home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 19

Когда мы с Черчиллем работали над главой из его книги «В чем польза паранойи», он объяснил мне, что такое стратегическая точка перегиба. «Стратегическая точка перегиба, – сказал он, – это фундаментальные изменения в жизни компании, связанные либо с внедрением более совершенных технологий, либо с какими-то новыми обстоятельствами, которые требуют новых принципов ее существования. Пример тому – раздробление империи «Белл» в 1984 году и выход на рынок плейеров компании «Эппл» с их айподом. Стратегическая точка перегиба может либо поднять бизнес на небывалые высоты, либо погубить, не оставив ни малейшей надежды на его возрождение. Но как бы то ни было, а правила игры после этого меняются навсегда».

Стратегический перегиб в наших с Гейджем отношениях наступил в уик-энд, после того как Каррингтон сдала в школе своего жука. Было позднее воскресное утро. Каррингтон побежала гулять, а я долго сидела в душе. День выдался холодный, дул сильный, пронизывающий ветер. Прилегающая к Хьюстону равнина лишена каких бы то ни было препятствий для ветра, на горизонте не увидишь даже редкой растительности в виде мескитовых деревьев, способных зацепиться за кромку неба, и ветру есть где разгуляться и набрать силу.

Я оделась в футболку с длинными рукавами и джинсы, поверх накинула шерстяной толстый кардиган с капюшоном. Вопреки своему обыкновению я не стала, как это делала каждый день, распрямлять волосы, чтобы они были гладкими и блестящими. В этот день я решила не возиться, и мои буйные кудри рассыпались по плечам и спине.

Я прошла через комнату для приемов с высокими потолками, где Гретхен раздавала указания бригаде профессиональных декораторов, украшавших дом к Рождеству. Основной темой декора она в этом году выбрала ангелов, вынудив, таким образом, декораторов взгромоздиться на высокие стремянки под самый потолок, чтобы развешивать херувимов, серафима и сваги из золотистой материи. Звучала рождественская музыка: Дин Мартин с лихой элегантностью пел «Беби, на улице холод».

Слегка подтанцовывая в такт музыке, я вышла во двор. Из-за дома доносились скрипучий смех Черчилля и счастливый визг Каррингтон. Я натянула на голову капюшон и побрела на звук.

Черчилль в своем кресле-каталке сидел в углу патио лицом к склону холма в северной части сада. Увидев сестру, я буквально остолбенела: она стояла перед подвесной дорогой. Наверху перед спуском был укреплен трос с кареткой, которая скользила по нему сверху вниз.

Гейдж, в джинсах и старом синем свитере, закреплял конец троса, а Каррингтон его все подгоняла.

– Ну-ну, осади малость, – сказал он, улыбаясь ее нетерпению. – Дай убедиться, что он тебя выдержит.

– Ну все, я еду, – решительно заявила она, хватаясь за каретку.

– Да погоди ты, – остановил ее Гейдж, дергая за трос, чтобы его опробовать.

– Не могу ждать!

Гейдж расхохотался:

– Ну тогда ладно. Свалишься – я не виноват.

Я с содроганием заметила, что канат натянут чрезмерно высоко. Если он оборвется, Каррингтон несдобровать – как пить дать свернет себе шею.

– Нет! – завопила я, бросаясь вперед. – Каррингтон, не надо!

Она, улыбаясь во весь рот, обернулась ко мне:

– Эй, Либерти, смотри! Я сейчас полечу!

– Стой!

Но она, упрямый маленький ослик, и не думала меня слушать, уцепилась за каретку и оттолкнулась от пригорка. Ее хрупкая фигурка стремительно понеслась над землей, слишком высоко, слишком быстро, штанины джинсов хлопали по ногам. Она радостно завизжала. У меня перед глазами на миг помутилось, зубы сжались от рвущего душу звука. Я побежала, ковыляя, вперед и оказалась возле Гейджа почти одновременно с Каррингтон.

Он легко поймал ее и, сняв с каретки, поставил на землю. Оба смеялись и вопили что есть мочи, не замечая меня.

Я слышала, как Черчилль позвал меня с патио, но не откликнулась.

– Я же просила тебя подождать, – накинулась я на Каррингтон, чувствуя, как от облегчения и ярости голова идет кругом. Остатки пережитого страха еще клокотали у меня в горле. Каррингтон внезапно умолкла и побледнела, уставив на меня круглые голубые глаза.

– Я не слышала, – сказала она. Это было ложью, и мы обе это знали. Заметив, как она бочком пододвинулась к Гейджу, точно ища у него защиты – от меня! – я просто взбесилась.

– Все ты прекрасно слышала! И не думай, что тебе это сойдет с рук, Каррингтон. Ты у меня всю жизнь просидишь дома под замком. – Я повернулась к Гейджу: – Это... эта дурацкая штуковина висит чересчур высоко! И ты не имеешь права, не посоветовавшись со мной, позволять ей такие опасные выкрутасы.

– Да нет тут ничего опасного, – спокойно возразил Гейдж, твердо глядя мне в глаза. – У нас в детстве была точно такая же подвесная дорога.

– И вы, готова поспорить, падали с нее, – парировала я. – И наверняка здорово разбивались.

– Конечно, а как же. Но как видишь, остались живы и можем рассказать о своих впечатлениях.

Моя животная, с соленым привкусом, ярость с каждой секундой набирала силу и грозила выплеснуться наружу.

– Ты, заносчивый болван, что ты можешь знать о восьмилетних девочках! Она такая хрупкая, что запросто могла себе шею сломать...

– Я не хрупкая! – возмутилась Каррингтон, еще теснее прижимаясь к Гейджу, который приобнял ее за плечи.

– Ты даже шлем не надела. Без него ничего подобного делать нельзя.

Гейдж смотрел на меня без всякого выражения.

– Так мне что, снять канат?

– Нет! – завопила Каррингтон. Из ее глаз брызнули слезы. – Ты никогда не разрешаешь мне никаких интересных игр. Так нечестно! Все равно буду, буду кататься на канате, ты не можешь мне запретить! Ты мне не мама!

– Э, э... заяц. – Голос Гейджа смягчился. – Нельзя так с сестрой разговаривать.

– Отлично, – рявкнула я. – Значит, я плохая. Пошел ты знаешь куда, Гейдж, со своей защитой, мне твоя защита на фиг не нужна, ты... – Я в оборонительном жесте подняла негнущиеся руки. Колючий, холодный ветер ударил мне в лицо, словно иголками вонзившись в глаза, и я поняла, что сейчас расплачусь. Я посмотрела на них, прижавшихся друг к другу, и снова услышала, как Черчилль меня зовет.

Я была одна против троих.

Я резко развернулась, почти ничего не видя сквозь пелену горьких слез. Пора было отступать. И, печатая шаг, быстро пошла прочь. Проходя мимо Черчилля в кресле-каталке, я злобно бросила ему:

– Вам тоже достанется, Черчилль. – И, не останавливаясь, пошла дальше.

Когда я наконец очутилась в спасительном тепле кухни, то почувствовала, что продрогла до костей. Я выискала самый темный, самый укромный угол в кухне – тесную углубленную нишу кладовой. Все ее пространство было увешано рядами застекленных посудных шкафов. Я пробиралась все дальше и дальше вглубь, пока не забилась в самый дальний угол чулана. А там, обхватив себя руками, съежилась в комок, стараясь занимать как можно меньше физического пространства.

Все инстинкты во мне кричали, что Каррингтон моя и никто не имеет права оспаривать мои решения. Я о ней заботилась, я так многим для нее жертвовала. «Ты мне не мама». Неблагодарная! Предательница! Мне хотелось выбежать на улицу и сказать ей, как просто было бы мне отказаться от нее после маминой смерти и насколько выгоднее было бы без нее мое теперешнее положение. Мама... О, как жаль, что я не могла забрать назад все обидные слова, брошенные ей мною в сердцах, когда я была подростком. Теперь я сама на себе узнала, какую несправедливость приходится терпеть родителям от собственных детей. Заботишься о них, оберегаешь от всяких напастей и что получаешь вместо благодарности? Сплошные обвинения, вместо взаимопонимания – неповиновение.

В кухню кто-то вошел. Я затаилась, моля Бога, чтобы не пришлось ни с кем разговаривать. Но по неосвещенной кухне двинулась темная тень, слишком уж основательная, чтобы принадлежать кому-либо, кроме Гейджа.

– Либерти?

Продолжать прятаться было невозможно.

– Я не хочу разговаривать, – угрюмо отозвалась я.

В дверях, заполнив собой полностью узкое пространство дверного проема, появилась фигура Гейджа, загоняя меня в самый угол. Его лицо терялось в густых тенях.

А потом он сказал то, чего я сроду не ожидала от него услышать:

– Прости меня.

Любые другие слова лишь еще больше разозлили бы меня. Но от этих двух слов слезы перелились через мои ужаленные ветром веки. Я опустила голову, и с моих губ слетел прерывистый вздох.

– Ничего, все в порядке. Где Каррингтон?

– С ней разговаривает папа. – Гейдж, сделав два широких шага, приблизился ко мне. – Ты права. Во всем. Я велел Каррингтон впредь надевать шлем. И перевесил трос на пару футов пониже. – Короткая пауза. – Мне, конечно же, следовало спросить у тебя разрешения, прежде чем натягивать его. Это больше не повторится.

Он обладал абсолютным даром удивлять меня. Я думала, он будет источать яд и спорить. Горло отпустило. Я подняла голову. Сумрак понемногу рассеивался, и уже можно было разобрать очертания головы Гейджа. Он принес с собой запах улицы, ветра, приправленного озоном, аромат сухой травы, а также чего-то сладкого, напоминающего запах только что срубленного дерева.

– Я, наверное, слишком уж ее опекаю, – сказала я.

– А как же? Иначе и быть не может, – резонно заметил Гейдж. – Такая у тебя работа. Если б ты не... – Он осекся и резко выдохнул воздух, потому что увидел, что на моей щеке блестят слезинки. – Вот черт. Нет-нет, не надо. – Он повернулся к тумбочке с ящиками и, порывшись там, вытащил отглаженную салфетку. – Черт побери, Либерти, не надо так. Ну прости меня. Я так виноват с этим треклятым тросом. Я прямо сейчас же пойду и сниму его, – Обычно очень ловкий и расторопный, Гейдж с какой-то необъяснимой неуклюжестью промокнул мои щеки сложенной мягкой салфеткой.

– Не надо, – хлюпая носом, сказала я, – пусть этот трос в-висит.

– Ну ладно, ладно. Как скажешь, так и будет. Сделаем, как ты захочешь. Только, ради Бога, не плачь.

Я взяла у него из рук салфетку, высморкалась и судорожно вздохнула.

– Прости, что я сорвалась. Нельзя быть такой несдержанной.

Тут он нерешительно замялся, остановился, потом заметался, как зверь в клетке.

– Конечно, ты на нее полжизни положила, заботишься о ней, от всего оберегаешь, и вот в один прекрасный день является какой-то дядя и пускает ее вниз по натянутому канату через весь сад на высоте в пять футов над землей и без шлема. Само собой, ты взрываешься.

– Дело в том... что она все, что у меня есть. И если вдруг с ней что-то случится... – Горло вновь свело, но я заставила себя договорить: – Я давно поняла, что Каррингтон в жизни не хватает мужского влияния, но я не хочу, чтобы она привязывалась к тебе и Черчиллю, потому что когда-нибудь все это кончится, не навсегда же мы здесь поселились, а потому...

– Значит, ты боишься, как бы Каррингтон не привязалась к нам, – медленно, с расстановкой повторил он.

– В эмоциональном плане да. Когда мы уедем отсюда, ей будет очень тяжело. Я... я думаю, это было ошибкой.

– Что именно?

– Да все. Ну все это. Не следовало мне принимать предложение Черчилля. Не нужно было нам сюда переезжать.

Гейдж молчал. Где-то мелькнул свет, и глаза Гейджа, отразив его, блеснули, будто загорелись изнутри.

– Об этом поговорим потом.

– Можно поговорить и сейчас. О чем ты подумал?

– О том, что ты опять проецируешь.

– Что проецирую?

Он дотронулся до меня, и я застыла. Ощутив на себе его руки, тепло, исходящее от него, я почувствовала, как мои мысли разбегаются в разные стороны. Мои колени оказались зажатыми между его ног, твердые мускулы которых рельефно обозначились под потертыми джинсами. Его рука скользнула вокруг моей шеи, и я тихо охнула. Гейдж медленно провел большим пальцем по контуру моей, шеи, и это легкое прикосновение так меня возбудило, что мне стало стыдно.

– Не притворяйся, что все дело в Каррингтон, – глухо проговорил Гейдж, уткнувшись в мои волосы. – Ты сама боишься привязаться.

– Нет, это неправда, – запротестовала я. Мои слова с трудом продирались сквозь пересохшие губы.

Гейдж отстранил мою голову назад и склонился надо мной. Его насмешливый шепот щекотал мне ухо.

– Ты только об этом и думаешь, милая моя.

Он был прав. С моей стороны было верхом наивности полагать, что мы наведались в мир Тревисов как пара туристов и, приняв участие в их жизни, сохранили независимость. Но вот как-то сами собой образовались связи, а я обрела опору. Моя привязанность оказалась сильнее, чем, я думала, это возможно.

Я затрепетала. Внутри у меня все сжалось, когда губы Гейджа стали блуждать по моей щеке, спускаясь вниз, к подбородку, к уголку рта. Я отступала назад, пока мои плечи не прижались вплотную к шкафам. Задребезжали фарфор и хрусталь.

Гейдж держал у меня на пояснице свою руку, а я прогнулась, опираясь на нее. Я чувствовала, как с каждым вдохом вздымается моя грудь, прижимаясь к его груди.

– Либерти... позволь мне. Позволь мне...

Губы Гейджа осторожно приблизились к моим. Я ничего не могла – ни слова вымолвить, ни даже пошевелиться, просто беспомощно стояла и ждала, что будет дальше.

Я прикрыла глаза и разомкнула губы ему навстречу, навстречу его неторопливым, медленным поцелуям, которые изучали меня, ничего не требуя взамен. Он прижал ладонь к моему лицу. Обезоруженная его нежностью, я успокоилась и всем телом прильнула к нему. Он становился настойчивее, его ласки – слегка вызывающими, но все же по-прежнему сдержанными, они сводили меня с ума, и сердце у меня заколотилось так, словно я пробежала марафон.

Гейдж собрал рукой тяжелую копну моих волос и, отведя их в сторону, поцеловал меня в шею. Очень медленно, целую вечность, его губы продвигались к ложбинке за моим ухом, и когда наконец достигли ее, я уже извивалась всем телом, стремясь прижаться к нему как можно ближе. Я вцепилась в его неподдающиеся руки. Что-то бормоча, он взял меня за запястья и положил мои ладони себе на плечи. Я стояла, покачиваясь на мысках кроссовок, напрягая каждый мускул своего тела.

Он крепко прижал меня к себе, не давая упасть, и снова прикоснулся губами к моим губам. Теперь это были долгие, требовательные, влажные и глубокие поцелуи. Я почти задыхалась. Я вдавливалась в него всей тяжестью своего тела, так что, казалось, между нами не осталось ни миллиметра свободного пространства. Он так целовал меня, точно был уже во мне – жадно и с упоением, зубами, языком, губами, и я чуть не лишилась сознания. Но лишь крепче ухватилась за него и простонала. Его руки, скользнув по моему телу, легли мне на бедра и плотно прижали их к твердой выпуклости. Это было ни с чем не сравнимое ощущение. И тогда моя страсть превратилась в безумие. Мне захотелось, чтобы он прижал меня к полу, хотелось, чтобы он делал со мной все, что угодно, все, что только возможно. Его губы впивались в мои, язык проникал глубоко в мой рот, и каждая мысль, каждый порыв растворялись в гудении белого шума. Необузданное желание захватило меня полностью.

Гейдж проник рукой под футболку, коснувшись моей спины. Она горела огнем, как от ожога, и прохладное легкое касание пальцев Гейджа принесло мне невыразимое облегчение. Я выгнулась, поощряя его со всем неистовством, на которое только была способна, а он, расставив пальцы, скользил ладонью вверх по моему позвоночнику.

Дверь кухни с грохотом распахнулась.

Мы резко отпрянули друг от друга. Я встала пошатываясь в нескольких футах от Гейджа. Меня била дрожь. Я начала лихорадочно одергивать футболку, стараясь привести себя в порядок. Гейдж оставался в дальнем углу чулана, упершись руками в шкафы и склонив голову. Я видела, как под его одеждой ходят мускулы. Его тело застыло от досады, которая волнами покидала его. Моя реакция на все это, ее эротический накал глубоко потрясли меня.

Раздался неуверенный голосок Каррингтон:

– Либерти, ты здесь?

Я поспешно вышла из укрытия:

– Да. Я просто... мне просто нужно было побыть одной.

Я отошла в дальний конец кухни, где стояла сестра. Ее маленькое личико было напряженно и озабоченно, волосы, как у кукольного тролля, уморительно всклокочены. Казалось, она вот-вот расплачется.

– Либерти...

Любимого ребенка прощаешь еще до того, как он попросит прощения. По правде говоря, ему прощаешь наперед даже то, что он еще не сделал.

– Ничего, все в порядке, – пробормотала я, протягивая к ней руки. – Все в порядке, малыш.

Каррингтон бросилась ко мне и обвила меня своими худенькими ручками за шею.

– Прости меня, – сквозь слезы проговорила она. – Я не хотела тебя обидеть тем, что сказала, ни одним словечком.

– Я знаю.

– Мне просто очень хотелось п-повеселиться.

– Конечно. – Я обняла ее, прижавшись щекой к ее макушке, вложив в свои объятия всю свою любовь и тепло. – Но у меня работа такая – делать все, чтобы ты веселилась как можно меньше. – Мы обе захихикали и одну долгую минуту так и стояли обнявшись. – Каррингтон... я постараюсь не занудствовать без конца. Просто ты входишь в тот возраст, когда почти все твои развлечения будут сводить меня с ума.

– Я буду тебя во всем слушаться, – заверила меня Каррингтон слишком уж поспешно.

Я улыбнулась:

– Господи, да я не требую от тебя слепого повиновения. Просто, когда у нас есть какие-то разногласия, нам следует находить компромиссы. Знаешь, что такое компромисс?

– Ага. Это когда ни тебе ни мне, и никто не доволен. Как теперь, когда Гейдж повесил трос пониже.

Я расхохоталась.

– Правильно. – Вспомнив о тросе, я кинула взгляд в сторону чулана. Насколько можно было судить, там уже никого не было. Гейдж покинул кухню без звука. Я плохо себе представляла, о чем я с ним буду говорить в следующий раз, когда его увижу. Как он меня целовал, как я откликнулась на его ласки...

О некоторых вещах лучше не задумываться.

– О чем вы разговаривали с Черчиллем? – поинтересовалась я.

– Откудова ты знаешь, что мы с Черчиллем разговаривали?

– Не откудова, а откуда, – поправила я ее, лихорадочно соображая. – Ну, я подумала, что он тебе что-то обязательно скажет: ведь у него всегда на все есть свое мнение. А раз ты не сразу прибежала ко мне, значит, у вас был разговор.

– Был. Он сказал, что я должна знать: быть родителем вовсе не так просто, как кажется, и не важно, что ты мне на самом деле не мама, ты даже лучше многих настоящих мам.

– Он так сказал? – Я почувствовала себя приятно польщенной.

– И еще сказал, – продолжала Каррингтон, – что мне не следует считать, будто твоя забота обо мне что-то само собой разумеющееся, поскольку многие девочки твоего возраста после смерти мамы отдали бы меня на твоем месте на воспитание в чужую семью. – Она склонила головку мне на грудь. – Либерти, ты думала об этом?

– Никогда, – твердо сказала я. – Ни одной секунды я об этом не думала. Я слишком тебя любила, чтобы отдать в чужие руки. Я хочу, чтобы ты всю жизнь оставалась со мной. – Я наклонилась и еще крепче прижала ее к себе.

– Либерти? – уткнувшись в мою футболку, глухо спросила она.

– Да, детка?

– А что вы с Гейджем делали в чулане?

Я резко вскинула голову. Вид у меня, наверное, был до чертиков виноватый.

– Ты что, его видела?

Каррингтон кивнула с невинным видом:

– Он вышел из кухни минуту назад. Так, будто крался тайком.

– Я... я думаю, он хотел оставить нас с тобой наедине, – неуверенно проговорила я.

– Вы что ругались из-за троса?

– Да нет, просто болтали. И все. Просто болтали. – Я машинально направилась к холодильнику. – Что-то я проголодалась. Давай-ка перекусим чего-нибудь.


Гейдж уехал, и мы его в этот день больше не видели. Он внезапно вспомнил о каких-то неотложных делах, которые требуют его неотлучного присутствия. Я с облегчением вздохнула. Мне требовалось время осмыслить произошедшее и то, как к нему относиться.

В книге Черчилля говорилось, что в случае возникновения стратегической точки перегиба лучше всего не пытаться отрицать очевидное, а беспрекословно принять перемену как данность и в соответствии с ней планировать свою будущую стратегию. Обдумав все как следует, я рассудила, что наш с Гейджем поцелуй был минутным затмением разума и Гейдж, вероятно, о нем уже сожалеет. Следовательно, лучшая моя стратегия будет заключаться в том, чтобы делать вид, будто ничего не произошло. Я собиралась держаться спокойно, раскованно и равнодушно.

Я так утвердилась в своем намерении продемонстрировать Гейджу свое безразличие, поразить его своей холодной искушенностью, что когда наутро вместо него появился Джек, меня постигло разочарование. Джек с раздражением сообщил, что Гейдж без какого-либо предварительного уведомления позвонил ему ни свет ни заря, велел оторвать свою задницу от кровати и съездить помочь отцу, а сам он, видите ли, сегодня не может.

– Что за черт? Какие такие у него выискались неотложные дела, что нельзя выбрать время и приехать? – забрюзжал Черчилль. Насколько Джеку неохота было приезжать помогать Черчиллю, настолько же и Черчиллю не хотелось, чтобы он приезжал.

– Летит в Нью-Йорк к Донелл, – сказал Джек. – Собирается пригласить ее куда-нибудь после ее фотосессии у Демаршелье[22].

– Вот так вот взял и сорвался с места, не предупредив заранее? – Черчилль начал хмуриться, пока весь его лоб не изрезали морщины. – Какого черта? Ведь у него на сегодня намечена встреча с канадцами из «Синкруд». – Черчилль угрожающе прищурился. – Ну, не дай Бог, он взял «Гольфстрим» без предупреждения, вот уж я тогда ему...

– Он не брал «Гольфстрим».

Это успокоило Черчилля.

– Хорошо. Потому что я ему говорил в последний раз...

– Он взял «сайтейшн», – сказал Джек.

Пока Черчилль, рыча, доставал свой сотовый телефон, я понесла его поднос вниз. Смешно, но известие о том, что Гейдж полетел в Нью-Йорк к своей девушке, стало для меня ударом под дых. Представив Гейджа рядом с этой дистрофичной красоткой Донелл с прямыми светлыми волосами и крупным контрактом на рекламу парфюмерии, я впала в какое-то невероятное удушающее оцепенение. Отчего ж ему к ней не поехать? Ведь я для него пустое место, просто минутный порыв. Прихоть. Ошибка.

Я кипела от ревности, я была больна ею и ревновала самого мерзкого человека, какого только можно было выбрать для ревности. Самой не верилось. «Дура, – обозлилась я на себя, – дура, дура». Но от сознания этого легче не становилось.

Остаток дня я принимала всякие пылкие решения и давала себе разные обещания. Я пыталась выбить у себя из головы Гейджа, цепляясь за спасительные мысли о Харди – любви всей моей жизни, – который значил для меня несравненно больше, чем когда-либо мог значить Гейдж Тревис... Харди – сексуальный, обаятельный, открытый в отличие от Гейджа – надменного, нудного, в общем, настоящего мерзавца.

Однако даже мысли о Харди не помогали. И тогда я задумала раздуть пламя из искр гнева Черчилля, при каждой возможности упоминая ему Гейджа и «сайтейшн». Я ждала, что Черчилль обрушится на старшего сына как казнь египетская. Но от его гнева после их с Гейджем телефонного разговора, к моей досаде, не осталось и следа.

– Новый поворот в отношениях с Донелл, – удовлетворенно объявил Черчилль. Хоть мне и казалось, что хуже мое настроение уже быть не может, но после этого сообщения оно стремительно рухнуло вниз. Слова Черчилля могли означать только одно – Гейдж хочет, чтобы они жили вместе. А может, даже делает предложение.

После рабочего дня я помогала Каррингтон на улице отрабатывать удар по мячу и окончательно выбилась из сил и более того – совсем погрузилась в депрессию. Я думала о том, что никогда никого себе не найду и так и буду до конца жизни спать одна на двуспальной кровати, пока не превращусь в сварливую старуху, которой, кроме как поливать цветы, перемывать косточки соседям да возиться со своими десятью кошками, нечем больше заняться.

Я полежала в ванне, которую Каррингтон мне приготовила с мыльной пеной Барби с запахом жевательной резинки. Потом кое-как дотащилась до постели и еще долго лежала в ней с открытыми глазами.

Наутро я, проснувшись вмрачном настроении, еле сдерживала свое раздражение, точно сон ускорил превращение моей депрессии в состояние перманентной бессильной ярости. Черчилль удивленно вскинул брови, когда я заявила, что не желаю целый день бегать вверх-вниз по лестнице, а потому пусть он будет любезен сразу составить для меня полный список поручений. В этом списке среди всего прочего было задание позвонить в новый, совсем недавно открывшийся ресторан и заказать столик на восемь персон.

– Один из моих друзей вложил в это заведение крупные средства, – сказал Черчилль. – Сегодня вечером я веду туда на ужин всю свою семью. Вы с Каррингтон оденьтесь понаряднее.

– Мы с Каррингтон никуда не пойдем.

– Обязательно пойдете. – Он пересчитал всех по пальцам. – Будете вы обе, Гретхен, Джек со своей девушкой, мы с Вивиан и Гейдж.

Стало быть, Гейдж возвращается из Нью-Йорка сегодня вечером. Я почувствовала, как все у меня внутри налилось свинцом.

– А Донелл? – раздраженно спросила я. – Она приедет?

– Не знаю. Пожалуй, лучше действительно рассчитывать на девять человек. На всякий пожарный случай.

Если там будет Донелл... если они помолвлены... я не выдержу этого вечера.

– Будет семь человек, – сказала я. – Мы с Каррингтон не имеем отношения к вашей семье, так что никуда не пойдем.

– Пойдете как миленькие, – категорично заключил Черчилль.

– Каррингтон завтра в школу, она не может засиживаться допоздна.

– Тогда зарезервируй стол на более раннее время.

– Слишком уж многого вы от меня хотите, – огрызнулась я.

– Да за что, черт побери, я тебе плачу, Либерти? – беззлобно отозвался Черчилль.

– Вы мне платите за то, что я на вас работаю, а не за то что я ужинаю с вашим семейством.

Он, не мигая, прямо посмотрел мне в глаза.

– Я намерен во время ужина говорить о работе. Так что не забудь взять с собой блокнот.


Глава 18 | Сладкий папочка | Глава 20



Loading...