home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 14

Костюм Ходжсона лежал ближе к центру комнаты, примерно в двенадцати метрах от круглой двери. Судя по тому, что он не опал, как спущенный шарик, его по-прежнему наполняла кошмарная колония или остатки Ходжсона, которыми питались эти извивающиеся твари.

Бобби стукнул в дверь дулом ружья. Ему ответил звон стали.

– Мираж? – отплатил я ему той же монетой, засовывая один фонарик за пояс, а второй – в карман куртки.

– Фикция.

Вместо ответа я похлопал ладонью по двери.

– Фикция, – стоял на своем Бобби. – Посмотри на часы.

Но время интересовало меня меньше, чем то, что могло вылезти из костюма Ходжсона.

Я вздрогнул, поняв, что отряхиваю рукава куртки, вытираю затылок и лицо, пытаясь избавиться от шевелящихся тварей, которых там не было и не могло быть.

Яркое воспоминание об ордах, копошащихся внутри шлема, заставило меня вцепиться в край двери и потянуть его на себя. Я сплюнул, выругался и потянул снова, как будто действительно мог сдвинуть с места несколько тонн стали, съев на завтрак булочку с джемом и выпив чашку горячего шоколада.

– Посмотри на часы, – повторил Бобби.

Он засучил рукав хлопчатобумажного пуловера, надетого под гавайку, и бросил взгляд на собственные часы, которых никогда не носил прежде.

Взглянув на светящиеся цифры, я вздрогнул. 4.08 пополудни! Конечно, на самом деле было четыре утра.

– Мои тоже, – сказал он, имея в виду, что показания наших часов сходятся.

– Испортились одновременно?

– Нет. Столько и есть. Здесь. Сейчас. В этом месте.

– Чертовщина.

– Настоящий Сейлем.[17]

Тут я посмотрел на дату в окошке над светящимися цифрами. Сегодня было 12 апреля. Но часы утверждали: «Понедельник. 19 февраля». То же показывали часы Бобби.

Интересно, какой год показали бы часы, будь окошко на четыре цифры больше. Прошлое. День катастрофы, постигшей команду «Загадочного поезда». День, когда дерьмо вырвалось наружу.

Скорость перемещения и яркость кувыркавшихся на стене огней медленно, но верно уменьшались.

Я посмотрел на скафандр, который защищал от враждебных организмов, как соломенная шляпка или фиговый листок, и увидел, что он беспокойно шевелится. Руки неловко шарили по полу, одна нога согнулась в колене, а тело дергалось, словно через него пропустили мощный электрический заряд.

– Плохо дело, – решил я.

– Оно исчезнет.

– Да?

– Как вопли, голоса и ветер.

Я постучал костяшками пальцев по круглой двери.

– Исчезнет, – стоял на своем Бобби.

Хотя световое шоу ослабевало, Ходжсон – вернее, костюм Ходжсона – становился все более активным. Он колотил по полу пятками, сгибал и разгибал руки.

– Пытается встать, – сказал я.

– Он не сможет повредить нам.

– Ты серьезно? – Моя логика была несокрушимой. – Если круглая дверь достаточно реальна, чтобы держать нас здесь, то и эта мразь достаточно реальна, чтобы причинить нам вред.

– Он исчезнет.

Но костюм, видимо, не знал, что все его усилия обречены на провал, потому что он дрыгался, извивался и шевелился до тех пор, пока не перевалился через бак с запасом воздуха и не лег на бок. Я снова посмотрел на темное забрало и ощутил, что кто-то смотрит на меня сквозь тонированный плексиглас. То была не безмозглая масса червей или жуков, а полностью сформировавшееся грозное существо с враждебным сознанием, которое интересовалось мной не меньше, чем я им.

На сей раз мое не в меру развитое воображение было ни при чем.

Это ощущение было сильным и недвусмысленным, как холод, который бы я почувствовал, если бы к моей шее приложили кусочек льда.

– Он исчезнет, – повторил Бобби, но звучавшая в его голосе нотка страха говорила о том, что он тоже заметил наблюдение.

Меня не утешало, что Ходжсон находился от нас в двенадцати метрах. Я бы не чувствовал себя в безопасности, даже если бы нас разделяло двенадцать тысяч километров и я смотрел бы на него в телескоп. Теперь пиротехника работала на треть прежней мощности. Дверь под моей ладонью оставалась холодной и твердой. Свечение убывало, и видимость ухудшалась, но даже в сгущавшихся сумерках я заметил, что Ходжсон перекатился на живот и пытается встать на четвереньки.

Если я правильно понял мерзкое зрелище, которое мельком увидел через забрало, сотни, а то и тысячи отдельных плотоядных созданий, пробравшихся в костюм, представляли собой рой. В колониях насекомых существует изощренная система разделения труда, поддержания общественного порядка и совместной работы ради выживания и процветания; но даже если скелет Ходжсона остался нетронутым, я не мог поверить, что колония в состоянии придать себе человеческую форму и овладеть координацией движений, согласованностью и силой, необходимыми для того, чтобы идти в космическом костюме, подниматься по лестнице и управлять сложными механизмами.

«Ходжсон» встал на ноги.

– Мерзость, – пробормотал Бобби.

Под моей влажной ладонью что-то дрогнуло. Нет, это была не вибрация. Намного сильнее. Слабый волнообразный… трепет. Дверь не просто колебалась; секунду-другую она колыхалась так, словно была сделана не из стали, а из желатина, а затем снова затвердела и стала непроницаемой.

Тварь в костюме покачивалась, как карапуз, неуверенно держащийся на ногах. Она выставила вперед левую ступню, помешкала и сделала шаг правой. Стекловидный пол отзывался на эти шаги негромким стуком.

Левая, правая…

Она шла к нам.

Может быть, от Ходжсона остался не только скелет. Может быть, колония не полностью сожрала человека и даже не убила его, но внедрилась в его тело, вошла в его плоть и кровь, сердце и печень, вступив с ним в чудовищный симбиоз, установив жесткий контроль над нервной системой от мозга до последней мельчайшей клетки.

Бушевавший в стенах фейерверк темнел, становясь ян-1арным, коричневым, кроваво-красным, а «Ходжсон» все выставлял вперед левую ногу, медлил и подтаскивал к ней правую. Так двигался старый двуногий робот Имхотеп, сыгранный в 1932 году Борисом Карловым.[18] Дверь под моей ладонью снова вздрогнула… и внезапно превратилась в кашу.

Я ахнул, когда страшный мороз иглами вонзился в мою правую руку, словно она окунулась в нечто куда более холодное, чем ледяная вода. От запястья до кончиков пальцев она стала единым целым с круглой дверью. Хотя освещенность яйцевидной комнаты стремительно убывала, я видел, что сталь стала полупрозрачной; в ней чувствовалось центробежное движение, как в небольшом вихре. И на этом сером фоне явственно выделялись мои более бледные пальцы.

Я в испуге отдернул руку и сделал это как раз вовремя: сталь снова стала твердой.

Тут мне вспомнилось, что сначала дверь можно было видеть только краешком глаза. Для материализации ей требовалось какое-то время – следовательно, она не могла исчезнуть в мгновение ока.

Должно быть, Бобби видел происходящее, потому что он отшатнулся, как будто стальной водоворот мог выбросить щупальце и увлечь его за собой.

Что было бы, если бы я вовремя не отдернул руку? Оторвало бы мне ладонь или нет? Неужели на память об этом приключении у меня осталась бы культя? Ответа не требовалось. Пускай это навеки будет тайной.

Ощущение холода исчезло, как только я отдернул руку, но в перерыве между двумя глубокими вдохами я продолжал твердить слово «дерьмо», как больной синдромом Туретта, обреченный до конца жизни повторять одно и то же.

Тем временем Ходжсон приближался к нам в кровавом отсвете огней, окруженный легионами мечущихся теней, как космонавт, возвращающийся из полета на планету Ад Он одолел уже половину разделявшего нас расстояния, был уже в шести метрах и без устали стремился вперед, ничуть не покоробленный моими выражениями и влекомый голодом, столь же ощутимым, как прежний запах горячей смолы и гниющей растительности, который донес до нас ветер ниоткуда.

Бобби с досады стукнул дверь стволом ружья. Стальная поверхность зазвенела, как колокол.

Он и не пытался направить дуло на Ходжсона, видимо, тоже придя к выводу, что удары пуль о стены комнаты могут добавить им энергии и продлить наше заключение.

Световое шоу закончилось, и вокруг нас снова сгустилась абсолютная темнота.

Если бы мне удалось справиться с сердцебиением и одышкой, может быть, я и услышал бы шарканье резиновых подошв по стекловидному полу, но это было свыше моих сил.

Бобби снова ткнул дверь ружьем. На этот раз она не зазвенела. Звук был глухой и не такой раскатистый, как прежде. Он скорее напоминал стук от удара молотком по деревянной колоде.

Может быть, дверь и находилась в процессе дематериализации, но по-прежнему блокировала выход. Попытка пройти сквозь нее в этот момент была бы рискованной: растворяясь навсегда, дверь могла прихватить на память энное количество молекул наших тел.

Что будет, если «Ходжсон» крепко вцепится в меня в момент превращения? Если моя рука на мгновение стала частью стальной двери, то часть моего тела станет частью герметичного костюма и существа, извивающегося внутри него; это единство сведет меня с ума, даже если каким-то чудом я останусь цел физически.

Темнота давила на мои открытые глаза так, словно я был под водой. Хотя я пытался уловить малейший признак приближавшейся фигуры, но был слеп так же, как в коридоре перед комнатой с костями крыс «веве».

И тут мне вспомнился похититель с жемчужными зубками, к лицу которого я прикоснулся в непроглядной тьме.

Как и тогда, я снова ощущал близость чьего-то присутствия, но на сей раз с куда большим основанием.

После всего случившегося в зале ожидания «Загадочного поезда», этом преддверии ада, я больше не приписывал свои страхи чересчур развитому воображению. На этот раз я не стал вытягивать руку, чтобы доказать себе беспочвенность мрачных подозрений; я знал, что мои пальцы встретят гладкую поверхность плексигласового забрала.

– Крис!

Я вздрогнул и только потом узнал голос Бобби.

– Твои часы, – сказал он.

Светящиеся зеленые цифры были видны даже в кромешной тьме. Они менялись так стремительно, что за долю секунды проходило несколько часов. Буквы в окошках «день недели» и «месяц» превратились в сплошное туманное пятно.

Прошедшее время уступало место настоящему.

Черт побери, я понятия не имел о том, что здесь творилось. Может быть, ситуация была совсем другой и время не имело никакого отношения к событиям, свидетелями которых мы стали. Может быть, мы бредили, потому что кто-то подсыпал нам в пиво ЛСД. Может быть, я лежал в своей постели, спал и видел сон. Может быть, верх был низом, правое левым, а белое черным. Я знал только одно: то, что происходит сейчас, правильно, потому что оно избавляет меня от объятий существа в костюме Ходжсона.

Однако если мы действительно погрузились в прошлое на два с лишним года и теперь возвращались в ту самую апрельскую ночь, когда началась наша отчаянная авантюра, я должен был что-то чувствовать – звон в ушах, жар от трения бешено пролетающих часов, ощущение возврата прежнего возраста, хоть что-нибудь. Но даже спуск в нескоростном лифте имел бы более сильные физические последствия, чем это перемещение вдоль оси времени.

Внезапно часы остановились на слове «апрель». Секундой спустя замерли цифры в окошках «дата» и «день недели», а в следующее мгновение на циферблате появились четкие цифры «3.58 А.М.».

Мы были дома, хотя и без Тотошки.[19]

– Уф-ф, – сказал Бобби.

– Да уж, – подтвердил я.

Однако требовалось ответить на вопрос, не привезли ли мы с собой червеобразного приятеля в герметическом костюме. Приятеля, которого в Канзасе отродясь не видывали.

Логика подсказывала, что «Ходжсон» остался в прошлом.

Однако на бредовые ситуации логика не распространяется.

Я вытащил из-за пояса фонарик.

Включать его не хотелось.

И все же я сделал это.

Страх оказался напрасным: «Ходжсона» рядом не было. Проведя лучом из стороны в сторону, я убедился, что мы с Бобби одни… по крайней мере, в той части яйцевидной комнаты, которую освещал фонарь.

Круглая дверь исчезла. Я не видел ее ни периферическим зрением, ни тогда, когда смотрел на тоннель прямо.

Видимо, комната стала такой чувствительной к свету, что хватило и одного луча, чтобы на стенах, полу и потолке вновь заиграли сполохи.

Я тут же выключил фонарь и вернул его за пояс.

– Пошли.

– Пошли, – откликнулся Бобби.

Когда снова стало темно, я услышал, что Бобби переступил через высокий порог и сделал шаг по полутораметровому тоннелю.

– Чисто, – сказал он.

Я пригнулся и вслед за ним пролез в то, что когда-то было воздухонепроницаемой камерой.

Я не включал фонарь, пока мы не оказались в коридоре, откуда никакой луч не мог долететь до стекловидного материала, выстилавшего стены овоида.

– Говорил же тебе, что он исчезнет, – проворчал Бобби.

– Разве я когда-нибудь сомневался в твоей правоте? Мы молча одолели три подземных этажа, вышли из ангара и направились к джипу, который одиноко стоял под беззвездным небом, окутанным густыми облаками.


Глава 13 | Скованный ночью | Глава 15