home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 12

Ангар вздымался, как храм некоего чужого гневного бога. С трех сторон его окружали более мелкие постройки, которые могли сойти за скромные кельи монахов и послушников. Он был длинным и широким, как футбольное поле, имел семь этажей без окон, если не считать узкой стеклянной полосы под сводчатой крышей стиля куонсет.

Бобби припарковался у дверей в торце, выключив двигатель и фары.

Дверей было две, каждая имела шесть метров в ширину и двенадцать в высоту, рельсы сверху и снизу и управлялась мотором, но энергия была давно отключена.

Пугающая масса здания и огромные стальные двери делали это место грозным, как крепость, поставленная на краю пропасти между нашим миром и адом, чтобы не дать дьяволам вырваться наружу.

Взяв с сиденья фонарь, Бобби сказал:

– Это и есть твоя яйцевидная комната?

– Она под ангаром.

– Мне не нравится это место.

– А я и не прошу тебя быть здешним домоправителем. Выйдя из джипа, он спросил:

– Мы что, рядом со взлетной полосой?

Форт-Уиверн имел все удобства и был оснащен аэродромом, способным принимать не только большие реактивные самолеты, но и гигантские «Си-13», предназначенные перевозить тракторы, военную технику и танки.

– Полоса в полумиле отсюда. Вон там. – Я показал пальцем. – Но здесь не обслуживали Воздушные Силы. Может быть, контролировали полеты, однако тоже едва ли.

– Тогда что же здесь было?

– Не знаю.

– Зато я знаю. Зал для игры в бинго.

Несмотря на отрицательную ауру вокруг здания и на то, что нас направили сюда личности незнакомые и, возможно, враждебные, я не чувствовал, что нам угрожает близкая опасность. Но как бы там ни было, ружье Бобби могло остановить любого нападающего успешнее, чем мой 9-миллиметровый «глок». Оставив пистолет в кобуре и неся только фонарь, я подошел к двери в человеческий рост, пробитой в одном из огромных порталов.

– Идет большая волна, – сказал Бобби.

– В фигуральном смысле?

– В прямом.

Бобби зарабатывал себе на жизнь, анализируя данные метеорологических спутников и другие сведения, чтобы с высокой точностью предсказывать условия для занятия серфингом во всем мире. Его компания «Серфкаст» снабжает информацией десятки тысяч серферов, передавая по факсу или электронной почте специальный бюллетень, а также отвечая по телефону на 800 с лишним тысяч запросов в год. Поскольку Бобби ведет простой образ жизни и не имеет офиса, никто в Мунлайт-Бее не догадывается, что он мультимиллионер и самый богатый человек в городе. Если бы кто-нибудь узнал об этом, он бы ахнул. Но Бобби наплевать на деньги. Для него богатство – это возможность каждый божий день заниматься серфингом, а все остальное имеет для него такое же значение, как сальса.[13] под энчиладас[14]

– Как минимум трехметровая волна до самого горизонта, – пообещал Бобби. – А кое-где и три шестьдесят. Весь день и ночь. Мечта серфера.

– А по этому ветерку с моря не скажешь, – отозвался я, подставляя ладонь бризу.

– Я имею в виду послезавтра. К тому времени подует с суши. Волны будут такие, что ты почувствуешь себя в барреле, как маринованный огурчик.

Баррелем называется узкий проход в волне, поднятой на дыбы ветром с суши; серферы живут на свете только для того, чтобы сновать по нему взад и вперед, пока рухнувший гребень не переломает им кости. Такая волна бывает далеко не каждый день. Это подарок судьбы, святыня, и когда приходит серф, ты скачешь по нему, пока хватает сил, пока ноги не становятся ватными и не начинают дрожать мышцы живота. Тогда ты шлепаешься на песок и либо издыхаешь, как выброшенная на берег рыба, либо очухиваешься и жадно съедаешь миску кукурузных чипсов.

– Три с половиной метра, – с завистью сказал я, открывая проход в двенадцатиметровой двери. – Два человеческих роста.

– Результат шторма к северу от Маркизских островов.

– Есть для чего жить, – промолвил я, переступая порог ангара.

– О том и речь, брат. Повод для того, чтобы не свернуть здесь шею.

Даже два фонаря не могли осветить все пещерообразное пространство главного помещения ангара, но зато мы видели над головой рельсы, по которым от стены к стене перемещался давно демонтированный и увезенный портальный кран. Массивность поддерживавших рельсы стальных конструкций подтверждала, что кран поднимал чрезвычайно тяжелые предметы.

Мы переступали через стальные швеллеры толщиной в два дюйма, все еще поддерживавшие заляпанную маслом и химикатами бетонную крышу, под которой когда-то собирали тяжелую технику. Глубокие извилистые траншеи в полу, очевидно предназначенные для гидравлических механизмов, заставляли нас идти зигзагами.

Бобби тщательно проверял каждое отверстие. А вдруг там прячется какая-нибудь тварь, готовая выскочить и откусить нам головы?

Когда лучи фонарей падали на рельсы и их опоры, на стенах и высоком изогнутом потолке начинали плясать тени. Они образовывали странные, постоянно меняющиеся загадочные иероглифы, которые вспыхивали у нас над головой и тут же исчезали в темноте, следовавшей за нами по пятам.

– Хреново тут, – тихо сказал Бобби.

– Подожди немного. – Я тоже говорил чуть ли не шепотом, не столько из страха быть подслушанным, сколько из-за того, что здесь царила угнетающая атмосфера церкви, где только что прошло отпевание, больницы или похоронного бюро.

– Ты был здесь один?

– Нет. Всегда с Орсоном.

– Я думал, хоть у него есть голова на плечах. Я вел Бобби к пустой шахте лифта и широкой лестнице в юго-западном углу ангара.

Как и на складе, где я столкнулся с крысами «веве» и парнем, вооруженным дубиной, вход на нижние этажи был тщательно замаскирован. Подавляющее большинство персонала, работавшего в ангаре, – порядочных людей, честно служивших своей стране, – и не подозревало о том, что творилось у них под ногами.

Фальшивые стены или приспособления, скрывавшие вход на нижние этажи, были содраны во время демонтажа. Хотя дверь на лестницу отсутствовала, стальной косяк на верхней площадке оставался нетронутым.

Когда мы перешагнули порог, лучи фонарей осветили кучи мертвых насекомых на бетонных ступеньках. Некоторые были раздавлены, но большинство оставалось целехонькими и крупными, как дробинки.

Кроме того, в пыли красовались отпечатки лап и подошв. Они вели как вниз, так и вверх.

– Мы с Орсоном, – сказал я, узнав следы. – Осталось от предыдущих визитов.

– Что внизу?

– Три подземных этажа, каждый больше этого ангара.

– Изрядно.

– Mucho.[15]

– Что они там делали?

– Гадости.

– Это-то ясно.

Лабиринт коридоров и комнат под ангаром был ободран до голого бетона. Из стен были вырваны даже воздушные фильтры и розетки: тут не было ни проводка, ни выключателя. Многие помещения Уиверна остались нетронутыми. Обычно эвакуаторы определяли на глаз самое ценное оборудование, которое можно было демонтировать с наименьшими усилиями. Однако проходы и комнаты под ангаром были обчищены так тщательно, словно виновные предприняли геркулесовы усилия, чтобы не оставить на месте преступления никаких улик.

Когда мы бок о бок спускались по лестнице, металлическое эхо моего голоса возвращалось ко мне сразу из нескольких точек, в то время как другие части стен поглощали слова так же, как звукоизоляция радиобудки, из которой Саша вела ночные музыкальные передачи радиостанции «Кей-Бей».

Я сказал:

– Они вывезли отсюда все дающее представление о том, чем тут занимались. Все, кроме одного. Но не думаю, что это было сделано из соображений государственной безопасности. Это всего лишь догадка, однако, судя по тому, как вывернуты наизнанку эти три этажа, они боялись того, что здесь случилось… но не просто боялись. Стыдились.

– Это те самые генетические лаборатории?

– Нет. Таким лабораториям требуется абсолютная биологическая изоляция.

– То есть?

– Тогда тут повсюду были бы камеры очистки. Между лабораториями, у каждой двери лифта, у каждого выхода на лестницу. По виду камер можно понять, для чего они предназначены. Даже после того, как их демонтировали.

– Ты родился детективом, – сказал Бобби, когда мы добрались до площадки второго этажа и продолжили спуск.

– Простая дедукция, – скромно ответил я.

– Может быть, я стану твоим Ватсоном.

– Нэнси Дрю не работала с Ватсоном. Это был Шерлок Холмс.

– А кто был правой рукой Нэнси Дрю?

– Никто. Нэнси была одинокой волчицей.

– Та еще сучка, верно?

– Как и я. Здесь, внизу, только одна комната, которая может быть очистной камерой. Она очень странная. Сам увидишь.

Далее мы спускались молча. Тишину нарушал лишь тихий скрип резиновых подошв и треск панцирей мертвых насекомых.

Хотя Бобби нес ружье, это не мешало ему спускаться по лестнице с непринужденностью и грацией, которые могли бы убедить кого угодно, что он абсолютно спокоен и даже доволен собой. Бобби почти всегда доволен собой – за исключением чрезвычайных ситуаций. Но я знал его достаточно долго и понимал, что сейчас Бобби не по себе. Если он что-то и напевал себе под нос, то наверняка не безмятежные песенки Джимми Баффета.

Еще месяц назад я и не догадывался, что Бобби Хэллоуэй – он же беспечный Гек Финн – может бледнеть от страха и стучать зубами. Но последние события показали, что даже сердце прирожденного мастера дзен может делать больше 58 ударов в минуту.

Меня не удивляла его нервозность, потому что эта лестница могла бы вогнать в уныние даже самую безмятежную из монахинь. Бетонный потолок, бетонные стены, бетонные ступеньки. Вместо перил – железная труба, выкрашенная черной краской и вделанная одним концом в стену. Душный воздух тоже казался бетонным: холодный, плотный, сухой, с запахом покрывавшей стены известки. Все поверхности поглощали больше света, чем отражали, поэтому, несмотря на фонари, мы спускались во мгле, как средневековые монахи, идущие в подземные катакомбы молиться за души умерших собратьев.

Царившую здесь атмосферу разрядил бы даже череп со скрещенными костями над сделанным огромными красными буквами предупреждением о смертельной дозе радиоактивности. Или хотя бы затейливо расположенные крысиные кости.

Нижний этаж этого здания, где не было ни пыли, ни панцирей насекомых, имел очень странный план. Он начинался широким коридором в форме вытянутого овала, проходившим по всему периметру и похожим на велотрек. Множество комнат разной ширины, но одинаковой глубины заполняло внутреннюю часть трека. Через некоторые из них можно было выйти во второй овальный коридор, расположенный концентрически по отношению к первому; он был не таким широким и длинным, но тоже огромным. Этот малый трек окружал единственное центральное помещение: яйцевидную комнату.

Меньший коридор заканчивался тупиком. Тут стоял соединительный модуль, через который можно было попасть во внутреннее святилище. Переходная камера представляла собой квадратную комнату три на три метра, куда можно было войти через вращающийся турникет шириной метра в полтора. Внутри камеры, с левой стороны, стоял другой такой же турникет, преграждавший вход в яйцевидную комнату. Я был уверен, что в свое время оба турникета были обнесены грозными стальными плитами вроде переборок подводной лодки или дверей банковских сейфов и что соединительный модуль был воздухонепроницаемым.

Несмотря на мое убеждение, что биологические исследовательские лаборатории находились не здесь, воздухонепроницаемая камера была предназначена для того, чтобы ни в яйцевидную комнату, ни из нее не просочились бактерии, споры, пыль и другие загрязняющие вещества. Возможно, персонал, входивший и выходивший из этого святилища, обрабатывали сильными струями стерилизующего раствора и убивали микробов ультрафиолетовым излучением.

Однако у меня сложилось впечатление, что в яйцевидной комнате было избыточное давление и что переходной герметичный модуль служил той же цели, что и водонепроницаемая судовая переборка. Впрочем, он мог выполнять функции декомпрессионной камеры, которая используется для предотвращения у водолазов кессонной болезни.

Как бы там ни было, а переходной модуль был сделан для того, чтобы не пропустить что-то в яйцевидную комнату… или наружу.

Зайдя в модуль вместе с Бобби, я направил луч на приподнятый порог внутреннего проема и провел им по косяку, пытаясь определить толщину стен центрального овоида. Полтора метра армированного железобетона. Проход больше напоминал тоннель.

Бобби тихонько присвистнул.

– Настоящий бункер.

– Можешь не сомневаться, это фильтр. Он что-то задерживал.

– Что, например? Я пожал плечами.

– Иногда для меня здесь оставляли подарки.

– Подарки? Так ты здесь нашел свою бейсболку? «Загадочный поезд»?

– Да. Она лежала на полу, в самом центре яйцевидной комнаты. Не думаю, что я нашел ее случайно. Ее оставили здесь нарочно, а это совсем другое дело. В следующий раз кто-то оставил в воздухонепроницаемой камере фотографию моей матери.

– В воздухонепроницаемой камере?

– А что, разве не похоже? Я кивнул.

– Так кто же оставил фото?

– Не знаю. Но со мной всегда был Орсон, и он тоже не почуял того, кто вошел сюда следом за нами.

– А уж у него нос дай боже.

Бобби осторожно осветил первый круглый турникет и коридор, который мы только что миновали. Тот был по-прежнему пустынным.

Я прошел через внутренний проем (вернее, тоннель) пригнувшись, потому что в полный рост его мог бы преодолеть лишь коротышка не выше полутора метров.

Бобби пролез в яйцевидную комнату следом за мной, и я впервые за семнадцать лет нашей дружбы увидел его в священном трепете. Он медленно повернулся, осветил стены и попытался что-то сказать, но не смог произнести ни звука.

Этот овоид имел тридцать шесть метров в длину, чуть меньше восемнадцати в самом широком месте и сужался с обоих концов. Стены, потолок и пол искривлялись так плавно, что складывалось полное впечатление, будто ты находишься в пустой скорлупе гигантского яйца.

Все поверхности были покрыты молочно-золотистым прозрачным веществом, толщина которого, судя по проему, составляла около семи-восьми сантиметров и так крепко соединялась с бетоном, что не было видно шва.

Свет наших фонарей отражался от тщательно отполированного покрытия и одновременно проникал в этот экзотический материал, колебался и подрагивал в его глубине, вызывая вихри искрящейся золотистой пыли и поддерживая на весу крошечные галактики. Вещество обладало сильной отражательной способностью, но свет не дробился в нем, как в хрустальной линзе; наоборот, он образовывал яркие маслянистые потоки, теплые и чувственные, как пламя свеч, колеблемое ветром и распространяющееся по всей плотной, блестящей поверхности покрытия, создавая впечатление жидкости, текшей от нас в дальние темные углы комнаты. Там свет рассыпался яркими молниями, за которыми следует раскат грома. Я поглядел на пол, уверенный, что стою в озере бледно-янтарного масла.

Очарованный неземной красотой этого зрелища, Бобби шагнул в комнату.

Хотя этот блистающий материал казался скользким, как мокрый фарфор, скользким он не был. Наоборот, временами (но не всегда) пол льнул к нашим ногам, словно глина, и притягивал их, как магнит притягивает железо.

– Стукни по нему, – негромко сказал я. Эти слова отразились от стен, потолка, пола и вернулись ко мне в уши с разных сторон. Бобби недоуменно замигал.

– Давай. Вперед. Стволом ружья, – подсказал я. – Стукни!

– Это же стекло, – возразил Бобби.

– Если и стекло, то небьющееся.

Он неохотно ткнул дулом ружья в пол.

Раздался тихий звон, возникший одновременно во всех углах огромного помещения. Затем он ослабел, сменившись многозначительной тишиной, как будто колокола возвестили о наступлении великого праздника или прибытии очень важной персоны.

– Сильнее, – сказал я.

Когда он снова стукнул об пол стальным стволом, звон прозвучал громче, словно в трубе органа: гармонично, чарующе и в то же время странно, как музыка с другого конца Вселенной.

Едва звук умолк, снова сменившись напряженной тишиной, Бобби присел на корточки и погладил ладонью то место, которого коснулось дуло.

– Не раскололось.

Я сказал:

– Можешь молотить по нему кувалдой, скрести ножом, царапать острием – на нем не останется ни царапинки.

– Ты делал все это?

– Даже сверлил ручной дрелью.

– Ты разрушитель.

– Это у нас семейное.

Прижав ладонь к разным местам пола, Бобби пробормотал:

– Он слегка теплый.

Бетонные здания Форт-Уиверна даже жаркими летними ночами были холодны, как пещеры, и могли бы служить винными погребами; холод пронизывал тебя тем сильнее, чем больше ты боялся здешних мест. Все другие поверхности в этих подвалах, за исключением овальной комнаты, были ледяными на ощупь.

– Пол всегда теплый, – сказал я, – но в комнате холодно, как будто тепло не распространяется по воздуху. Непонятно, как этот материал может хранить тепло через восемнадцать месяцев после закрытия базы.

– Ты же сам чувствуешь… в этом есть энергия.

– Здесь нет ни электричества, ни газа. Ни труб отопления, ни котельных, ни генераторов, ни машин. Все увезено.

Бобби поднялся с корточек и прошел дальше, освещая фонарем пол, стены и потолок.

Однако, несмотря на два фонаря и необычно высокую отражательную способность материала, в комнате царили тени. В искривленных поверхностях плавали пунктиры, лепестки, гирлянды и булавочные головки, напоминавшие светлячков. Они были по преимуществу золотыми и желтыми, но попадались красные, а в дальних углах даже сапфировые. Это было похоже на фейерверк, слизываемый и поглощаемый ночным небом, ошеломляющий, но не рассеивающий темноту. Бобби задумчиво сказал:

– Она большая, как концертный зал.

– Не совсем. Она кажется больше, чем есть на самом деле, потому что все поверхности искривляются.

Едва я вымолвил эти слова, как в помещении изменилась акустика. Эхо моих слов превратилось в шепот и быстро угасло, да и мой голос утратил громкость. Казалось, воздух уплотнился и стал передавать звук хуже, чем раньше.

– Что случилось? – спросил Бобби. Его голос тоже прозвучал сдавленно и глухо, как в трубке испорченного телефона.

– Не знаю, – хотя я едва не кричал, звук оставался тусклым и таким же громким, как если бы я говорил нормально.

Я бы решил, что повышение плотности воздуха – плод моего воображения, если бы не почувствовал, что стало трудно дышать. Удушья не было, но мне приходилось делать усилие, чтобы втягивать в себя воздух и выдыхать его. С каждым вдохом я делал инстинктивное глотательное движение; воздух напоминал жидкость, и нужно было проталкивать его внутрь. Он скользил по горлу, как глоток холодной воды. Каждый вдох давался с трудом, словно легкие наполнялись не газом, а жидкостью. Закончив вдох, я чувствовал жгучее желание избавиться от этого воздуха, извергнуть его, как будто я тонул. А выдыхал я с таким звуком, словно полоскал горло.

Давление.

Несмотря на растущий страх, голова у меня работала достаточно ясно, и я понял, что никакой алхимик не превращал газ в жидкость, а просто неожиданно увеличилось давление, как будто слой земной атмосферы удвоился, утроился и начал жать на нас так, что затрещали кости. Барабанные перепонки вибрировали, в лобных пазухах пульсировала кровь, призрачные пальцы выдавливали глазные яблоки и зажимали ноздри после каждого выдоха.

У меня задрожали, а затем подогнулись колени. Плечи ссутулились под невидимым грузом. Руки повисли по швам, как плети. Фонарик выпал из пальцев, упал на пол и беззвучно закрутился на месте, потому что я больше не слышал никаких звуков, даже стука собственного сердца.

И тут все кончилось.

Давление снова пришло в норму.

Я со свистом втянул в себя воздух. Бобби сделал то же самое.

Он тоже уронил фонарь, но ружье держал мертвой хваткой.

– Дерьмо! – выпалил он.

– Ага.

– Дерьмо.

– Ага.

– Что это было?

– Не знаю.

– Такое уже бывало?

– Нет.

– Дерьмо.

– Ага, – сказал я, радуясь тому, что могу наполнить легкие.

Хотя наши фонари лежали на полу, количество римских свеч, катящихся колес, серпантинов, шутих и световых спиралей на полу и стенах не уменьшалось.

– Эта хреновина не отключена, – сказал Бобби.

– Отключена. Ты сам видел.

– В Уиверне все не такое, каким кажется, – процитировал меня Бобби.

– Каждая комната и коридор, которые мы прошли, ободраны и обесточены.

– А два этажа над нами?

– Голые стены.

– А внизу ничего нет?

– Нет.

– Там что-то есть.

– Если бы было, я бы нашел.

Мы подняли фонари, и когда лучи двинулись вдоль стен и пола, извержение света в стекловидной поверхности утроилось – нет, учетверилось, пока не стало гневным и яростным. Должно быть, настало четвертое июля: вокруг летали воздушные шары с яркими лентами, в воздухе взрывались ракеты и хлопушки; били фонтаны; все это было беззвучно, но до ужаса реально и так походило на праздник Дня независимости, что мы ощущали запах селитры, серы и угля, слышали марш Джона Филиппа Соузы и чувствовали вкус горячих сосисок с горчицей и жареным луком.

Бобби сказал:

– Еще не кончилось.

– С чего ты взял?

– Подожди.

Бобби изучал непрестанно меняющиеся цветные узоры света так, словно они были словами, напечатанными на странице; надо было только знать буквы.

Хотя я сомневался, что эти роскошные отражения содержат больше ультрафиолетовых лучей, чем луч вызвавшего их фонарика, но мои глаза не привыкли к столь яркому свету. По моему неприкрытому лицу и рукам лились ручьи и потоки, по ним непрерывно барабанили кванты, но даже если световой дождь нес мне смерть, сопротивляться этому вдохновляющему зрелищу было невозможно. Мое сердце колотилось не столько от страха, сколько от ощущения чуда.

А затем я увидел дверь.

Очарованный карнавалом света, я повернулся вокруг своей оси и сначала ничего не заметил. Лишь потом до меня дошло, что именно я вижу. То была массивная круглая дверь диаметром в полтора метра, сделанная из полированной стали. Именно таким нам представляется вход в подвалы банка. Не оставалось сомнений в том, что она была герметичной.

Я вздрогнул и шагнул к двери… но она исчезла. Пандемониум быстрых, как газели, пятен света и тени не мешал мне видеть круглое отверстие в стене, через которое мы вошли сюда: дыру с темным бетонным тоннелем за ней, ведущую в то, что когда-то было воздухонепроницаемой камерой.

Я сделал два шага к отверстию, прежде чем понял, что Бобби разговаривает со мной. Повернувшись к нему, я снова заметил дверь, на этот раз краешком глаза. Но когда я посмотрел на проклятую штуковину прямо, ее там не оказалось.

– Что случилось? – тревожно спросил я. Бобби погасил свой фонарь. Потом он ткнул пальцем в мой и сказал:

– Выключи.

Я сделал, как он велел.

Фейерверки в стекловидной поверхности должны были тут же исчезнуть и смениться абсолютной темнотой. Однако цветные звезды, хризантемы и вращающиеся колеса продолжали жить в этом таинственном материале, передвигаться по всей комнате, образовывать карусель света и тени, меркнуть и уступать место новым огненным извержениям.

– Оно управляет собой, – сказал Бобби.

– Кто управляет?

– Процесс.

– Какой процесс?

– Помещение, машина, процесс… Что бы ни было.

– Оно не может управлять собой, – заспорил я, отрицая очевидное.

– Лучевая энергия? – предположил он.

– Что?

– Энергия световых лучей?

– Ничего не понимаю…

– Я и сам не понимаю. Но что-то должно было включить эту чертовщину. Энергия лучей фонариков. Я покачал головой:

– Не может быть. В них почти нет энергии.

– Эта хреновина впитывает в себя свет, – стоял на своем Бобби, шаркая ногой по сверкающему полу, – превращает его в энергию и использует ее для того, чтобы начать вырабатывать энергию самостоятельно.

– Как?

– Как-то.

– Это не наука.

– В «Звездных войнах» показывали штуки и похлеще.

– Это колдовство.

– Наука или колдовство, но это есть.

Даже если Бобби был прав – а в его словах была по крайней мере крупинка истины, – феномен не мог поддерживаться вечно. Часть световых извержений начала меркнуть. Это относилось как к краскам, так и к интенсивности излучения.

У меня так пересохло во рту, что в воображении мигом появилась запотевшая бутылка «Хайникена» и мучительно долго не хотела исчезать.

– Почему этого не было раньше? – наконец произнес я.

– А ты когда-нибудь приходил сюда с двумя фонарями?

– Нет. Я однофонарный.

– Может быть, это была критическая масса. Минимальное количество света, необходимое для включения.

– Критическая масса из двух вшивых фонариков?

– Может быть.

– Бобби Эйнштейн. – Я посмотрел на выход с тревогой, которая слегка уменьшилась из-за ослабления яркости светового шоу. – Ты видел ту дверь?

– Какую дверь?

– Толстую и круглую, как у ядерного реактора.

– Ты что, пива перепил?

– Она была там и не там.

– Дверь?

– Ага.

– Брат, это не дом с привидениями.

– Зато лаборатория с привидениями.

Я удивился тому, каким правильным и подходящим к случаю оказалось слово «привидения». Инстинкт подсказывал: да, это так. Такой дом не обязательно должен быть заброшенным, иметь множество высоких шпилей, трескучие половицы и быть холодным как склеп. Я явственно ощущал присутствие злобных духов, приникших к невидимой преграде между моим и их миром, атмосферу ожидания, предшествующую скорой материализации злобного и склонного к насилию существа.

– Дверь была там и не там, – упорствовал я.

– Это похоже на дзен-буддистский коан: какой звук можно извлечь, хлопая одной ладонью? Куда может вести дверь, если она «там» и одновременно «не там»?

– Не думаю, что у нас есть время для медитации.

Я действительно ощущал, что время уходит и космические часы быстро тикают, приближая нас к развязке. Это предчувствие было таким сильным, что я едва не устремился к выходу.

Единственное, что меня удерживало в яйцевидной комнате, – это уверенность, что Бобби не последует за мной. Он не интересуется ни политикой, ни культурной, ни светской жизнью, и ничто не может отвлечь его от пляжа, солнца и прибоя, кроме помощи другу, оказавшемуся в беде. Он не доверял тем, кого называл «плановиками», – людям, которые думают, что знают, как построить лучший мир, которые учат других, как им следует жить и что думать. Но по зову друга он пошел бы на баррикады. Стоило Бобби узнать причину – в данном случае ею было исчезновение Джимми Уинга и славного Орсона, – и он бы ни за что не сдался и не отступил.

Я тоже не оставил бы друга в беде. Только убеждения и друзья помогают нам пережить трудные времена. Друзья – единственные в этом несовершенном мире, с кем нам хотелось бы встретиться на том свете; друзья и любимые – единственный свет, который освещает наше будущее.

– Идиот, – сказал я.

– Задница, – откликнулся Бобби.

– Я не тебе.

– А тут больше никого нет.

– Я обозвал идиотом себя. За то, что приперся сюда.

– А… тогда беру «задницу» обратно.

Бобби включил фонарик, и на стенах яйцевидной комнаты вновь заиграли тихие фейерверки. На сей раз они не медлили и сразу врубились на полную мощность.

– Включи свой фонарь, – сказал Бобби.

– Мы что, вконец очумели?

– Не вконец, а недостаточно.

– Это место не имеет отношения к Джимми и Орсону, – сказал я.

– Откуда ты знаешь?

– Их здесь нет.

– Но есть что-то, что поможет нам найти их.

– Мы не сможем помочь им, если умрем.

– Будь идиотом-паинькой и включи фонарь.

– Это глупо.

– Ничего не бойся, брат. Carpe noctem.

– Черт! – выругался я, попав в собственную ловушку. И включил фонарь.


Глава 11 | Скованный ночью | Глава 13