home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 13

На окружавших нас пурпурных стенах бушевал разгул неистовых огней, и было легко представить себе, что мы находимся в большом городе, охваченном мятежом. Вокруг кишели бомбометатели, поджигатели, попавшие в собственную огненную ловушку и в ужасе бегущие сквозь ночь. Циклоны бушующего огня неслись по бульварам, мостовую заливала лава; из широких окон небоскребов вырывалось оранжевое пламя; тлеющие обломки ограждений, карнизов и балконов обрушивались на улицу, оставляя за собой искры и струи дыма, похожие на хвост кометы.

Но стоило слегка сменить ракурс, как извержение вулкана превращалось в театр теней, потому что каждая вспышка «коктейля Молотова», каждый клубок напалма, каждый сверкающий след трассирующих пуль сопровождались движущейся темной тенью, напоминавшей облачные лица и фигуры. Опущенные эбеновые капюшоны, развевающиеся черные мантии, свернувшиеся спиралью змеи, стаи ворон, шныряющие над головой и под ногами, армии обугленных скелетов, вооруженных острыми обломками костей, крадущиеся в ночи коты, плетки тьмы, сладострастно хлещущей пламя, и рубящие огонь угольно-черные клинки…

Завороженный хаосом вращающегося пламени и кувыркающихся теней, я перестал ориентироваться в этом аду света и темноты. Хотя я стоял неподвижно, широко расставив ноги для равновесия, но чувствовал, что кувыркаюсь, как бедная Элли в экспрессе Канзас – Оз.[16] С каждой секундой становилось труднее понять, где право, где лево, где верх, а где низ.

И снова краем глаза я заметил дверь. Когда я посмотрел прямо на нее, грозно сияющая сталь осталась на своем месте.

– Бобби…

– Вижу.

– Она мне не нравится.

– Это не настоящая дверь, – сделал вывод Бобби.

– Ты же сказал, что это не дом с привидениями.

– Мираж.

Буря света и тени крепчала и стремилась к зловещему крещендо.

Я боялся, что неистовая пляска узоров на стенах предвещает внезапный ураган. Эта яйцеобразная комната была такой странной, что я не мог представить себе ни природу приближавшейся угрозы, ни направление, с которого ее следовало ожидать. Впервые в жизни «трехсотаренное» воображение отказывалось мне помочь.

Круглая дверь крепилась с этой стороны и открывалась внутрь. В косяке было множество отверстий, занятых толстыми болтами, но замочная скважина отсутствовала; следовательно, дверь можно было открыть только со стороны воздухонепроницаемой камеры. Получалось, что мы заперты здесь.

Нет. Не заперты.

Борясь с приступом клаустрофобии, я убеждал себя, что дверь не настоящая. Бобби прав: это галлюцинация, иллюзия, мираж.

Видимость.

Мое ощущение яйцевидной комнаты как дома с привидениями все росло, и я не мог от него отделаться. Внезапно игравшие на стенах световые пятна показались мне пленными духами, которые кружатся в мучительной пляске безумного дервиша, стремясь избежать проклятия; прозрачные стены стали окнами с видом на преисподнюю.

Когда сердце заколотилось так, что чуть не взорвало аорты, я сказал себе, что вижу яйцевидную комнату не такой, какая она есть в настоящий момент, а какой она была до того, как прилежные гномы Уиверна обчистили ее – а заодно и всю базу – до голого бетона. Следовательно, массивная круглая дверь была здесь в ту пору, но не сейчас. И все же я видел ее. Дверь была демонтирована, увезена и переплавлена на кастрюли, булавки и зубные скобки. От нее осталась одна видимость; пройти через нее было так же легко, как через паутинку на крыльце бунгало Мертвого Города.

Не собираясь останавливаться и желая убедиться, что это мираж, я шагнул к выходу. Через два шага у меня закружилась голова. Я едва не упал лицом вниз, расквасив себе нос и выбив такое количество зубов, которое вызвало бы у дантиста довольную улыбку. В последний момент я восстановил равновесие, раздвинул ноги и уперся ступнями в пол, как будто резиновые подошвы моих кроссовок могли превратиться в ножки клеща-кровососа.

Комната не двигалась, хотя и качалась, как корабль на крутой волне. Ее движение было моим личным ощущением, симптомом усиливавшейся дезориентации в пространстве.

Глядя на круглую дверь в тщетной попытке заставить ее исчезнуть и гадая, не встать ли мне на четвереньки, я заметил странную особенность ее конструкции. Дверь крепилась на одной длинной цилиндрической петле, диаметр которой составлял сантиметров двадцать – двадцать пять. В цилиндре имелись шарниры, очевидно, двигавшиеся относительно центральной оси в тот момент, когда дверь открывали и закрывали. У большинства таких петель они перемещаются. Но здесь они не перемещались. Шарниры были заклепаны полосами легированной стали, а ось прикрыта толстым щитком, чтобы отвадить каждого, кто попытается подобрать шифр и пройти с этой стороны. Если бы дверь открывалась наружу, петля не крепилась бы в яйцевидной комнате: из-за полутораметровых стен дверь на этом конце тоннеля могла открываться только внутрь. Очевидно, овоидное помещение и смежный с ним переходной модуль были спроектированы так, чтобы выдерживать избыточное давление в несколько атмосфер и сдерживать загрязнители воздуха; однако все подтверждало вывод о том, что оно было построено с намерением (по крайней мере, при определенных условиях) не дать кому-то или чему-то вырваться наружу.

До сих пор калейдоскопические изображения на стенах не сопровождались звуком. Но сейчас, хотя воздух оставался совершенно неподвижным, откуда-то донесся тихий и скорбный стен ветра, пролетающего над выжженной степью.

Я посмотрел на Бобби. На его лице продолжали играть свет и тень, но я видел, что он взволнован.

– Слышишь? – спросил я.

– Обман слуха.

– Именно, – согласился я. Этот звук нравился мне ничуть не больше.

Если этот слух был такой же галлюцинацией, как и дверь, то мы, по крайней мере, галлюцинировали вместе. Нам была дарована высокая милость – сходить с ума в хорошей компании.

Нематериальный ветер завывал все громче; теперь в нем слышалось сразу несколько голосов. Негромкий стон звучал по-прежнему, но к нему присоединился резкий свист северо-западного ветра, проносящегося через рощу; яростный свист, предупреждающий о приближении грозы. Стон, невнятное бормотание, шелест, вой. И заунывный свист зимней бури, играющей на струях дождя со снегом, как на ледяных флейтах.

Услышав первые слова хора ветров, я решил, что мне почудилось, но они становились все громче и разборчивей. Мужские голоса: пять-шесть, может быть, больше. Отдаленные, тихие, словно доносившиеся сквозь длинную стальную трубу. Незаконченные фразы, прерывающиеся помехами. Переносные рации или радио.

–..где-то здесь, прямо здесь…

–., ради Христа, скорее!

–..дай… не…

– Джексон, прикрой меня…

Усиливавшаяся какофония ветра сбивала с толку не меньше, чем стробоскопическая игра света и теней, метавшихся вокруг, словно легионы летучих мышей на охоте. Я не мог понять, откуда доносятся голоса.

–..собираемся… здесь… и обороняемся.

–..попробуй транслировать…

–..собираемся, черт… пошевеливайся, трусливый осел!

–..транслируй же!

–..вращай его, вращай…

Духи. Я слышал духов. Эти люди были мертвы. Они умерли еще до закрытия базы. И это были последние слова, произнесенные ими перед гибелью.

Я не знал, что именно с ними случилось, но не сомневался, что постигшая их судьба была ужасной. Именно об этом говорил спиритический сеанс, свидетелем которого я стал.

Голоса становились все более настойчивыми и наконец начали перебивать друг друга:

–..вращай его!

–..слышишь их? Слышишь, как они приближаются?

–..быстрее… какого черта…

–..случилось… Иисусе… что случилось? Потом раздались крики, одни хриплые, другие пронзительные, но и в тех и в других слышался страх:

– Вращай! Открывай скорее!

– Выпустите нас отсюда!

– О боже, боже, о боже!

– ВЫПУСТИТЕ НАС ОТСЮДА!

Теперь вместо слов слышались такие вопли, которых я до сих пор не слышал и надеюсь никогда не услышать снова; то были крики людей, умирающих долгой и мучительной смертью; вопли, в которых звучала не только страшная боль, но и безнадежное отчаяние, как будто их страдания были и физическими, и нравственными. Судя по этим воплям, их не просто убивали, а четвертовали существа, которые знали, в какой части тела находится душа. Я слышал – вернее, думал, что слышу, – как таинственный хищник выцарапывает дух из плоти и жадно пожирает это лакомство, прежде чем проглотить смертные останки.

Когда я снова посмотрел на дверь, сердце стучало как бешеное, в глазах мутилось. Вида этих заклепанных петель было достаточно, чтобы понять страшную правду, но, увы, какофония звука и света помешала мне сделать это.

Если бы цилиндрическая петля не была прикрыта щитком, если бы в нашем распоряжении были мощные приспособления, сверла с алмазными наконечниками и уйма времени, чтобы высверлить эти шарниры и выбить ось…

В каждой поверхности комнаты шла битва света и тьмы. Батальоны теней сшибались с армиями света еще яростнее, чем прежде; все это сопровождалось воем и свистом невидимого ветра и несмолкающими воплями призраков.

…но даже если бы удалось сломать петлю, дверь осталась бы на месте, потому что мощные болты, вкрученные в заранее приготовленные гнезда, надежно прикрепляли ее к стальному кольцу вокруг косяка…

Вопли. Казалось, они приобрели материальность и заливали мне уши, пока я не почувствовал, что вот-вот взорвусь. Я открыл рот, чтобы избавиться от черной энергии этих призрачных криков.

Пытаясь сконцентрироваться, я прищурился, посмотрел на дверь и понял, что с ней не справилась бы даже бригада профессиональных вскрывателей сейфов. Здесь мог помочь только взрыв. Следовательно, эта дверь была предназначена не для того, чтобы сдерживать простых людей.

И тут мне наконец открылась страшная правда. Целью легированной двери было предохранение не от проникновения людей, избыточного давления или вируса. Нет, речь шла о чем-то более крупном, сильном и смертельно опасном. О какой-то дьявольщине, которую было бессильно представить даже мое живое воображение.

Я выключил фонарь, отвернулся от двери и окликнул Бобби.

Завороженный шоу света и тени, загипнотизированный шумом ветра и криками, он не слышал меня, хотя находился не далее как в трех метрах.

– Бобби! – крикнул я.

Едва он повернулся ко мне, как по комнате пронесся порыв ветра, растрепавший нам волосы и чуть не сорвавший с меня куртку, а с Бобби – гавайскую рубашку. Ветер был горячим, влажным, пахнущим смолой и гнилыми растениями.

Я не мог понять, откуда он взялся. В безукоризненно гладких стенах комнаты не было ни вентиляционных решеток, ни каких бы то ни было отверстий, не считая круглой двери. Если стальные плиты, прикрывавшие несуществующую дверь, тоже были миражом, то ветер мог дуть только через тоннель, соединявший яйцевидную комнату с воздухонепроницаемой камерой; однако казалось, что он дует сразу со всех сторон.

– Свет! – крикнул я. – Выключи свет!

Но прежде чем Бобби выполнил мою просьбу, зловонный ветер принес еще одно подтверждение собственной реальности. Через изогнутую стену прошла фигура, как будто полтора метра армированного железобетона были облаком тумана.

Бобби обеими руками схватился за ружье и выронил фонарь, не успев его выключить.

Астральный гость был пугающе близко, менее чем в шести метрах от нас. Из-за игры света и тени, служивших постоянно меняющимся камуфляжем, я не смог рассмотреть нарушителя границы. Сначала он показался мне человеком, потом машиной и наконец огромной тряпичной куклой.

Бобби не выстрелил только потому, что все еще считал увиденное иллюзией, миражом, галлюцинацией или и тем и другим вместе. Я судорожно цеплялся за ту же мысль, но все рухнуло, когда пошатывающаяся фигура устремилась к нам.

Стоило ей сделать три неверных шага, как я увидел человека в герметичном костюме из белого винила. Похоже, этот наряд был вариантом костюма, разработанного НАСА для космонавтов, но предназначенным не для предохранения хозяина от ледяного межпланетного вакуума, а для изоляции от смертоносной инфекции биологически загрязненной окружающей среды.

Белый шлем с нависающим забралом мешал видеть лицо пришельца, так как в плексигласе отражались отблески светового шоу. На шлеме было выведено по трафарету: ХОДЖ-СОН.

То ли Ходжсон был ослеплен фейерверком, то ли (что более вероятно) ослеп от страха, но он не видел нас с Бобби. Он влетел с криком более громким, чем те, которые еще доносил гнилой ветер. Отойдя от стены на несколько шагов, он повернулся к ней лицом и вытянул обе руки, словно отбивался от нападения врага, которого я не видел.

Затем Ходжсон задергался, как будто в него попало несколько крупнокалиберных пуль.

Я не слышал выстрелов, но инстинктивно пригнулся.

Ходжсон рухнул навзничь. Он полулежал-полусидел, опираясь на баллон с воздухом и ранцеобразную ректификационную систему, прикрепленную к спине. Его руки бессильно повисли вдоль туловища.

Мне не требовалось рассматривать Ходжсона, чтобы понять, что он мертв. Я не имел представления, что могло его убить, и не собирался выяснять это.

Но если он уже был призраком, то как мог умереть снова?

На некоторые вопросы лучше не отвечать. Любопытство – двигатель прогресса, но оно никуда не годится, если заставляет тебя изучать строение зубов льва по ту сторону его пасти.

Я наклонился, подобрал фонарик Бобби и выключил его.

Ярость ветра тут же утихла, подтвердив гипотезу о том, что для инициации столь лихорадочной активности было достаточно лучей двух фонариков.

Вонь дымящейся смолы и гниющей растительности тоже ослабела.

Я поднялся на ноги и снова посмотрел на дверь. Она была на месте. Огромная, сверкающая. И слишком реальная.

Хотелось уйти отсюда, но я не мог сделать ни шагу. А вдруг дыры в стене не окажется и кошмарный сон превратится в кошмар наяву?

Однако световое шоу продолжалось с прежней силой. Когда мы выключили фонари в прошлый раз, оно длилось недолго, но, как видно, теперь накопило больше энергии.

Я подозрительно осмотрел стены, пол и потолок, ожидая, что вот-вот на их опалесцирующем фоне возникнет другая фигура, более угрожающая, чем человек в биозащитном костюме.

Бобби шагнул к Ходжсону. Видимо, дезориентирующее влияние светового шоу не лишило его чувства равновесия.

– Брат, – предупредил я.

– Спокойно.

– Не надо.

У него было ружье. Он верил, что это защита.

Я же считал, что оружие потенциально так же опасно, как и фонари. Пули, не попавшие в цель, со страшной скоростью срикошетировали бы от стены к потолку, а от того к полу. Кинетическая энергия каждого кусочка свинца могла передаться этому стекловидному материалу и вызвать новые феномены.

Ветер сменился легким бризом.

Однако в каждой искривленной поверхности еще пылали и мерцали фейерверки, вращающиеся колеса голубых огней и оранжево-красные фонтаны вулканической лавы.

Круглая дверь казалась обескураживающе твердой.

Никакой призрак не выглядел так достоверно, как тело в костюме космонавта. Ни Джейкоб Марли, гремящий костями в Скрудже, ни Рождественский Призрак Будущего, ни Белая Дама Авенеля, ни тень отца Гамлета, ни даже сам Каспер.

Я удивился, обнаружив, что могу держаться на ногах. Возможно, кратковременная утрата чувства равновесия была вызвана не игрой вращающихся пятен света и тени, а эффектом, похожим на внезапный рост давления, который заглушил наши голоса и затруднил дыхание.

Жаркий ветер и вонь, которую он нес, исчезли. Воздух снова стал холодным и неподвижным. Вой ветра тоже начинал стихать.

Пора было и лежавшему на полу человеку в костюме космонавта превратиться в облако водяного пара, подняться в воздух и исчезнуть. Духу следовало возвратиться в царство теней. Ну, скорее… Прежде, чем мы успеем посмотреть ему в лицо. Пожалуйста.

Уверенный, что отговорить Бобби не удастся, я последовал за ним. Бобби был в том же лунатическом состоянии, в котором он седлал шестиметровые волны, которые напоминали вставших на дыбы бегемотов. Его обычная расслабленность сменилась полной сосредоточенностью камикадзе. Если уж он встал на доску, то проделает весь путь до конца барреля… и однажды уйдет из жизни.

Сияние стены яйцевидной комнаты сильно поблекло, и рассмотреть Ходжсона было трудно.

– Свет, – сказал Бобби.

– Глупо.

– Тогда я сам.

Неохотно согласившись посмотреть на зубы льва с обратной стороны, я подошел к телу справа, а Бобби – слева, сделав это куда менее осторожно. Затем я включил фонарь и направил луч на чересчур твердое привидение. Луч трепетал, но я быстро справился с дрожью в руках.

Забрало шлема было тонированным. Одного фонаря не хватало, чтобы рассмотреть выражение лица Ходжсона.

Он – или она – был неподвижным, безмолвным, как могильная плита, и бесповоротно мертвым, несмотря на свою призрачность.

На его груди красовалось изображение американского флага, а прямо под ним – мчащийся на всех парах локомотив. Эта картинка периода дизайна в стиле арт деко явно была выбрана в качестве логотипа данного научного проекта. Хотя образ был дерзким и динамичным, без всякой таинственности, я готов был дать на отсечение левую руку, что этот Ходжсон был членом команды «Загадочного поезда».

Единственной другой отличительной чертой передней части костюма были шесть отверстий вдоль живота и груди. Припомнив, как Ходжсон повернулся лицом к стене, из-за которой появился, выставил руки, защищаясь, и задергался, словно в него попала автоматная очередь, я решил, что эти отверстия являются дырками от пуль.

Однако при более пристальном рассмотрении до меня дошло, что кусочки свинца, посланные с большой скоростью, разорвали бы винил, оставив в нем звездообразные прорехи. Но идеально круглые дыры размером с монету выглядели так, словно были аккуратно вырезаны или прожжены лазером. Не говоря о том, что они были слишком велики; пули такого калибра прошили бы Ходжсона насквозь и убили нас с Бобби.

Крови не было.

– Зажги второй, – сказал Бобби.

Голоса, доносимые ветром, умолкли, и воцарилась тишина.

На стенах продолжали мелькать бессмысленные иероглифы, возможно, чуть менее яркие, чем минуту назад. Судя по опыту, этот феномен тоже угасал, и мне не хотелось вызывать его вновь.

– Только на секунду, а потом выключи, – велел он. Скрепя сердце я выполнил его просьбу и присел на корточки над громоздкой фигурой.

Затемненный плексиглас все еще частично скрывал то, что находилось за ним, но я с первого взгляда понял, почему мы не видим лица несчастного Ходжсона; у Ходжсона больше не было лица. Внутри шлема находилась влажная пенистая масса, жадно пожиравшая останки. То был тошнотворный клубок извивавшихся, шевелившихся, дергавшихся и копошившихся тварей, мягких, как черви, но не червей. Они были покрыты хитином, как жуки. Целая колония скользких белых безымянных тварей вторглась в костюм и убила его владельца так же мгновенно, как выстрел в сердце. Сейчас эти извивающиеся штуковины, разбуженные прикосновением света к поверхности плексигласового забрала, пришли в неистовство.

Я рывком вскочил на ноги и попятился. В одном из отверстий на животе и груди пробитого костюма что-то зашевелилось, как будто твари, убившие Ходжсона, пытались выбраться наружу.

Бобби резко отпрянул, не успев выстрелить, что можно было легко сделать от потрясения и страха. Слава богу, что он не нажал на спусковой крючок. Даже десять выстрелов из ружья не уничтожили бы эту мерзость, а только разозлили бы ее.

Я выключил фонари на бегу; фейерверки вновь начинали набирать силу.

Хотя Бобби был дальше от входа, чем я, он оказался там первым.

Круглая дверь продолжала оставаться такой же чертовски твердой.

Взгляд вблизи лишний раз подтвердил то, что я уже знал: в двери не было ни маховика, ни какого-нибудь другого механизма, который позволял бы ее открыть.


Глава 12 | Скованный ночью | Глава 14