когда каждый сможет быть сам себе и причастием и Богом». Поверьте, это слишком серьезное заявление. Оно, знаете ли, даже в наши либеральные времена не сможет быть напечатано никогда. Ибо посягает на такое, что… тут и до помазанника Божьего не далеко.

Дама в черном внимательно слушала, чуть склонив голову, более ничем не выражая свое мнение.

Суворина подталкивал за язык порыв храбрости или бес тщеславия, кто знает:

– Я известен как литератор, поддерживающий самые передовые взгляды, но согласиться с вами не могу! Да, не могу! Потому что считаю глубоко порочным «расейское» ницшеанство, так и выпирающее из вашей статейки. Уж не говорю о недопустимых угрозах мне, но что это значит: «Новая кровь взойдет из старой и омоет Россию очистительным причастием, несущим веру в возможности каждого и личное спасение здесь и сейчас»? Что это такое, позвольте спросить?!

Вдруг, каким-то неуловимым движением, в руке дамы возникли два конверта. Откуда взялись они, углядеть было решительно невозможно. Возникли из воздуха. И все тут!

Алексей Сергеевич запнулся и вмиг растерял обличительно-лекторский настрой.

Уголки конвертов приглашали взять их.

– Это мне? Благодарю… – кое-как выдавил издатель. Невольно он представил, что вместо конвертов оказался нож. И глазом не успел бы моргнуть, как отправился навестить Пушкина с Гоголем. Не надо ему никаких тайн, бежать, бежать без оглядки!

Волна страха накрыла с головой. И отхлынула. Суворин заставил себя принять конверты, но руки совсем уж неприлично тряслись. На одном четкими машинописными буквами значилось: «Г-ну Суворину», а на другом: «Г-ну Ванзарову лично в руки».

Черная дама изобразила жестами, что ей надо отлучиться, но вернется она буквально через минутку. Прошуршав по залу кружевным платьем, видение исчезло за дверями туалетной комнаты.

Алексей Сергеевич ощутил истинное облегчение. Даже ругнул себя за малодушие. И решительным жестом разорвал адресованный конверт.

Вот это Ванзаров заметил. Он фланировал на другой стороне улице и поглядывал на окна кофейни, при том пробирая Суворина почем зря. Издатель умудрился выбрать единственный столик, который скрывал гостя простенком. Его тучный профиль красовался на загляденье, но тот, кто находился рядом, оставался невидим. Хорошо хоть четверка филеров, предоставленных личным приказом Джуранского, перекрыли все маршруты отхода гостя.

Суворин прочел какое-то послание, оставил развернутым на столе и принялся крутить головой.

Барышень, что ли, разглядывает? Как бы не забыл сигнал подать…

Что-то пошло не так.

В кофейню то и дело входили и выходили дамы и господа, но не было ни одного лица, которое вызывало бы малейшее подозрение. Между тем Суворин с кем-то разговаривал. Не мог же гость проникнуть в кофейню за два часа до открытия, прятаться на кухне и потом объявиться! Ведь за час до встречи Родион Георгиевич лично осмотрел зал: знакомых или подозрительных персон не было. То есть кофейня была попросту пуста. Откуда же взялся «Антон Чижъ»?

Наконец Алексей Сергеевич стал выказывать признаки беспокойства. Вылез из-за столика, прошелся по залу, вернулся, опять прошелся, сел, наконец подозвал официанта, что-то спросил нервозно, гарсон вернулся, удивленно что-то доложил, показывая в глубину, и тут Суворин подскочил так, что сбил котелок с сидевшего поблизости господина.

Забыв про филеров, Родион Георгиевич влетел в кофейню.

Правда открылась в дамской комнате: черное платье разметалось по полу. Тот, кто прятался под ним, ушел в своем естественном обличий. За полчаса кофейню покинуло человек пятнадцать. Поди их теперь сыщи. Возникновение леди в черном загадки не вызывало: мужчине достаточно обычного саквояжа, чтобы появилась «безутешная вдова».

– Лицо хоть рассмотрели? – без всякой надежды спросил Ванзаров.

Суворин принялся оправдываться и выдвигать веские причины.

– Что вы тут читали? – грубо перебил невыспавшийся и очень рассерженный коллежский советник.

Алексей Сергеевич протянул листок: «Завтра держите свободной первую полосу». Щербинка выдала знакомую буковку «а».

– Вам тоже послание, – Издатель с опаской отдал другой конверт.

Родион Георгиевич вскрыл его без всяких предосторожностей.

Письмо гласило:

Благодарю за умный намек. Как автору, мне приятно, что не забыли наших маленьких шалостей. Готовы узнать преступника нового романа? Жду вблизи дачи, на кленовой аллее ровно в два часа пополудни. Надеюсь, придете один. Ваш АЧ.

– Что там? – с любопытством сунулся Суворин.

– Пифет, что подсыпала вам в кофе божественный яд – спокойно сообщил Родион Георгиевич.

Суворин охнул и схватился за горло. Пришлось спасать знаменитого редактора обильными извинениями за шутку.


Августа 9 дня, третий час ночи, +16° С. Дом в Коломенской части С.-Петербурга | Камуфлет | Августа 9 дня, около десяти, +18° С. Гостиница «Европейская» на углу