home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Судя по всему, от голодной диеты было мало проку.

Пьер Верагут лежал скрючившись в своей постельке, рядом стояла нетронутая чашка чая. Его по возможности не беспокоили, так как он не отвечал, когда с ним заговаривали, и недовольно вздрагивал всякий раз, когда кто-нибудь заходил к нему в комнату. Мать часами просиживала у его кровати, бормоча и напевая вполголоса ласковые, успокаивающие слова. На душе у нее было неспокойно и жутко; казалось, заболевший малыш все глубже погружался в какой-то скрытый недуг. Он не отвечал ни на какие вопросы, просьбы и предложения, злыми глазами смотрел перед собой и не хотел ни спать, ни играть, ни пить, ни слушать, когда ему читают. Врач приезжал два дня подряд; он был по-прежнему спокоен и прописал теплые компрессы. Пьер часто впадал в легкую полудремоту, как бывает с больными лихорадкой, и тогда он бормотал невнятные слова, тихо бредил и видел какие-то сны.

Верагут уже несколько дней ходил с этюдником в поле. Когда с наступлением сумерек он вернулся домой, первый его вопрос был о Пьере. Жена попросила его не входить в комнату больного, так как Пьер крайне чувствителен к малейшему шуму и сейчас как будто задремал. Поскольку госпожа Адель была немногословна и после недавнего утреннего разговора держалась с ним отчужденно и скованно, он прекратил расспросы, спокойно искупался в озере и провел вечер в приятном беспокойстве и легком волнении, которое он всегда испытывал, готовясь к новой работе. Он уже сделал много этюдов и собирался завтра приступить к самой картине. Он с удовольствием выбирал картоны и холсты, укреплял расшатавшиеся подрамники, собирал кисти и всевозможные принадлежности и готовился к работе так, будто собирался в маленькое путешествие. Он даже приготовил кисет с табаком, трубку и огниво, как турист, который рано утром собирается в горы и полные радостного ожидания часы перед сном проводит в мыслях о завтрашнем дне и любовных заботах о каждой мелочи.

Затем он, сидя за стаканом вина, неторопливо просматривал вечернюю почту. Он обнаружил радостное, полное любви письмо от Буркхардта, к нему был приложен тщательно, словно рукой домашней хозяйки, составленный список всего того, что Верагуту надо было взять с собой в дорогу. С улыбкой пробежал он глазами весь этот список, в котором не были забыты ни шерстяные набрюшники, ни пляжные туфли, ни ночные рубашки, ни гамаши. Внизу Буркхардт написал карандашом на клочке бумаги: «Обо всем остальном для нас позабочусь я сам, в том числе о каютах. Не позволяй всучить себе лекарств от морской болезни или книг об Индии, это уже мое дело». С улыбкой он взял в руки большой сверток, в котором один молодой дюссельдорфский художник прислал ему несколько своих офортов, снабдив их почтительным посвящением. И для них у Верагута нашлось сегодня время и настроение, он внимательно просмотрел листы, выбрал лучшие для своих папок, остальные мог взять себе Альберт. Художнику он написал ласковую записку.

Под конец он открыл альбом с эскизами и долго разглядывал многочисленные рисунки, которые он сделал в поле. Они не совсем его удовлетворяли, завтра он решил взять другую, более широкую панораму, а если и тогда не получится, то будет писать этюды до тех пор, пока не добьется своего. В любом случае завтра он как следует поработает, а там видно будет. Эта работа будет его прощанием с Росхальде; без сомнения, это самый выразительный и привлекательный вид во всей округе, недаром же он все откладывал и откладывал его напоследок. Тут не отделаешься бойким наброском, тут должна получиться добротная, тонкая, тщательно обдуманная картина. Быстрой, решительной работой с натурой, с ее трудностями, поражениями и удачами, он сумеет насладиться потом, в тропиках.

Он рано лег и спокойно проспал до тех пор, пока Роберт не разбудил его. Он торопливо и весело встал, поеживаясь от утреннего холода, выпил стоя чашку кофе и стал подгонять слугу, который должен был нести за ним холст, складной стул и ящик с красками. Вскоре они с Робертом вышли из дома и растворились в лугах, затянутых белесым утренним туманом. Он хотел было узнать на кухне, как провел ночь Пьер. Но дом был еще заперт, все спали.

Госпожа Адель до глубокой ночи просидела у постели малыша, ей казалось, что его немного лихорадит. Она прислушивалась к его невнятному бормотанию, щупала ему пульс и поправляла постель. Когда она пожелала ему спокойной ночи и поцеловала его, он открыл глаза и посмотрел на нее, но ничего не сказал. Ночь прошла спокойно.

Пьер не спал, когда она утром вошла к нему. Он отказался от завтрака, но попросил книжку с картинками. Мать сама пошла за ней. Она подложила ему под голову еще одну подушку, раздвинула шторы и дала Пьеру книгу в руки; она была раскрыта на рисунке огромного, сверкающего золотисто-желтыми лучами солнца; эту картинку он особенно любил.

Он поднял книжку к глазам, на рисунок упал ясный, радостный утренний свет. Но тотчас же по нежному лицу ребенка пробежала темная тень боли, разочарования и отвращения.

— Фу, как больно! — страдальчески вскрикнул он и выронил книжку.

Она подхватила ее и снова поднесла к его глазам.

— Это же твое любимое солнышко, — уговаривала она его.

Он закрыл глаза руками.

— Нет, убери. Оно такое ужасно желтое!

Вздохнув, она убрала книгу. Один Бог знает, что случилось с ребенком! Она знала его чувствительность и его капризы, но таким он еще никогда не был.

— Знаешь что, — сказала она мягким, упрашивающим тоном, — сейчас я принесу тебе вкусного, горячего чаю, ты положишь в него сахар и выпьешь с сухариком.

— Я не хочу!

— Ты только попробуй! Тебе понравится, вот увидишь. В его глазах появилось выражение муки и бешенства.

— Но я же не хочу!

Она вышла и долго не приходила. Пьер щурился, глядя на свет, он казался ему чересчур резким и причинял боль. Он отвернулся. Неужели для него не найдется больше хоть какого-нибудь утешения, хоть капли удовольствия или маленькой радости? Упрямо, со слезами на глазах он зарылся головой в подушку и раздраженно впился зубами в мягкое, пресное на вкус полотно. Это напомнило ему давнюю привычку. В самом раннем детстве, когда его укладывали в постель и он не мог сразу заснуть, у него была привычка впиваться зубами в подушку и монотонно жевать ее до тех пор, пока не приходила усталость, а с ней и сон. Так он поступил и теперь и постепенно впал в состояние легкого оцепенения. Он успокоился и долго лежал неподвижно.

Через час снова вошла мать. Она наклонилась над ним и сказала:

— Ну как, теперь Пьер снова будет умницей? Накануне ты вел себя очень плохо и очень огорчил маму.

В другое время это средство действовало почти безотказно, и, произнеся эти слова, она не без тревоги ждала, то он примет их близко к сердцу и расплачется. Но он, казалось, не обратил на ее слова никакого внимания, и, когда она довольно строго спросила: «Ты же понимаешь, что вел себя нехорошо?» — он почти насмешливо скривил губы и остался совершенно равнодушен. Вскоре появился советник медицины.

— Его опять рвало? Нет? Прекрасно. А как прошла ночь? Что он ел на завтрак?

Когда он приподнял мальчика и повернул его лицом к окну, Пьер снова содрогнулся, как от боли, и закрыл глаза. Врач внимательно наблюдал за необычно сильным выражением отвращения и муки на детском лице.

— Он так же чувствителен и к звукам? — шепотом спросил он госпожу Верагут.

— Да, — тихо ответила она, — мы совсем перестали играть на рояле, иначе он просто выходит из себя.

Врач кивнул и наполовину задернул занавески. Затем он поднял мальчика, выслушал сердце и осторожно постучал молоточком по сухожилиям под коленными чашечками.

— Прекрасно, — ласково сказал он, — сейчас мы оставим тебя в покое, мой мальчик.

Он снова бережно уложил его в постель, взял его руку и с улыбкой кивнул ему.

— Могу я на минутку зайти к вам? — галантно спросил он и вошел вслед за госпожой Верагут в ее комнату.

— Ну-с, расскажите мне подробнее о вашем мальчике, — ободряюще сказал он. — Мне кажется, он очень нервный, и нам придется еще какое-то время хорошенько за ним поухаживать, и вам, и мне. О желудке не стоит беспокоиться. Ему обязательно надо кушать. Вкусные, питательные вещи: яйца, бульон, свежую сметану. Попробуйте дать ему яичный желток. Если он любит сладкое, взбейте его в чашке с сахаром. Что еще бросилось вам в глаза?

Встревоженная и в то же время успокоенная его ласковым, уверенным тоном, она начала рассказывать. Больше всего ее пугает безучастность Пьера, иногда кажется, что он совсем ее не любит. Ему все равно, просишь ли его о чем-нибудь или бранишь, он ко всему равнодушен. Она рассказала ему о книжке с картинками, и он кивнул головой.

— Не беспокойте его понапрасну, — сказал он, вставая. — Он болен и в данный момент не отвечает за свое поведение. Оставляйте его по возможности в покое! Если у него будет болеть голова, прикладывайте компрессы со льдом. А по вечерам возможно дольше держите его в теплой ванне — это усыпляет.

Он простился и не разрешил ей проводить себя по лестнице.

— Постарайтесь, чтобы он сегодня поел чего-нибудь! — сказал он, уходя.

Внизу он вошел в открытую дверь кухни и спросил слугу Верагута.

— Позовите Роберта! — велела кухарка служанке. — Он должен быть в мастерской.

— Не надо, — сказал советник медицины. — Я сам туда схожу. Нет, оставьте, я знаю дорогу.

Пошутив на прощание, он вышел из кухни, внезапно сделался серьезен и задумчив и медленно зашагал под каштанами к мастерской.

Госпожа Верагут еще раз обдумала каждое слово, сказанное доктором, и не могла прийти к какому-нибудь выводу. Судя по всему, он относился к недугу Пьера серьезнее, чем раньше, но, в сущности, не сказал ничего плохого и был так деловит и спокоен, что, по-видимому, серьезной опасности все же не было. Вероятно, все объясняется только слабостью и нервозностью, и нужно терпение и хороший уход.

Она пошла в гостиную и заперла рояль на ключ, чтобы Альберт по забывчивости случайно не начал играть. И стала думать, в какую комнату можно было бы перенести инструмент, если болезнь затянется.

Время от времени она ходила взглянуть на Пьера, осторожно открывала дверь и слушала, спит ли он, не стонет ли. Он лежал с открытыми глазами и безучастно смотрел перед собой, и она печально уходила. Она предпочла бы ухаживать за ним, терзаемым болью, чем видеть его таким замкнутым, угрюмым и равнодушным; ей казалось, его отделяет от нее странная призрачная пропасть, какое-то отвратительное и цепкое проклятие, с которым не могли справиться ее любовь и ее забота. Здесь притаился мерзкий, ненавистный враг, природы и злого умысла которого никто не знал и для борьбы с которым не было оружия. Может быть, это набирала силы какая-нибудь скарлатина или другая детская болезнь.

Какое-то время она печально сидела в своей комнате. На глаза ей попался букет таволги; она наклонилась над круглым столиком из красного дерева, поверхность которого тепло и мягко просвечивала сквозь белую ажурную скатерть, и, закрыв глаза, погрузила лицо в нежные ветвистые полевые цветы, вдыхая резкий, сладковатый аромат, в котором чувствовался таинственный горьковатый привкус.

Когда она, слегка одурманенная, снова выпрямилась и рассеянно обвела глазами цветы, стол и комнату, ее захлестнула волна горькой печали. Внезапно прозрев душой, она вдруг увидела ковер, столик для цветов чужим, отрешенным взглядом, увидела, как ковер сворачивают, картины упаковывают и грузят на повозку, которая увезет все эти вещи, не имеющие более ни родины, ни души, в новое, незнакомое, чужое место. Она увидела усадьбу опустевшей, с запертыми дверями и окнами, и почувствовала, как из садовых клумб глядят на нее одиночество и боль разлуки.

Это продолжалось всего несколько мгновений. Видение появилось и исчезло, как тихий, но настойчивый зов из мрака, как быстро промелькнувшая, фрагментарная картинка из будущего. Она все яснее сознавала то, что вызревало в темной глубине чувств: скоро ей с Альбертом и больным Пьером придется остаться без родины, муж бросит ее, и до конца жизни в душе ее останется тупая растерянность и холод стольких лет, прожитых без любви. Она будет жить для детей, но у нее уже никогда не будет собственной достойной жизни, которой она ждала некогда от Верагута и на которую втайне надеялась вплоть до вчерашнего и сегодняшнего дня. Теперь уже поздно. Эта мысль холодом сжимала ее сердце.

Но ее здоровая натура тут же возмутилась против этого. Ей предстояли тревожные, смутные дни, Пьер был болен, и каникулы Альберта подходили к концу. Нет, так нельзя, ни в коем случае, не хватало еще, чтобы и она размякла и стала прислушиваться к потусторонним голосам. Пусть сначала Пьер выздоровеет, Альберт уедет, а Верагут отправится в Индию, вот тогда и посмотрим, тогда будет вдосталь времени, чтобы жаловаться на судьбу и выплакать себе глаза. А пока в этом нет никакого смысла, она не имеет права, об этом и думать нечего.

Вазу с цветами она поставила за окно. Затем пошла в свою спальню, смочила носовой платок одеколоном и протерла себе лоб, поправила перед зеркалом строгую, гладкую прическу и спокойными шагами прошла на кухню, чтобы самой приготовить Пьеру поесть.

Чуть позже она вошла в комнату мальчика, усадила его на постели и, не обращая внимания на недовольные гримасы настойчиво и бережно стала кормить его с ложечки яичным желтком. Она вытерла ему губы, поцеловала в лоб, поправила постель и уговорила его быть умницей и поспать.

Когда Альберт вернулся с прогулки, она увела его с собой на веранду, где легкий летний ветерок с тихим потрескиванием шевелил тугие занавеси в белую и коричневую полоску.

— Опять приезжал врач, — сообщила она. — Он считает, что у Пьера не все в порядке с нервами и ему необходим полный покой. Мне жаль тебя, но играть на рояле пока нельзя. Я знаю, мой мальчик, для тебя это жертва. Может быть, будет лучше, если ты уедешь на несколько дней в горы или в Мюнхен? Погода сейчас отличная. Я думаю, папа тоже будет не против.

— Спасибо, мама, ты очень мила. Может быть, я и уеду на денек, но не больше. Ведь у тебя нет больше никого, кто был бы рядом, пока Пьер болен. И потом, мне пора уже взяться за уроки, я до сих пор еще ничего не сделал… Только бы Пьер скорее поправился!

— Хорошо, Альберт, ты молодец. Сейчас для меня и в самом деле трудное время, и я рада, что ты будешь рядом. Да и с папой ты снова стал находить общий язык, не так ли?

— Ах, да, с тех пор как он решился на это путешествие. Впрочем, я так мало его вижу, он пишет целый день. Знаешь, иногда мне жаль, что я часто вел себя с ним отвратительно, — он ведь тоже мучил меня, но в нем есть что-то, что мне нравится вопреки всему. Он ужасно односторонен и в музыке плохо разбирается, но все-таки он большой художник, у него есть цель в жизни. Вот это мне в нем и нравится. Его слава не дает ему ничего, да и деньги, в сущности, для него мало что значат; это не то, ради чего он работает.

Он наморщил лоб, подыскивая нужные слова. Но он не мог выразить свое вполне определенное чувство так, как ему хотелось. Мать с улыбкой погладила его по голове.

— Почитаем опять вечером по-французски? — ласково спросила она.

Он кивнул и тоже улыбнулся, и в этот момент ей показалось непостижимой глупостью то, что еще совсем недавно она могла желать для себя чего-то иного, чем жить ради своих сыновей.


ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ | Росхальде | ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ