home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Уже несколько дней состояние Пьера оставалось неизменным. Раз или два в день у него бывали судороги и приступы болей, остальное время он дремал в полузабытьи. Между тем на смену жаре пришли частые грозы, стало прохладнее, и под тонкими струйками дождя сад и мир утратили летний блеск и сочность.

Верагут наконец снова провел ночь в собственной постели и много часов проспал глубоким сном. Только теперь, одеваясь в комнате с открытыми окнами, он заметил, что на дворе потемнело и посвежело, — последние дни он жил точно в бреду. Он высунулся из окна и, слегка поеживаясь от холода, вдыхал сырой воздух дождливого утра. Пахло влажной землей и близостью осени, и он, привыкший воспринимать приметы времен года обостренным чутьем художника, с удивлением понял, что это лето промелькнуло для него незаметно, почти не оставив следа. Ему казалось, что он провел в комнате больного Пьера не дни и ночи, а месяцы.

Он набросил дождевик и пошел в дом. Там он узнал, что мальчик проснулся рано, но вот уже час, как уснул снова, поэтому Верагут позавтракал вместе с Альбертом. Старший сын принимал болезнь Пьера близко к сердцу и страдал, стараясь, чтобы этого не заметили другие, от душной больничной атмосферы и угнетенного настроения в доме.

Когда Альберт ушел, чтобы засесть в своей комнате за школьные задания, Верагут пошел к Пьеру, который еще спал, и занял свое место у его постели. В эти дни у него иногда появлялось желание, чтобы все это кончилось скорее, хотя бы ради ребенка, который давно уже не говорил ни слова и выглядел таким усталым и постаревшим, как будто и сам знал, что ему уже ничем не поможешь. И все же Верагут не хотел пропустить ни одного часа и с ревнивой настойчивостью оберегал свое место у постели больного. Ах, как часто когда-то приходил к нему Пьер и находил его усталым или равнодушным, погруженным в работу или занятым своими заботами, как часто он рассеянно и безучастно держал эту маленькую худую ручонку в своей руке и почти не слушал, что он говорит. И вот теперь каждое его слово стало драгоценным! Тут уж ничего не исправишь. Но сейчас, когда бедный малыш лежит в муках и в одиночку своим незащищенным детским сердцем противостоит смерти, сейчас, когда ему суждено за несколько дней изведать все оцепенение, всю боль и страшное отчаяние, которыми стращают и гнетут человеческое сердце болезнь, слабость, старость и приближение смерти, — сейчас он не хотел оставить его ни на минуту. Он не хотел этого, потому что боялся не быть на месте, когда наступит момент и мальчик спросит о нем, когда он мог бы оказать ему маленькую услугу, выказать немного любви.

И надо же: именно в это утро он был вознагражден. В это утро Пьер открыл глаза, улыбнулся ему и произнес слабым, нежным голосом:

— Папа!

У художника бурно забилось сердце, когда он снова услышал этот голос, который звал его, обращался к нему и который стал таким тоненьким и слабым. Он так долго слышал, как этот голос издает только стоны или лепечет что-то в мучительном беспамятстве, что испуганно вздрогнул от радости.

— Пьер, дорогой мой!

Он ласково склонился над ним и поцеловал улыбающиеся губы. Пьер выглядел свежее и веселее, чем он надеялся увидеть его когда-либо, глаза смотрели ясно и осознанно, глубокая морщина между бровями почти исчезла.

— Ангел мой, тебе лучше?

Мальчик улыбнулся и посмотрел на него, как бы удивляясь вопросу. Отец протянул ему руку, и он вложил в нее свою ручонку, которая и прежде-то не была такой уж сильной, а теперь казалась совсем маленькой, бледной и усталой.

— Сейчас ты позавтракаешь, а потом я буду рассказывать тебе истории.

— О да, о господине шпорнике и бабочках, — сказал Пьер, и его отцу снова показалось чудом, что мальчик разговаривает, улыбается и опять принадлежит ему.

Он принес ему завтрак, Пьер охотно ел и позволил уговорить себя съесть и второе яйцо. Затем он потребовал свою любимую книжку с картинками. Отец осторожно подвинул в сторону одну из портьер, в комнату проник тусклый свет дождливого дня. Пьер попытался сесть и начал разглядывать картинки. Казалось, это не причиняет ему боли, он внимательно рассмотрел много картинок, приветствуя их короткими радостными возгласами. Но скоро сидение в постели утомило его, и глаза снова начали побаливать. Он дал себя уложить и попросил папу прочитать ему несколько стишков, прежде всего стишок об Арбузе, который приполз к аптекарю Корешкову:

Скорей, аптекарь Корешков,

Готовь свои настойки!

Я нынче что-то нездоров,

Не доползу до койки!

Верагут старался изо всех сил, читал задорно и лукаво, и Пьер благодарно улыбался. И все-таки стихи уже утратили прежнюю силу, казалось, Пьер стал старше на много лет с тех пор, как слышал их в последний раз. Картинки и стихи напомнили ему о многих светлых и радостных днях, но былая радость и озорное веселье больше не возвращались, и мальчик недоуменно оглядывался на свое собственное детство, которое еще несколько дней, несколько недель назад было реальностью, оглядывался с тоской и печалью взрослого человека. Он больше не был ребенком. Он был больным, от которого реальный мир уже отдалился и прозревшая душа которого везде и всюду испуганно чуяла приближение смерти.

И все же после стольких дней ужасных страданий это утро было полно света и счастья. Пьер вел себя тихо и благодарно, а Верагут снова и снова против воли предавался робкой надежде. В конце концов, может же так случиться, что мальчик останется жив! Тогда он будет принадлежать только ему, ему одному!

Приехал врач и долго пробыл у постели Пьера, не мучая его вопросами и исследованиями. Только теперь появилась и госпожа Адель, которая этой ночью сменила сиделку. Нежданное улучшение поразило ее, она, словно одержимая, так крепко сжимала руки Пьера, что ему было больно, и не пыталась скрыть слез избавления, катившихся по ее щекам. Альберту тоже разрешили зайти ненадолго в комнату больного.

— Это похоже на чудо, — сказал Верагут доктору, — Вас это не удивило?

Врач улыбнулся и ласково кивнул головой. Он не возражал, но не проявлял и чрезмерной радости. И тотчас же художником снова овладело недоверие. Он наблюдал за каждым жестом врача и видел, что хотя лицо его и улыбалось, но в глазах по-прежнему было холодное внимание и сдержанная тревога. Затем он через приоткрытую дверь подслушал разговор врача с сиделкой, и, хотя не мог разобрать ни слова, ему показалось, что строгий, в меру серьезный шепот говорит только об опасности и ни о чем больше.

В последнюю минуту, уже проводив врача к экипажу, он спросил:

— Вы не придаете большого значения этому улучшению?

Некрасивое, сдержанное лицо повернулось к нему.

— Радуйтесь, что бедному мальчику выпало несколько спокойных часов. Будем надеяться, что это продлится достаточно долго.

В его умных глазах нельзя было прочесть и намека на надежду.

Не теряя ни мгновения, Верагут поспешно вернулся в комнату больного. Как раз в это время мать рассказывала сказку о Спящей Красавице, он присел рядом и стал смотреть, как лицо мальчика реагирует на каждый поворот сюжета.

— Рассказать тебе еще что-нибудь? — спросила госпожа Адель.

— Нет, — сказал он немного усталым голосом, — потом.

Она вышла посмотреть, что делается на кухне, и отец взял Пьера за руку. Оба молчали, но время от времени Пьер со слабой улыбкой поднимал глаза, словно радуясь, что папа с ним.

— Я вижу, тебе гораздо лучше, — ласково сказал Верагут.

Пьер слегка покраснел, его пальчики, играя, задвигались в руке отца.

— Ты меня любишь, папа, не правда ли?

— Разумеется, сокровище мое. Ты мой милый мальчик, и, когда ты поправишься, мы все время будем вместе.

— Да, папа… Однажды я был в саду, и я был там совсем один, и никто из вас меня не любил. Но вы должны меня любить и должны помочь мне, когда снова станет больно. О, мне было так больно!

Он лежал с полузакрытыми глазами и говорил так тихо, что Верагуту пришлось низко нагнуться к нему, чтобы разобрать его слова.

— Вы должны мне помочь. Я буду хорошо себя вести, всегда, только не надо меня бранить! Вы не будете больше меня бранить, ведь правда? Скажи об этом и Альберту.

Его веки затрепетали и открылись, но взгляд был мутный, зрачки сильно расширились.

— Спи, малыш, спи! Ты устал. Спи, спи, спи.

Верагут осторожно закрыл ему глаза и стал, как когда-то в младенчестве Пьера, убаюкивать его. И мальчик как будто задремал.

Через час пришла сиделка, чтобы сменить Верагута, которого ждали к столу. Он пошел в столовую, молча, с рассеянным видом ел свой суп и почти не слышал, о чем говорили рядом с ним. В ушах его все еще сладостно и печально звучал испуганный и нежный шепот ребенка. Ах, сколько раз он мог вот так говорить с Пьером, ощущать наивное доверие его беззаботной любви, но не делал этого!

Он машинально потянулся к графину с водой, и в это время из комнаты Пьера донесся громкий, пронзительно-резкий крик, разом вырвавший Верагута из его скорбной задумчивости. Все вскочили с побледневшими лицами, графин опрокинулся, покатился по столу и со звоном упал на пол.

Одним прыжком Верагут выскочил из дверей и очутился в комнате больного.

— Пузырь со льдом! — крикнула сиделка.

Он ничего не слышал. Ничего, кроме ужасного, отчаянного крика, который засел в его сознании, как нож в ране. Он бросился к постели.

Пьер лежал весь побелевший, с мучительно перекосившимся ртом, его исхудавшее тельце корчилось в жестоких судорогах, в выпученных глазах застыл безумный ужас. И вдруг он опять закричал, еще громче и пронзительнее, изогнулся так, что задрожала кровать, расслабился и снова изогнулся, боль вытягивала и сгибала его, точно прутик, попавший в руки рассерженного ребенка.

Все стояли испуганные и беспомощные, пока распоряжения сиделки не водворили порядок. Верагут встал на колени перед кроватью и пытался помешать Пьеру ушибиться во время судорог. Но мальчик все же до крови поранил правую руку о металлический край кровати. Затем он обмяк, повернулся на живот, молча вцепился зубами в подушку и начал ритмично вскидывать левую ногу. Он поднимал ножку, со стуком ронял ее на кровать, немного отдыхал и снова повторял то же движение десять, двадцать раз, и так без конца.

Женщины готовили компрессы, Альберта отослали из комнаты. Верагут все еще стоял на коленях и смотрел, как со зловещей ритмичностью под одеялом поднималась, вытягивалась и снова падала нога. Это лежал его ребенок, чья улыбка еще несколько часов назад была как луч света, чей умоляющий нежный лепет только что глубоко тронул и очаровал его сердце. Теперь от него осталось только механически вздрагивающее тело, жалкий, беспомощный комок боли и страдания.

— Мы с тобой, Пьер, — в отчаянии воскликнул он, — малыш, мы здесь и хотим тебе помочь!

Но уже не было больше пути от его губ к душе ребенка, и все заклинания, утешения и бессмысленно-нежный шепот не проникали больше в ужасное одиночество умирающего. Он был далеко отсюда, в другом мире, он странствовал, обуреваемый жаждой, по адской долине смерти и страдания и, быть может, в этот самый миг звал того, кто стоял возле него на коленях и с радостью взял бы на себя все пытки, только бы помочь своему ребенку.

Все понимали, что это конец. После того первого, испугавшего их крика, полного страшной, звериной муки, на пороге каждой двери и в каждом окне дома стояла смерть. Никто не говорил о ней, но все ее узнавали, даже Альберт, даже служанки внизу, даже собака, которая беспокойно бегала под дождем по гравийной площадке и время от времени испуганно взвизгивала. И хотя все старались что-то сделать, кипятили воду, прикладывали компрессы и усердно суетились, но это уже не было борьбой, во всем этом не было больше надежды.

Пьер не приходил больше в сознание. Он дрожал всем телом, будто от холода, иногда слабо и невнятно вскрикивал и после каждого перерыва, вызванного изнеможением, снова начинал вскидывать и опускать ногу — равномерно, точно под действием часового механизма.

Так прошли день, вечер и, наконец, ночь, и, когда на рассвете маленький боец истощил свои силы и сдался на милость победителя, родители только безмолвно посмотрели через кроватку друг другу в измученные бессонной ночью лица. Иоганн Верагут приложил руку к сердцу мальчика и не ощутил его биения. И он не снимал руки с худенькой груди Пьера, пока она не остыла и не закоченела.

Затем он мягко провел ладонью по сложенным рукам госпожи Адель и сказал:

— Кончено.

И пока он выводил жену из комнаты, поддерживая ее и слушая ее хриплые рыдания, пока передавал ее на руки служанке и потом прислушивался у дверей Альберта, спит ли он, пока возвращался к Пьеру и получше укладывал покойника в постели, его не оставляло чувство, что половина его жизни умерла в нем и успокоилась.

Спокойно сделал он самое необходимое, поручил наконец умершего сиделке и забылся коротким, глубоким сном. Когда в окна его комнаты проник яркий дневной свет, он проснулся, сейчас же встал и занялся последней работой, которую собирался еще выполнить в Росхальде. Он прошел в комнату Пьера и отдернул все занавески; прохладный осенний день осветил маленькое белое лицо и застывшие ручки его любимца. Затем он сел у постели, разложил картон и в последний раз запечатлел черты, которые так часто изучал, которые знал и любил в нем с нежного младенческого возраста и которые, несмотря на то что смерть отметила их печатью зрелости и простоты, все еще сохраняли выражение муки и недоумения.


ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ | Росхальде | ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ