home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 1

– И занесла же меня к вам нелегкая, Сан Саныч, – привычно ворча, Никита вошел в бунгало, на ходу сбрасывая с плеч полиэтиленовую накидку. На джунгли сплошной стеной низвергался тропический ливень.

Старый доктор ничего не ответил – возился с пациентом. Маленький тщедушный негр – кожа да кости, да цветастая набедренная повязка – сидел на табурете и стоически переносил операцию без наркоза на своем плече.

Никита бросил взгляд на стол. Там, в лотке, лежали окровавленные корнцанг, скальпель и сплющенная пуля. Сан Саныч как раз заканчивал операцию, зашивая рану обыкновенной суровой ниткой.

– Вот и все, – удовлетворенно сказал он, обильно присыпал шов стрептоцидом, и наклеил сверху суконную нашлепку. Бинтов в единственном на всю Центральную Африку российском отделении Красного Креста отродясь не было. Как и антибиотиков, и антисептиков. Как и всех других лекарств, кроме аспирина, анальгина, стрептоцида и йода. Впрочем, месяц назад не было и этого.

Негр никак не отреагировал. Сидел, безучастно уставившись куда-то в угол, и по его остановившемуся мутному взгляду легко угадывалось, что он вот-вот свалится с табурета на пол. Сан Саныч открыл пузырек с раствором аммиака, поводил им у носа пациента. Негр дернулся, отчаянно замотал головой, замахал здоровой рукой. Попытался вскочить с табурета, но Сан Саныч его удержал.

– Кто этот пигмей? – спросил Никита. – Партизан?

Старый доктор только покачал головой.

– Неужели из правительственных войск? – не поверил Никита. – С каких это пор там в одних набедренных повязках щеголяют?

– Почему если раненый, то обязательно вояка? – возмутился Сан Саныч. – Обыкновенный мирный житель из местного племени. Шальная пуля…

Он наклонился к пигмею и что-то спросил его на местном наречии. Негр защебетал в ответ, отрицательно мотая головой. Тогда Сан Саныч протянул ему конволюту аспирина и принялся втолковывать, что с ней надо делать. Негр внимательно слушал и кивал.

Никита подошел поближе и известным международным жестом потер в воздухе пальцами перед лицом пациента.

– Money-money? – встрял он в объяснения Сан Саныча.

– Отстаньте от него, Никита! – возмутился доктор. – Какие деньги? Мы – российский Красный Крест! А потом, он не из поселка, а из джунглей. Не понимает он, что вы хотите.

– Thank you, sir, – неожиданно проговорил пигмей, настороженно заглядывая в глаза Никиты.

Никита расхохотался.

– А вы говорите, не понимает! Хватит вам «за спасибо» лечить, а то сами скоро ноги протянете. Учитесь у американцев, они за такую операцию три шкуры с пациента сдирают. Ваш точно бы без набедренной повязки в джунгли вернулся.

Метрах в ста от бунгало Сяна-Сяна, как называли в поселке Сан Саныча местные жители, находился палаточный госпиталь американского Красного Креста.

В отличие от российского Красного Креста, чье отделение существовало здесь еще со времен Советского Союза, американцы развернули свой госпиталь два месяца назад в связи с эпидемией «тофити» – новым, неизвестным доселе заболеванием, вспышка которого неожиданно разразилась в Центральной Африке и унесла уже около двухсот жизней. После охватившего Соединенные Штаты СПИДа американское здравоохранение тщательно отслеживало вспышки как известных, так и неизвестных болезней по всему земному шару и реагировало мгновенно, направляя в эпицентр эпидемий исследовательские группы. Так было несколько лет назад с эпидемией лихорадки Эбола, так было и сейчас с «тофити». Рациональные до мозга костей американские медики были согласны бесплатно лечить зараженных «тофити», поскольку одновременно проводили на них исследования по созданию антивирусной вакцины. Всех же остальных пациентов, страдающих другими заболеваниями, они обслуживали исключительно за деньги. И немалые.

– Стыдитесь, Никита! – перешел на менторский тон Сан Саныч. – У американцев какое оборудование, какие препараты! А вы мне что доставили с новой родины? Аспирин да анальгин с просроченными датами использования? И это – впервые за десять лет!

– Я же вам говорил, что остальные лекарства находятся на складе в консульстве, – отводя взгляд, пробормотал Никита. – Скоро их доставят…

– Месяц уже прошел, как вы здесь, – и где они? – досадливо махнул рукой Сан Саныч. – Знаю я вашего консула как облупленного! Все на сторону пойдет.

– Привезет, никуда не денется… – неуверенно пообещал Никита.

Он уже и сам сомневался, что сопровождаемые им из России медикаменты попадут по прямому назначению. Небольшую часть он привез сразу, а основной груз консул уговорил оставить пока на складе, аргументируя свое предложение плохими дорогами, отсутствием у него транспорта и военным положением в стране, когда такой груз могут конфисковать как правительственные войска, так и мятежники. Насчет дорог и транспорта консул оказался прав – двенадцать часов старый, разбитый «Лендровер» вице-консула, буксуя, натужно ревя, то и дело застревая в грязи размытой тропическими ливнями грунтовой дороги, добирался к месту назначения. А вот в отношении возможной конфискации груза консул врал безбожно. Военные патрули противоборствующих сторон, увидев документы Красного Креста, беспрепятственно пропускали груз, даже не досматривая его на предмет провоза оружия. Наивные люди, дети джунглей.

Похоже, и война для них была чем-то вроде развлечения.

– Как Же, привезет, – продолжал бурчать Сан Саныч. – От него дождешься… Он ведь из новых, как вы. Ничего, кроме денег, для него не существует. Все продаст.

В это время пигмей тихонько встал с табурета и быстренько вышмыгнул из бунгало.

– Стой! – закричал ему в спину Сан Саныч. – Куда?!

– Да пусть идет, – махнул рукой Никита. – Когда вы, наконец, поймете, что как платят, так и лечить надо.

– Что значит – пусть идет? – сурово нахмурил брови старый доктор. – Я его просил, чтобы ливень переждал. Теперь его через пару дней соплеменники на носилках с гнойной раной принесут. Хорошо, если не гангренозной… А потом, что значит – не платят?

Едите вы здесь за чей счет? От вашего нового правительства я за десять лет и гроша ломаного не получил.

– Натуральный обмен… – хмыкнул Никита. – Вы их лечите, они вас кормят. Почти как при коммунизме.

– Много вы знаете про коммунизм! – сварливо огрызнулся Сан Саныч.

– Да уж побольше вашего, – не остался в долгу Никита. – Вас почти сорок лет в стране не было, а я при так называемом развитом социализме пожил.

– Это вы-то пожили?! Что вы вообще в то время видели и понимали? – оседлал своего любимого конька старый доктор. – Наверное, еще школу не закончили, когда власть в стране поменялась!

Сан Саныч не совсем угадал. Был тогда Никита студентом, но знать об этом доктору не следовало – какое такое студенчество, когда по документам Никита проходил рядовым санитаром? Ну, может, не совсем рядовым – обыкновенному санитару так просто не доверят сопровождать медицинский груз, а затем еще три месяца стажироваться в российском отделении Красного Креста в Центральной Африке. Но на этот случай у Никиты была хорошая «легенда» – секретарша в Московском отделении, якобы по большой взаимной любви состряпавшая ему денежную командировочку в Африку. Для большей убедительности от нее раз в три-четыре дня приходили любвеобильные письма, которые Никита «по рассеянности» оставлял то здесь, то там. Кстати, письма приходили с завидной оперативностью – через три дня после отправки из Москвы. Как это может происходить в африканской стране, где идет гражданская война, международный аэропорт закрыт на карантин, а добираться по джунглям до бунгало Сан Саныча даже на машине не меньше двенадцати часов, Никита не понимал.

Тем более что в России, где пока не было ни гражданской войны, ни карантина, письмо из Москвы в Подмосковье шло как минимум неделю. Но здесь было так. Сан Саныч из природной деликатности «забытую по рассеянности» чужую корреспонденцию никогда не читал, но не только на него была рассчитана эта уловка. Однако, чем дальше, тем больше Никита убеждался, что его особа здесь никого не интересует – а тем более «забытые» где ни попадя письма. Кажется, из его миссии в эпицентр эпидемии «тофити» выходил сплошной пшик.

Напрасно Никита завел со стариком разговор на политические темы. Сан Саныча хлебом не корми, а дай поговорить о том, как раньше было хорошо, а сейчас – плохо. Знал он о переменах в России только понаслышке, но на все имел собственное мнение.

Почти сорок лет он безвыездно провел в Африке, колеся по всему континенту под флагом Красного Креста, и о состоянии в родной стране судил только по газетам да все ухудшающимся поставкам медицинского оборудования и препаратов. «Невъездным» в Советский Союз сделали его не политические взгляды, а экзотическая неизлечимая экзема, подхваченная где-то в Алжире еще в шестидесятые годы. Когда же лет через пятнадцать выяснилось, что заразиться от него экземой практически невозможно, он уже и сам не захотел уезжать. Родных у него в Союзе не осталось, к тому же за это время он превратился в настоящего трудоголика, ни дня не мыслящего себя без медицинской практики. Да и в Москве не настаивали на замене: богатейший опыт работы в Африке, помноженный на не поддающуюся сомнению лояльность сделали его незаменимым специалистом. Когда же в Африке из-за отсутствия субсидий одно за другим стали закрываться отделения Красного Креста Советского Союза и все сотрудники покинули континент, Александр Александрович Малахов остался. Остался здесь, на месте своего последнего назначения – то ли доктором, то ли знахарем, то ли колдуном. Наверное, и тем, и другим, и третьим, поскольку нужда заставила лечить людей как традиционными, так и народными методами. Пару раз с медикаментами ему помогла католическая миссия, один раз что-то перепало от Армии спасения, кое-что иногда поступало из международного центра Красного Креста. Однако все это были крохи. В основном приходилось пользовать больных местными травами, настойками, иглоукалыванием, несложными хирургическими операциями. Поэтому в своих политических воззрениях старый жилистый доктор основывался на наивных постулатах: если при Советском Союзе он мог помочь больному, а сейчас, когда все зарубежные филиалы бывшей сверхдержавы перешли под юрисдикцию России, нет – значит, Россия с ее политикой не государство, а дерьмо.

Во всевозможных с этим словом сочетаниях. И костерил старый доктор «новую родину» и в хвост и в гриву.

Никита слушал его вполуха – за месяц пребывания в джунглях он выучил все сентенции Сан Саныча чуть ли не назубок. Надоели они ему хуже горькой редьки, однако виду не показывал. Как и положено санитару, молча убрал стол, вымыл инструменты, уложил в стерилизатор и поставил его на бензиновую горелку.

– Полноте, Сан Саныч! – наконец с укоризной сказал он. – Я, наверное, в пятый раз слышу, как вы самоотверженно и бескорыстно трудились в Сомали во время засухи. Только времена-то переменились, и за просто так сейчас никто ничего не делает.

Он вынул из заднего кармана шорт плоскую бутылку виски и поставил на стол.

– И вот тому лишнее доказательство. – Никита с хитрой улыбкой подмигнул доктору.

Сан Саныч разулыбался – как и любой практикующий врач, он был не против пропустить рюмку-другую. Так сказать, для профилактики.

– Опять у американцев уколами подрабатывали? – спросил он.

– Само собой. Что умею, то продаю. Умею уколы делать – так почему это умение не продать? Тем более что у американцев рук не хватает. Вы-то больных «тофити» не лечите…

– Занесете мне еще эту заразу… – сокрушенно покачал головой Сан Саныч, однако в его взгляде не было и тени тревоги.

– Никак нет, – бодро парировал Никита, освобождая плод манго от косточки и нарезая мякоть в чистый поддон. – Главврач госпиталя доктор Брезенталь утверждает, что радикальнее средства, чем алкоголь, от «тофити» не существует. Ни один из алкоголиков в поселке не заразился.

Доктор поставил на стол две мензурки, придвинул поближе плетеные кресла, и они сели. Никита свернул с бутылки пробку, налил в мензурки на два пальца. Сан Саныч потянулся было к мензурке, но неожиданно хмыкнул, отвернулся, взял с манипуляционного столика иглу от шприца и протянул Никите.

– Что, опять?! – возмутился Никита. – Где?

– Левая рука. Возле локтя.

Никита посмотрел. У локтя на руке виднелась небольшая, чуть больше сантиметра, покрасневшая припухлость – древесная пиявка почти полностью успела внедриться под кожу, и наружу торчал лишь кончик плоского зеленовато-коричневого хвостика.

– Осторожнее извлекайте, – посоветовал доктор. – Не спешите. Если хвостик оборвется, мне придется скальпелем орудовать. Что-то очень уж большая…

– Да знаю я! – огрызнулся Никита. – Ученый…

Все тело в шрамах… – Он примерился, проткнул хвостик паразита иглой и начал потихоньку вытягивать его из-под кожи. – И почему вас пиявки не кусают?

– Это не пиявка, а нематода, – ушел от прямого ответа Сан Саныч. – Вы пьете мой отвар?

– Пью… А толку? Сами видите…

– Отвар не от нематод, а от их личинок, если нематоды оставят в вас яйца. Или вы хотите заболеть бледной немочью?

– Африка… – распаляясь, раздраженно бурчал Никита. – Экзотика… Жара пополам с проливными дождями… Духота, полчища насекомых, змей, крыс…

Романтика!.. У меня такое впечатление, что все исследователи Африки.., начиная с Ливингстона.., были либо сумасшедшими.., либо у себя дома.., в Европе, Америке или где там еще.., с детства жили в трущобах, где тоже насекомые, крысы и змеи кишмя кишели…

Иначе откуда такие восторги.., охи-ахи.., по Африке?.. Признайтесь, доктор, вы тоже в подвале родились с крысами, клопами и вшами? А?.. Вот!

Никита наконец извлек нематоду из-под кожи и торжественно протянул иглу доктору. Сан Саныч нацепил на нос очки, внимательно рассмотрел паразита.

– Молодец! – похвалил он Никиту. – Научились вытаскивать целиком. Кстати, Ливингстон тоже был врачом, и именно он является первооткрывателем Центральной Африки.

– Лучше бы он ее закрыл. Вместе с нематодами.

Никита окунул кончик платка в мензурку с виски, протер ранку, а затем замазал ее клеем БФ.

– Все. – Он поднял мензурку. – Как это там говорится: не пьем, а лечимся?

– Нет, – покачал головой Сан Саныч. – Поехали.

И по-русски, одним махом, опрокинул в себя виски. Иных тостов, кроме «гагаринского», он не признавал. Похоже, этот тост был тем единственным светлым пятном, которое еще признавали в мире за заплеванным, затоптанным всеми и вся социализмом. А для старого доктора это было все, что осталось от его родины.

Никита тоже выпил, зажевал долькой манго.

– Кто-то идет, – вдруг сказал доктор.

Сквозь беспрерывную канонаду тропического ливня по крыше бунгало Никита ничего не смог разобрать, но Сан Санычу верить стоило. Научился он у местных жителей дифференцировать звуки, причем до такой степени, что даже угадывал шаги знакомых людей.

– Кто? – спросил Никита. – Новый пациент?

Несколько мгновений Сан Саныч молчал, затем ухмыльнулся.

– Нет. Ваш «закадычный» друг. Стэцько.

– Ox… – застонал Никита и схватился за голову.

Стэцько Мушенко был его головной болью. По убеждениям – ярый украинский националист, по призванию – вечный рейнджер. Коренастый, мрачный мужик лет сорока, с одутловатым лицом, вислыми усами запорожского казака, большим пористым носом и маленькими глазками, в которых навсегда застыли недоверчивость и подозрительность. Во всех бедах мира туповатый рейнджер винил исключительно Москву и поэтому, где только было можно, пресекал «гегемонистические» поползновения «москалей» с автоматом в руках. Три года он провоевал в Чечне против российских войск, а затем, непонятно почему, завербовался в Центральную Африку. Никак иначе и здесь отстаивал «нэзалэжнисть» нэньки Украины от России. Языков, кроме своего родного, украинского, он не признавал, да, похоже, по природным данным и не был способен к обучению. Поэтому служить в Африке ему было туго. В бунгало Сан Саныча он приходил где-то раз в неделю, но тянула его сюда отнюдь не тоска по родине или возможность переброситься с братьями-славянами парой фраз, а нечто совсем иное. Сам вид российских медиков доставлял ему садистское удовольствие, подпитывая огонь затухающей в Африке ненависти к «москалям». Этакий запущенный клинический случай сверхобостренной националистической паранойи.

К Сан Санычу Стэцько относился более-менее снисходительно: время изрядно потрудилось над старым врачом – морщины, потемневшая, задубевшая в тропиках кожа, курчавые седые волосы делали его похожим на аборигена. А вот Никиту, на круглом лице которого будто стояла печать чистокровного «русака»: голубые глаза, русые волосы, нос картошкой, – Стэцько ненавидел лютой ненавистью. Не помогла и придуманная Никитой на ходу «сказка», что его мать была чистокровной украинкой. Эта «новость», наоборот, подлила масла в огонь. «Эч, москали, як наших дивчат паскудять!» – заключил Стэцько и впредь Никиту иначе как «шпыгун» или «пэрэвэртэнь» не называл.

Приходил Стэцько обычно во время тропического дождя, лившего, словно по расписанию, с двенадцати до двух часов дня, приносил с собой литровую бутылку технического спирта, практически сам ее выпивал, изредка – наверное, для куража – наливая российским медикам, а уходил, как только дождь прекращался. Разговор между тремя славянами получался тягомотный, пустой и тоскливый. Трудно разговаривать с человеком, который видит в тебе прежде всего мишень.

Когда Никита поинтересовался у Сан Саныча, почему Стэцько приходит только в дождь, он услышал любопытную информацию, в которую вначале не поверил. Оказывается, военные действия здесь велись строго по графику: с восьми утра до двенадцати, а затем – с двух до пяти вечера. Так сказать, с перерывом «на обед» на время ливня. При этом график соблюдался строго и неукоснительно, будто рабочее время на предприятии. Ни капли не веря этому, Никита изволил пошутить: «А как профсоюз смотрит на штрейкбрехеров?» – на что Сан Саныч Малахов лишь пожал плечами. Однако со временем Никита убедился в правдивости слов доктора. Действительно, эхо автоматных очередей раздавалось только в указанные часы. «Та-та-та-та!» – дятлом стучал автомат правительственных войск. «Та-та!» – отвечал ему автомат мятежников. И сразу было понятно, у кого патронов больше. Видимо, и платили за «работу» строго по часам, потому что Стэцько неукоснительно соблюдал воинскую дисциплину и никогда не позволял себе задерживаться после окончания «обеденного перерыва». Оно и к лучшему – даже двух часов его пребывания в российском отделении Красного Креста хватало, чтобы в бунгало до самого вечера царила тягостная атмосфера.

Никита непроизвольно бросил взгляд на часы и удивился.

– Однако наш «приятель» сегодня не пунктуален, – кисло усмехнулся он. – Без двадцати два. Может, что-то случилось?

Сан Саныч равнодушно пожал плечами. Долгая врачебная практика приучила его относиться ко всем людям как к потенциальным больным. Всех он жалел и привечал. К тому же жизнь в Африке сделала из него многопрофильного специалиста: поневоле приходилось быть и стоматологом, и окулистом, и хирургом, и дерматологом, и акушером… Единственной врачебной профессией, которой он здесь не овладел, была, пожалуй, специальность психотерапевта. А Стэцько Мушенко нуждался именно в таком специалисте, почему и не вызывал у Сан Саныча естественного для врача сострадания. Впрочем, может, еще и потому, что случай был запущенный и безнадежный.

Мушенко появился в проеме двери, как маньяк в фильмах ужасов. Без обычной плащевой накидки, в насквозь мокром камуфлированном комбинезоне он стоял, раскорячившись, вцепившись руками в притолоку, и, покачиваясь, обводил комнату мутным диким взглядом. На шее болтался югославский автомат «застава», из надколенного кармана торчала открытая бутылка спирта. Очевидно, не первая, потому что обычно, оприходовав в бунгало свой литр, Стэцько выглядел вполне сносно. Сейчас же Стэцько был пьян «в дым».

– Здравствуй, Стэцько, – ровным голосом сказал Сан Саныч. – Что стал в дверях? Проходи.

Он протянул руку и пододвинул к столу третье плетеное кресло.

Никита только кивнул. Чтоб не накалять обстановку лишними словами.

Мушенко еще немного покачался, затем с натугой выдавил из себя:

– Сыдытэ, гады… Москали…

Он наконец оторвал руки от притолоки, грузно прошел к столу и упал в кресло.

– Сыдытэ… А там людэй вбывають! – с надрывом выкрикнул он, выхватил из надколенного кармана бутылку и отхлебнул.

– У тебя друг погиб? – спросил Сан Саныч.

– Братку мого вбылы… Ридного! – сорвался на крик Стэцько, обводя российских медиков сумасшедшими глазами, будто именно Сан Саныч с Никитой были повинны в смерти его брата.

– Что поделаешь, война… – сочувственно вздохнул Сан Саныч.

– Яка там вийна?! – ошалел было Стэцько, но вдруг сник, повесил голову. – У ридному сели вбылы… Седни лыста з дому одэржав… – Он достал из кармана мокрый конверт, тупо посмотрел на него и снова спрятал. – Пыячилы воны з сусидою.., тэ, нэ тэ… Щось миж собою нэ подилылы… Ну и сусида братку мого.., зарубав. Сокырою [1]

Он поднял глаза и увидел на столе две пустые мензурки. Нетвердой рукой плеснул в них спирт, ожег медиков яростным взглядом и сипло приказал:

– А ну, пыйте, москали, за упокой души мого брата! Ну?!

Губы Сан Саныча чуть дрогнули в беззвучном шепоте, и он спокойно, не торопясь, выпил. Умел пить старый доктор чистый спирт.

Никите показалось, что по губам он угадал короткое напутствие Сан Саныча брату Стэцька, однако сам экспериментировать не стал. Противно было ощущать себя униженным, но из роли обыкновенного санитара выходить не стоило. Пока, по крайней мере.

– Земля ему пухом… – пробормотал он и тоже выпил. Спирт мгновенно высушил горло, Никита заперхал, закашлялся; давясь, проглотил дольку манго.

По мрачному лицу Стэцька скользнуло нечто вроде сурового удовлетворения. Он приложился к горлышку бутылки, запрокинул голову и всосал в себя остатки спирта подобно Мальстрему. С гулом в луженой глотке и «водоворотом» в бутылке. Пару секунд Стэцько сидел неподвижно, затем издал нечто вроде сиплого рыка, метнул пустую бутылку в стену, вскочил как ошпаренный, подбежал к открытой двери – и стал палить из автомата в небо.

Когда патроны в рожке закончились, он обернулся и, потрясая автоматом, прорычал:

– Оцэ б и вас так, москалив… Усих разом…

И выскочил вон.

И буквально сразу дождь в джунглях прекратился.

Будто кто пробку в небесах заткнул.

Никита прокашлялся, положил в рот еще одну дольку манго.

– Похоже, до конца командировки мне не дожить… – раздумчиво проговорил он, ощущая, как пьяная дурь спирта затуманивает сознание.

– М-да, – то ли согласился, то ли просто отпустил междометие Сан Саныч. – И чего вы все так в Африку рветесь? Дома бы со своими проблемами вначале разобрались…

– Кто – вы?

– Что значит, кто? – вскинул брови доктор. – Вы, Стэцько. Как я понимаю, дома у вас сейчас нечто вроде мясорубки, а вы еще и сюда свои проблемы тащите…

– Насчет мясорубки это, конечно, сильно сказано, – хмыкнул Никита, – но и со здешней войной не сравнить. Каковы, например, здесь военные потери за два месяца? Отвечаю – по данным ООН, двадцать шесть человек с обеих противоборствующих сторон.

Из них – семнадцать раненых. Так что здесь рай по сравнению с криминальной стрельбой в России. Ну разве что за эти два месяца двести человек от эпидемии «тофити» скончалось, так это уже по другой статье проходит.

– Знаете, что, Никита, я вам на это отвечу? Покушайте хорошенько, – неожиданно посоветовал Сан Саныч, выкладывая на стол лепешки и вяленое мясо. – А то смотрю, охмелели вроде, чушь нести начинаете.

– Может, и охмелел, – согласился Никита, отламывая кусок лепешки и следуя совету доктора. Однако его все же понесло:

– Но вы меня со Стэцьком в один общий дом не сажайте. Разные у нас дома – Россия и Украина. Знаете, что он первым делом сделает, когда к себе, на Украину, вернется? Нет? Так я вам скажу. Пойдет «до сусиды» и… И напьется с ним вдрызг. И будет потом с ним песни орать и планы строить, как «клятым москалям» за брата отомстить, поскольку это они виноваты, это все их козни, что «сусида» на брата топор поднял. Вот.

– Кушайте, кушайте, – увещевал Сан Саныч. – Хотите, я вам кофе сварю?

Никита замолчал.

«Что-то я расклеился, – подумал он. – Ну что мне стоило этому законченному националисту шею свернуть? В один момент. Причем сделать это так, что и доктор бы ничего не заподозрил. Однозначно решил бы, что исключительно в целях самообороны…»

– Кофе? – переспросил он и кивнул. – Кофе буду.

«Прав доктор, чушь ты городишь… – продолжало крутиться в голове. – И на словах, и в мыслях. Если шею Стэцьку свернуть, тогда на своей миссии можно ставить жирный крест. А это плохо, несмотря даже на то, что результаты расследования, похоже, ничего положительного не выявят. Конечно, отрицательный результат – тоже результат, но точку пока ставить рано…»

Кофе пили на веранде. Никита взял себя в руки, насухо вытер стоящий там столик, вынес плетеные кресла. Бунгало построили в чаще джунглей лет пятнадцать назад в пятистах метрах от деревни – ближе запрещало табу. Сейчас, когда знахарь Сяна-Сяна стал для жителей деревни как бы своим, можно было перенести бунгало и поближе, но у доктора Малахова не было на это ни средств, ни, честно говоря, желания.

Кофе пили молча – парная духота джунглей, окружавших бунгало со всех сторон, не располагала к разговорам. Мерный рокот тропического ливня сменился дикой какофонией всего живого. Джунгли свиристели, душераздирающе орали, замогильно ухали, абсолютно заглушая шелест капели с полога леса после недавнего дождя. Изредка издалека доносилось стрекотание автоматов. Свайная постройка в какой-то степени защищала от нашествия змей и грызунов, но от насекомых спасения не было. Никита то и дело щелчком сшибал со стола крупных, наглых жуков.

Впрочем, сшибал машинально, больше по привычке – месяц, проведенный в джунглях, позволил более-менее адаптироваться к необычным условиям, и таракан в супе уже не шокировал его.

Следующим за пигмеем и Стэцьком визитером был посыльной из деревни. Он принес свежие новости и корзинку с провизией – своего рода паек знахаря, ежедневно передаваемый сюда старостой. Провизию – жареных цыплят, лепешки, фрукты – Никита попробовал сразу, а новости узнал чуть попозже, когда посыльной ушел. Говорили они с Сан Санычем на местном наречии, которого, естественно, Никита не знал.

– Еще двоих из деревни госпитализировали, – вздохнул доктор, доставая из корзинки цыпленка. – Кстати, почтальон заболел, так что не ждите скоро писем. А по моему профилю вроде бы больных нет…

Либо и они к американцам подались.

Он положил цыпленка в глиняную миску, оторвал ножку, но есть не стал. Внимательно, чересчур внимательно посмотрел в глаза своему санитару и вдруг предложил:

– Никита, а как вы смотрите на то, чтобы мы еще по пять капель? Так сказать, для профилактики? Вам не повредит?

Вообще-то доктор пил мало – мензурку-другую в день, не больше. Но, видно, сильно зацепило его профессиональную гордость то, что, невзирая на его умение, знание и долголетнюю практику, местные жители предпочли обращаться к новоявленным докторам.

– Ну что вы, доктор! Нисколечко! Вы же сами знаете… Это технический спирт мой организм не переносит, а доброкачественный продукт принимает за милую душу!

Никита сходил в бунгало, принес оставшееся виски и мензурки, и они выпили.

– Подобный случай у меня в Нигерии был, году так в семидесятом… – начал одну из своих бесконечных историй Сан Саныч, с аппетитом закусывая. – Там тоже какая-то эпидемия была, уж и не помню точно. Да… Так вот, стояли наши госпитали рядом.

То есть наш, советский, и французский. Мы, естественно, с утра до ночи пациентов принимаем и с ночи до утра их обслуживаем. То есть, как и положено – круглые сутки. И, само собой, бесплатно. А французы – нет, французы не так работали. Только днем, с восьми до четырех, и исключительно за деньги. Да…

Так вот, самое поразительное и обидное для нас знаете что было? Отношение местных жителей. Нас, поскольку мы с пациентами как прислуга нянчились, они за людей не считали. Так, низший сорт. А к французам с уважением относились, при встрече кланялись, господами называли. А как же иначе? Люди себе цену знают – значит, настоящие доктора! Не то что эти, которые за всеми судна выносят… Да…

Сан Саныч задумался. И задумался настолько глубоко, что следующего визитера первым услышал – точнее, увидел Никита. Хотя и услышать его тоже было не мудрено – грузный мужчина в плащевой накидке с баулом в руках пробирался сквозь заросли со стороны американского госпиталя с неуклюжестью слона. Так по джунглям мог ходить только белый человек.

– Сан Саныч, к нам гости! – вывел доктора из состояния задумчивости Никита.

Сан Саныч оглянулся и несколько мгновений разглядывал незнакомца.

– Американец… – определил он. – Вынесите-ка, Никита, еще одно кресло. Да, и приберите, пожалуйста, на столе, а то насвинячили, неудобно как-то…

– Ну поня-ятно! – с сарказмом протянул Никита. – Кто мы, а кто они? Как это вы только что о Нигерии рассказывали – гос-по-да…

Однако просьбу доктора исполнил.

К тому времени человек уже выбрался из джунглей на полянку перед бунгало и стоял, тяжело переводя дух. Был он тучный, рыхлый – по всему видно, страдал явно выраженной одышкой и поход по джунглям дался ему с трудом.

– Ба! Доктор Киллигру! – приветствовал его Никита. – Добрый день. Какая судьба? Гулять?

Английский язык Никита знал хорошо, но специально коверкал его, низводя свою речь до инфинитива. Иначе что это за санитар такой, который владеет английским в совершенстве?

– Добрый день, доктор Сяна-Сяна! – задрал голову доктор Киллигру. – Добрый день, Никита!

– Здравствуйте, Джон! – ответил на приветствие Сан Саныч, вставая с кресла. – Поднимайтесь к нам.

– Вы знакомы? – с удивлением посмотрел на Малахова Никита. Насколько он помнил, Сан Саныч ни разу в американский госпиталь не ходил.

– Да. Когда они госпиталь разбивали, все со мной перезнакомились. Ну а потом… Сами понимаете…

Доктор Киллигру, волоча странный баул, похожий на сосуд Дюара, с трудом взобрался по лестнице на веранду, пожал хозяевам руки.

– Будьте гостем, Джон, – сказал Сан Саныч, – присаживайтесь.

– Спасибо.

Доктор Киллигру сбросил плащевую накидку на перила веранды, поставил у ног «дюар», тяжело плюхнулся в кресло и, отдуваясь, принялся вытирать лицо платком.

– Ну и дебри, – оправдывался он. – Лучше три мили по шоссе пройти, чем триста футов по джунглям!

– Какими судьбами к нам? – поинтересовался Сан Саныч, тоже присаживаясь и в точности повторяя вопросы Никиты, только на правильном английском. – По делу или просто гуляли?

– И то, и другое… – доктор Киллигру перевел дыхание и весело закончил:

– И третье!

Сан Саныч, деликатно заломив бровь, вежливо ждал продолжения. В общем, повел себя так, будто находился на каком-то светском приеме в высшем обществе. И будто вокруг не дикие джунгли, а по меньшей мере зал Вестминстерского дворца, а сам он не в застиранном камуфляжном комбинезоне явно с чужого плеча, а во фраке.

Никита сел. Похоже, разговор предстоял интересный.

– Так… – Доктор Киллигру довольно хлопнул себя ладонями по коленям. – Погулять я уже погулял.

Теперь второе. Как вы, наверное, знаете, почтальон в деревне заболел…

Никита с Малаховым дружно кивнули.

– Поэтому в получаемую нами корреспонденцию попало вот это письмо. – Доктор Киллигру вынул из нагрудного кармана рубашки конверт и протянул Малахову. – Адрес здесь ваш, доктор Сяна-Сяна, правда, имя получателя другое, но тоже японское. Думаю, это лично вам.

– Как? – безмерно удивился Сан Саныч, принимая конверт.

– Хукуте. Там так написано.

Сан Саныч посмотрел на адрес, прочитал и расхохотался. Куда только его «светскость» подевалась?

– Держите! – протянул он конверт Никите. – Это вы у нас японец. Пусть зазноба в следующий раз пишет ваше имя по-английски. А то придется мне вам хирургическую операцию век делать, чтобы на японца не только именем были похожи.

Сконфуженно улыбаясь, Никита взял конверт. Несуществующая «зазноба» специально писала адрес по-английски, а его имя и фамилию по-русски. Для большей достоверности. А какой еще уровень образованности может быть у любимой девушки российского санитара? Ясно, какой – вот такой!

В соответствии с этим уровнем поступил и Никита.

– Извините, – пробормотал он, тут же вскрыл конверт и принялся бегло читать. Опять в письме ничего не было. Сплошная пустота с охами-вздохами, признаниями, клятвами, девичьими (а какими же еще, если «зазнобу» Никита и в глаза не видел?) мечтами. И ни одной ключевой фразы. Собственно, другого письма он и не ожидал. От него в Москву тоже пока шли подобные «пустышки».

– Извините, – повторился Никита и, изобразив на лице глупую улыбку, спрятал письмо в конверт.

Два доктора вежливо ждали, пока он закончит читать, и разговоров не вели.

– Ничего, ничего, – мягким, понимающим тоном проговорил Сан Саныч. – Дело молодое.. Ну а что у вас, Джон, за третье дело? – обратился он к доктору Киллигру.

– А третье дело у меня вот какое… – Американец нагнулся к баулу-"дюару", снял крышку.

Естественно, что не жидкий азот там находился, но тоже нечто холодное. С торжественным видом доктор Киллигру выставил на стол литровую бутылку виски и такую же бутылку тоника.

– Лед пока не вынимаю, – сказал он. – Растает.

Будем доставать по мере необходимости.

– Хм… – только и сказал Сан Саныч, вновь заломив бровь и превратившись в чопорного джентльмена.

– Понимаю вас… – несколько смущенно проговорил американец. – Все это несколько неожиданно… Дело в том, что у меня сегодня удачный день и надо бы эту удачу отметить. Но все мои коллеги сейчас заняты, работают не покладая рук… А тут как раз эта оказия с письмом. Дай, думаю, доброе дело сделаю и заодно радостное событие отмечу. Надеюсь, вы не против?

– И что же за удача вас посетила, если не секрет?

– Ну какие могут быть секреты между врачами! – заулыбался доктор Киллигру, весьма довольный, что его предложение пусть и завуалированно, но приняли.

– Открыть вакцина против «тофити»? – встрял в разговор Никита.

– Что вы, молодой человек! – рассмеялся американец. – Когда такое случится, весь наш госпиталь плясать будет! Моя удача несколько иного порядка.

Так сказать, маленькое открытие на промежуточном этапе. Мне удалось наконец идентифицировать вирус и его носителя.

– Переносчика? – попытался поправить Сан Саныч.

– Нет, пока именно природного носителя. – Доктор Киллигру с сожалением развел руками. – С переносчиком несколько сложнее. То есть сейчас уже точно установлено, что вирус передается только контактным способом между людьми через кровь. Но как он попал к человеку от гориллы? Ума не приложу…

– От гориллы?

– Да. Этот вирус в лизогенной форме существует в крови гориллы без каких-либо последствий для ее организма. Ну а в крови человека он переходит в инфекционную форму, которая и вызывает болезнь «тофити».

– Вы уже ознакомили со своим открытием медицинскую общественность? – поинтересовался Сан Саныч.

– О, да! Еще два часа назад я связался через спутник с нашим исследовательским центром по проблемам вирусологии во Флориде и передал им всю информацию.

– Так в чем тогда дело? – по-русски сказал Никита и простецки потянулся за бутылкой виски. – Ваше открытие надо обмыть!

– Что вы сказали? – спросил американец.

– Пить твой открытие! – объяснил Никита по-английски.

– О, да, да! – воссиял счастливой улыбкой доктор Киллигру и вытащил из «дюара» пластиковый пакет со льдом.

Пили, естественно, из мензурок. Сан Саныч пил чистое виски со льдом, а Никита с доктором Джоном – виски с тоником. Никита нарезал ананас, но к нему никто не прикоснулся.

Отхлебнув из мензурки, доктор Киллигру расплылся в довольной улыбке и начал разглагольствовать, что очень плохо, когда ближайший цивилизованный бар находится как минимум в пятистах милях, а ему, как научному сотруднику, ну просто крайне необходимо иногда расслабиться – причем не среди своих коллег, с которыми столько всего говорено-переговорено, что ничего нового не услышишь, а вот так, как сейчас, пообщаться с посторонними людьми, окунуться в иной мир… Это очень помогает в работе.

Иногда нетривиальное суждение абсолютно незнакомого человека может подсказать любопытный ход в научных исследованиях…

Никита слушал американца, кивал, где надо поддакивал, а сам тем временем решал непростую задачу.

Насколько искренен американец? Слишком все хорошо получается – прямо как на блюдечке с голубой каемочкой для его расследования этот визит доктора Киллигру. Почти месяц Никита кругами ходил вокруг американского госпиталя, подрабатывал там санитаром, делая больным уколы и вынося за ними судна…

А сам тем временем прислушивался, приглядывался, пытаясь выяснить, есть ли среди персонала сотрудники ФБР или ЦРУ и насколько работа американских медиков в эпицентре эпидемии «тофити» носит секретный характер? Но никто от него ничего не скрывал – и ни одного человека, хоть мало-мальски похожего на секретного агента, он не выявил. Однако чтобы вот так, в непринужденной обстановке, свободно поговорить о «тофити», случая в госпитале не представлялось. Поэтому и казался Никите визит доктора Киллигру несколько подозрительным. Но такую точку зрения можно было считать предвзятой, поскольку он рассматривал появление доктора Киллигру в бунгало Сан Саныча исключительно с позиций своей миссии. С точки же зрения обыкновенного человека, ничего подозрительного здесь не было.

Нормальное желание заработавшегося до чертиков в глазах научного сотрудника расслабиться. К тому же и повод веский.

А Никите грех такой случай упускать. Тем более что мини-открытие доктора Киллигру уже дает повод для частичной разгадки происхождения вируса «тофити». Остается теперь только уточнить некоторые детали… В конце концов, ничего не изменится, если даже вдруг окажется, что доктор Киллигру глубоко законспирированный агент ЦРУ, в чем Никита сильно сомневался. Даже наоборот, любой исход прямого разговора о «тофити» даст четкую дифференциацию: либо – да, либо – нет. И все это вскроется через один-два месяца, когда независимые исследователи со всего мира или подтвердят открытие доктора Киллигру, или опровергнут. Поэтому такой случай не просто нельзя было упускать, а НЕОБХОДИМО использовать на всю катушку!

– Могу говорить мой версия передача вируса, – наконец решился Никита на многоходовую комбинацию. Как в шахматах двинул первую пешку: «е2 – е4».

– Да? – удивился доктор Киллигру. – Будет очень интересно.

Но по тому, как он подмигнул Сан Санычу – мол, что нового может сказать санитар в присутствии двух врачей, Никита не поверил в его «интерес». Ну и черт с ним, пусть потешится. Лишь бы в разговор ввязался.

– Все дело разврат, вседозволенность сексуальных отношений. Понятно?

– Нет, – замотал головой американец. – Ничего не понял.

– Сан Саныч, – обратился к Малахову Никита, – не возражаете быть переводчиком?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Сан Саныч. – Любопытно услышать мнение молодежи.

– Тогда переводите. Я начну издалека. То, о чем я сейчас буду говорить, практически не касается эпидемий и пандемий известных болезней. Будем говорить о новых, ранее человечеству неизвестных. С расширением ареала человеческой деятельности их становится все больше. Это и сифилис, завезенный из Америки после ее открытия, и малярия из тропиков, и энцефалит с Дальнего Востока, и сонная болезнь, а теперь еще СПИД, Эбола, «тофити»… Общеизвестно, что девяносто девять процентов болезней, которыми болеют животные, человеку не свойственны, и ни бактерии, ни вирусы, вызывающие эти болезни, человеческому организму не страшны даже при их прямом введении в кровь. Вызывает опасение лишь тот самый один процент, причем иногда возбудитель, существуя в теле животного без всякого для него вреда, на организм человека оказывает губительное действие. Это относится к малярийным плазмодиям, для которых малярийный комар всего лишь промежуточный хозяин, это относится к трипаносомам, переносчиком которых является муха цеце, то же самое можно сказать и об энцефалите и энцефалитном клеще…

– Спасибо, Никита, – с улыбкой перебил его доктор Киллигру. – Но все это истины, известные даже школьнику. При чем здесь, простите, разврат и вседозволенность сексуальных отношений? Или я не правильно понял?

– Все вы правильно поняли. Если малярия, сонная болезнь, энцефалит есть та цена, которую платит человечество за свое научное любопытство к природе, то сифилис, СПИД, Эбола и, как я думаю, «тофити» – есть цена за сексуальное любопытство, а точнее, за самые извращенные его формы. Я имею в виду педерастию и близкий к ней «animal sex» [2]. Ни для кого не секрет, что восемьдесят процентов геев, да чего там, все мы медики и будем говорить прямо – педерастов, – наркоманы, а сорок процентов из них – носители вируса СПИДа. А в своих разнузданных мечтах многие из них не против «трахнуть» и какое-нибудь экзотическое животное. Отсюда и результат.

Никита специально говорил грубо и жестко, чтобы вызвать ответную реакцию. Высказывайся он мягче, сглаживая углы, мог бы получить уклончивый ответ.

А ему нужно было раззадорить собеседника, вызвать его на откровенность.

Сан Саныч перевел.

– Нет, ну зачем же прямо так… – не согласился доктор Киллигру. – Надо быть цивилизованным человеком и не валить все грехи мира на людей с другой сексуальной ориентацией. У меня нормальная сексуальная ориентация, но психологию геев я понимаю и не собираюсь их ни в чем обвинять. Что же касается «animal sex», то случаи его проявления известны с ветхозаветных времен. Еще в Древней Элладе многие пастухи «пользовали» своих коз. И, как видите, ничего страшного для человечества не произошло.

– А вот этого вы как раз наверняка утверждать не можете, поскольку, имея исторические данные о «козопользовании» древних извращенцев, у вас нет данных об «использованных» козах как вирусоносителях.

И этот факт сильно завышает вероятность того, что многие эпидемии в древности вызваны именно сексуальными межвидовыми извращениями.

Доктор Киллигру рассмеялся.

– Простите, Никита, но ваши сентенции выходят за рамки научного спора. У вас данных по вирусологии Древнего мира тоже нет. Поэтому обсуждать причины возникновения эпидемий в древности именно с этой точки зрения абсолютно бесперспективно и, скажем, ненаучно.

Никита чуть улыбнулся. Как легко американец заглотнул наживку! Теперь бы только не сорвался…

– Зато у меня есть данные по эпидемии лихорадки Эбола. Вы же не будете отрицать, что вирус Эбола испокон веков дремал в крови зеленых мартышек в лизогенной форме? И уж никуда вы не денетесь, а вынуждены будете признать, что «подарил» этот вирус человечеству некий старатель, два месяца впустую искавший в горах алмазы и от сексуальной тоски, будем говорить прямо, «трахнувший» зеленую мартышку?

Так почему этого не могло случиться с гориллой?

Американский вирусолог только развел руками.

– Вынужден признать, что не ожидал от российского санитара таких познаний. Да, действительно, патологоанатомические исследования останков злополучного старателя показали следы его сексуального контакта с зеленой мартышкой. Не очень чистоплотным был старатель, даже не помылся… – Доктор Киллигру брезгливо поморщился и вдруг неожиданно хохотнул. – Но, честно говоря, если все это экстраполировать на «тофити», то я не представляю себе того человека, который бы отважился.., гм.., с гориллой.

– Голь на выдумки хитра! – усмехнулся Никита и наконец задал один из тех вопросов, ради которых и затеял беседу:

– По-моему, в этот ряд можно поставить и всем известный вирус СПИДа. Насколько мне известно, такой вирус выделен из крови макаки-резуса, не правда ли?

Вирусолог ответил не сразу. Он долго крутил в руках мензурку, задумчиво глядя в никуда, и только вздыхал.

– Знаете, Никита… – наконец медленно проговорил он. – У меня на этот счет есть свое собственное мнение. Впрочем, эту версию в свое время выдвигали на страницах газет. Вирус, выделенный из крови макаки-резуса, очень похож на вирус СПИДа, но все-таки не тот. Мне кажется, что без вмешательства биоинженерии здесь не обошлось, слишком уж… А, да ладно. Не люблю домыслов, не подтвержденных фактами. Давайте лучше выпьем!

– Давайте! – с удовольствием согласился Никита.

Еще одного вопроса об искусственном происхождении вируса не понадобилось. Доктор Киллигру оказался даже честнее, чем он ожидал. – Оставим мартышек и горилл извращенцам!

Все рассмеялись.

Далее вечеринка покатилась по привычному руслу – с шутками, анекдотами, рассказами из жизни…

И Никита с удовольствием принял в ней участие.

Главное он выяснил. Последней точкой в его расследовании был разговор с доктором Киллигру, спланированный, как шахматная задача: «Белые начинают и делают ничью».

И теперь можно было смело констатировать, что вирус «тофити» имеет естественное происхождение.

Проводив поздно вечером изрядно подвыпившего американского вирусолога до госпиталя, Никита вернулся в бунгало в весьма благодушном состоянии.

Сан Саныч уже спал. Никита умылся под рукомойником и, завидуя храпу старого доктора, сел писать ответное письмо своей «зазнобе». Настрочив две страницы пустой похабщины влюбленного придурка, он написал: «Надоела мне эта Африка до чертиков. Скучаю без тебя». А затем добавил условную фразу: «Тоскую, тоскую, тоскую..» С двумя точками, а не с тремя.

Расписался и заклеил конверт.

Все. Его миссия закончена. Максимум через неделю Никиты Артемовича Полынова в Центральной Африке не будет. Отзовут.


За неделю до описанного происшествия | Карантин | Глава 2