home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 17

Саша припарковала «Эксплорер» на подъездной аллее, поскольку гараж был занят машиной моего отца, а также коробками с его одеждой и личными вещами. Однажды я почувствую, что смогу расстаться с этими предметами памяти, но пока этот день еще не настал.

Конечно, я понимал, что это нелогично. Воспоминания об отце, дававшие мне силу жить, не имели никакого отношения к одежде, которую он носил от случая к случаю, к его любимому свитеру или очкам в серебряной оправе. Отец оставался со мной благодаря его доброте, уму, смелости, любви и жизнерадостности. И все же дважды за три недели, прошедшие с тех пор, как я запаковал его вещи, я раскрывал одну из коробок просто для того, чтобы посмотреть на эти очки и этот свитер. В такие моменты я понимал, что мне тяжелее, чем кажется. Водопад скорби более высок, чем Ниагара, и я догадывался, что еще не достиг дна реки.

Выйдя из «Эксллорера», я не стал торопиться в дом, хотя утро уже почти настало. День с трудом восстанавливает цвета, украденные у мира ночью; и в самом деле, вокруг царили пепельно-серые тона, приглушавшие яркие отсветы. Несмотря на кумулятивный эффект ультрафиолетового излучения, стоило провести минуту-другую, любуясь двумя дубами перед входом.

Эти калифорнийские дубы с могучей кроной и толстыми черными сучьями возвышались над домом, который находился под их сенью круглый год: в отличие от восточных дубов они не сбрасывают листву на зиму. Я всегда любил эти деревья, часто лазил на них по ночам, чтобы стать ближе к звездам, но в последнее время они стали значить для меня еще больше, потому что напоминали о родителях, которые пожертвовали собственной жизнью ради того, чтобы вырастить такого неудачного ребенка, как я, и дать мне возможность жить припеваючи.

Свинцовый рассвет придавил своей тяжестью даже ветер. Дубы стояли неподвижно; каждый лист казался отлитым из бронзы.

Спустя минуту, успокоенный этой неподвижностью, я пересек газон и пошел к дому.

Это сооружение с каменной поперечной балкой, посеребренными временем и непогодой кедровыми стропилами, шиферной крышей, низкими стрехами и просторным крыльцом было современным, но естественным и, что называется, близким к земле. Это был единственный дом, который я когда-либо знал, а учитывая как среднюю продолжительность жизни больных ХР, так и мою способность находить приключения на свою задницу, не приходилось сомневаться, что я проживу в нем до самой смерти.

Тем временем Саша открыла переднюю дверь, и я вслед за ней прошел в холл.

Днем все окна были затянуты плотными шторами. Большинство светильников было снабжено реостатами; когда мы включали свет, он горел вполнакала. Большую часть времени я провожу при свечах, накрытых янтарными или розовыми плафонами, в полумраке, который одобрил бы любой медиум, общающийся с духами мертвых.

Саша прожила здесь весь месяц, прошедший после смерти отца, переехав из дома, который полагался ей как исполнительному директору «Кей-Бей». Но до сих пор она днем ходит из комнаты в комнату, встревоженная слабым солнечным светом, который пробивается сквозь закрытые ставни.

Она считает, что мой зашторенный мир успокаивает душу, что жизнь в полумраке Снежного королевства приятна и даже романтична. Чаще всего я соглашаюсь с ней, хотя иногда испытываю легкие припадки клаустрофобии и начинаю видеть в этой тени предвестницу близкой могилы.

Не прикасаясь к выключателям, мы поднялись в ванную и вместе приняли душ при лучистом свете декоративной керосиновой лампы. Это совместное омовение было не таким веселым, как обычно, и даже не таким веселым, как совместное катание на доске для серфинга, потому что мы устали физически, были измучены морально и беспокоились об Орсоне и Джимми. Я успел сделать за это время только одно: изложить Саше сильно сокращенный вариант моей встречи с похитителем, Большой Головой, Делакруа и событий в яйцевидной комнате.

Я позвонил Рузвельту Фросту, который жил на «Ностро-то», 18-метровой яхте класса «Блюуотер», стоявшей в бухте Мунлайт-Бея, и оставил, на автоответчике сообщение с просьбой прийти ко мне после двенадцати часов в любое удобное для него время, по возможности прихватив с собой Мангоджерри.

Кроме того, я позвонил Мануэлю Рамиресу. Дежурный сказал, что его нет на месте, и по моей просьбе передал сообщение на пейджер. Я продиктовал номер «Сабурбана» и сказал:

– На нем приехал похититель Джимми Уинга. Если хочешь, позвони мне после полудня.

Мы с Сашей уже лежали под простынями, когда кто-то позвонил в дверь. Саша накинула халат и пошла посмотреть, кто звонит.

Я тоже надел халат, босиком прошлепал на лестничную площадку и прислушался.

«Глок» был при мне. Конечно, Мунлайт-Бей – не парк юрского периода, но я бы не удивился, если бы в дверь позвонил вор на велосипеде.

Однако это был Бобби, явившийся вместо двенадцати в шесть утра. Услышав его голос, я сошел вниз.

Холл был едва освещен, но над столиком в стиле «Стикли» ярко горела репродукция картины Максфилда Пэрриша «Рассвет», как окно в лучший, таинственный мир.

Бобби был мрачен.

– Я ненадолго. Но тебе нужно это знать. Я отвез Дженну Уинг к Лилли и завернул к Чарли Даю.

Чарли Дай, имя которого по-вьетнамски звучало как Дай Тран Джи, был одним из издателей и главным репортером «Мунлайт-Бей Газетт» – газеты, принадлежавшей родителям Бобби. Хэллоуэи отказались от Бобби, но Чарли продолжал оставаться его другом.

– Чарли не может написать о сынишке Лилли, – продолжил Бобби, – по крайней мере, до тех пор, пока не получит разрешение, но я решил, что он должен знать. Честно говоря, я думаю, что он и так все знал.

Чарли был одним из горстки жителей Мунлайт-Бея – нескольких сотен из двенадцати тысяч, – знавших о биологической катастрофе, разразившейся в Уиверне. Его жена, доктор Нора Дай – бывшая Дай Мин Ту-Ха, – сейчас полковник в отставке; она была военным врачом и шесть лет командовала медсанчастью Форт-Уиверна; это очень высокий пост на базе с населением больше пятидесяти тысяч человек. Ее подчиненные лечили раненых и умирающих в ту ночь, когда несколько ученых из генетических лабораторий, достигнув кризиса в процессе «превращения», о котором тогда никто не догадывался, зверски набросились на своих коллег. Нора Дай слишком много знала, и уже через несколько часов после этих страшных событий ей и Чарли предъявили обвинение в подделке иммиграционных документов, оформленных двадцать шесть лет назад. Это была ложь, но пока они не согласились скрывать правду об уивернской катастрофе и ее последствиях, им грозила депортация без суда и следствия обратно во Вьетнам, откуда они уже никогда не вернулись бы. Угроза распространялась также на их детей и внуков, потому что те, кто состряпал это прикрытие, не ограничивались полумерами.

Мы с Бобби не знали, чем удалось подкупить Хэллоуэев, но «Мунлайт-Бей Газетт» опубликовала тщательно составленную версию происшедшего. Возможно, они верили в необходимость сохранения тайны. Возможно, не понимали всего ужаса происшедшего. Или просто боялись.

– Чарли заткнули рот, – сказал Бобби, – но в его жилах еще течет достаточно чернил. Он по-прежнему слышит новости и собирает их независимо от того, дают ему писать или нет.

– Он такой же мастер своего дела, как ты своего, – сказал я.

– Типичная газетная крыса, – согласился Бобби. Он стоял у одного из окон, обрамлявших вход: то были прямоугольные витражи из красных, янтарных, зеленых и прозрачных стекол. Они не были завешены наглухо, потому что низкий козырек и гигантские дубы и без того достаточно предохраняли крыльцо от прямого солнечного света. Бобби смотрел в кусок прозрачного стекла, словно ждал, что на дворе вот-вот появится нежелательный гость.

– Как бы там ни было, – продолжил он, – я подумал, что, если Чарли уже слышал о Джимми, он может знать еще что-то, чего мы не знаем. Он мог выудить информацию из Мануэля или кого-нибудь другого. Но я не был готов к тому, что мне выложил этот прохиндей. В ту ночь Джимми был одним из троих.

У меня свело живот от страха.

– Одним из троих похищенных детей? – спросила Саша. Бобби кивнул.

– Двойняшки Дэла и Джуди Стюартов.

Дэл Стюарт имел кабинет в колледже Эшдон и числился служащим министерства образования, но ходили слухи, что он тайно работает не то на министерство обороны, не то на агентство по охране окружающей среды, не то на федеральное бюро по выпечке пирожков. Возможно, он сам распространял эти слухи, чтобы скрыть правду. Он называл себя «уполномоченным по поиску грантов»; с таким же успехом можно называть ассенизатора «специалистом по утилизации органических удобрений». Официально его работа заключалась в ведении делопроизводства и бухгалтерии у тех профессоров, которые принимали участие в программах, финансируемых из федерального бюджета. Были веские причины впитать, что большинство таких исследований, ведущихся в Эшдоне, посвящено разработке альтернативного оружия, что колледж превратился в летнюю резиденцию бога войны Марса и что Дэл осуществлял связь между источниками финансирования разработки тайного оружия и учеными, которые получали свою долю. Как моя ма.

Я не сомневался, что Дэл и Джуди Стюарт были убиты исчезновением двойняшек, но в отличие от бедной Лилли Уинг, которая не была ни в чем виновата и не подозревала о том, что творится в Мунлайт-Бее, Стюарты были добровольными шпионами Сатаны и знали, что сделка, в которую они вступили, требует от них страдать молча. Я донельзя удивился, узнав, что Чарли вообще слышал о похищениях.

– Чарли и Нора Дай живут с ними дверь в дверь, – объяснил Бобби, – хотя не думаю, что они ходят друг к другу на шашлыки. Близнецам по шесть лет. Около девяти вечера Джуди полола сорняки и вдруг услышала шум. Она обернулась и увидела рядом незнакомца.

– Коренастого, с коротко стриженными черными волосами, желтыми глазами, толстыми губами и зубами, как зерна кукурузы, – сказал я, описывая похитителя, с которым столкнулся в подземельях склада.

– Высокого, атлетического сложения, светловолосого, зеленоглазого, со сморщенным шрамом на левой щеке.

– Новенький, – сказал я.

– Абсолютно. В руке у него была тряпка с хлороформом, и прежде чем Джуди поняла, что происходит, малый набросился на нее, как масло на сыр.

– Масло на сыр? – удивился я.

– Так выразился Чарли.

Чарли Дай, спаси его бог, пишет великолепные статьи, но хотя считает английский своим родным языком уже двадцать пять лет, он владеет разговорной лексикой далеко не так, как классической прозой. Идиомы и метафоры часто подводят его. Однажды он сказал мне, что августовский вечер был «жарким, как три жабы на кухне». Я два дня хлопал глазами, пока не понял, что он спутал два английских слова: «toads» – жабы и «toasts» – гренки.

Бобби снова посмотрел в мозаичное окно, на сей раз более внимательно, а затем повернулся ко мне:

– Когда Джуди очнулась от хлороформа, двойняшки Аарон и Энсон исчезли.

– Два психа украли троих детей в одну и ту же ночь? – не веря своим ушам, спросил я.

– В Мунлайт-Бее не бывает случайных совпадений, – сказала Саша.

– Плохая новость для нас, а для Джимми просто ужасная, – промолвил я. – Если мы имеем дело не с извращенцами, то эти мерзавцы действуют из побуждений, которые не имеют ничего общего с психопатологией, потому что это не лезет ни в какие ворота. Они «превращаются», а то, во что они «превращаются», толкает их на неслыханные зверства.

Есть нечто еще более странное, чем «превращение» двух подонков в чудовищ, – сказал Бобби. – Мерзавец оставил в кровати близнецов рисунок.

– Ворона? – догадалась Саша.

– Чарли назвал ее вороном. Есть разница. Ворон сидит на камне, расправив крылья для полета. Не в той же позе, что на первом рисунке. Но послание то же: «Дэл Стюарт будет моим слугой в аду».

– Дэл имеет представление, что это значит? – спросил я.

– Чарли Дай говорит, нет. Но он думает, что Дэл узнал похитителя по описанию Джуди. Может быть, поэтому малый и показался ей. Он хотел, чтобы Дэл знал.

– Но если бы Дэл узнал его, то сообщил бы копам, – сказал я, – и с мерзавцем было бы покончено.

– Чарли сказал, что Дэл ничего им не сообщил. В голосе Саши прозвучали отвращение и недоверие:

– Его детей похитили, а он скрывает информацию от копов?

– Дэл по уши увяз в истории с Уиверном, – вмешался я. – Может быть, он обязан помалкивать о личности похитителя, пока не получит у своего начальства разрешение на разговор с копами.

– Если бы это были мои дети, я бы плюнула на правила, – ответила она.

Я спросил Бобби, что сказала Дженна Уинг о вороне и послании, оставленном под подушкой. Оказалось, что она не имеет об этом представления.

– Впрочем, я слышал еще кое-что, – сказал Бобби, – и это окончательно превращает дело в головоломку.

– То есть?

– Чарли говорит, что две недели назад школьные медсестры и врачи из управления здравоохранения округа проводили ежегодный осмотр всех дошкольников и младшеклассников в городе. Обычная проверка зрения, слуха, флюорография. Но на этот раз они брали анализы крови.

Саша нахмурилась.

– Всем ребятишкам делали анализ?

– Пара медсестер заикнулась, что для этого нужно разрешение родителей, но чиновник из округа навешал им лапши на уши насчет нескольких случаев скрытого гепатита, который может перерасти в эпидемию. Мол, именно поэтому они проводят предварительное обследование.

Мы сразу поняли, что имеет в виду Бобби, и Саша обхватила себя руками, словно ей стало холодно.

– Они проверяют ребятишек не на гепатит, а на ретро-вирус.

– Чтобы определить, насколько он распространился в городе, – добавил я.

Тут Бобби и изложил свою версию, куда более зловещую.

– Мы знаем, что «яйцеголовые» ломают себе мозги в поисках лекарства, верно?

– Аж уши дымятся, – согласился я.

– А вдруг они выяснили, что небольшой процент инфицированных обладает природным иммунитетом к ретровирусу?

– А вдруг эта мерзость не может передать некоторым генетический материал, который она несет? – подхватила Саша.

Бобби пожал плечами.

– Или что-нибудь другое. Они могут захотеть изучить тех, кто обладает иммунитетом.

При мысли о том, к чему это ведет, меня затошнило.

– Джимми Уинг, двойняшки Стюартов… Может быть, анализы обнаружили в их крови антитела, энзимы, механизмы, или как их там…

Но Саша не хотела принимать нашу логику.

– Для исследований им не нужны дети. Достаточно брать образцы крови или тканей каждые несколько недель.

С неохотой вспомнив людей, которые когда-то работали с моей ма, я сказал:

– Если у тебя нет моральных ограничений, если ты уже использовал в экспериментах людей вроде осужденных каторжников, похитить ребенка для тебя раз плюнуть.

– Ничего не надо объяснять, – подтвердил Бобби. – И родителей уговаривать не придется.

Саша пробормотала слово, которого я никогда от нее не слышал.

– Брат, – сказал Бобби, – кажется, у конструкторов автомобильных и авиационных двигателей есть термин, означающий «тест на разрушение».

– А, понимаю, куда ты клонишь. Да, я уверен, что в некоторых биологических исследованиях есть то же самое. Проверка на то, сколько может выдержать организм, пока не разрушится.

Саша прошипела то же слово, которое я только что слышал, и повернулась к нам спиной, словно не хотела ни видеть, ни слышать нас. Бобби сказал:

– Может быть, самый быстрый способ понять, почему тот или иной объект – в данном случае один из этих малышей – имеет иммунитет к вирусу, заключается в том, чтобы заражать его лошадиными дозами инфекции и изучать реакцию организма.

– Пока не убьют его, да? – гневно спросила Саша, снова поворачиваясь к нам. Ее прелестное лицо раскраснелось так, словно она наполовину наложила грим для пантомимы.

– Пока не убьют окончательно, – подтвердил я.

– Мы не знаем этого наверняка, – попытался утешить ее Бобби. – У нас нет данных. Это всего лишь полусумасшедшая гипотеза.

– Полусумасшедшая, однако правдоподобная, – уныло сказал я. – Но при чем тут эта дурацкая ворона? Мы посмотрели друг на друга. Ответа не было.

Бобби снова подозрительно уставился в окно. Я спросил:

– Брат, что там? Ты заказал пиццу?

– Нет, но город кишит анчоусами.

– Анчоусами?

– Рыбообразными типами. Вроде тех зомби, которых мы видели сегодня ночью, когда ехали из Уиверна к дому Лилли. Типов с мертвыми глазами в седане. Я видел и других. У меня такое чувство, что готовится какое-то выдающееся паскудство.

– Худшее, чем конец света? – спросил я. Он бросил на меня удивленный взгляд, а затем усмехнулся.

– Ты прав. Хуже не бывает.

– Да уж, – мрачно буркнула Саша. – Хрен редьки не слаще.

Бобби обернулся ко мне и сказал:

– Я знаю, за что ты ее любишь.

– За то, что она мое личное солнышко, – ответил я.

– Ходячая добродетель, – сказал он.

– Пятьдесят пять кило меду, – сказал я.

– Пятьдесят, а не пятьдесят пять, – уточнила она. – И забудьте о том, что я называла вас Карли и Ларри. Для Ларри это оскорбление.

– Значит, мы Карли и Карли? – спросил Бобби.

– Она думает, что она Мо, – сказал я. Саша ответила:

– Я думаю, что хочу спать. Но боюсь, что от таких новостей не уснешь.

Бобби покачал головой.

– Это единственное, что я мог сделать, – промолвил он и вышел.

Я запер дверь и смотрел Бобби вслед, пока он не уехал.

Расставание с другом заставило меня нервничать.

Может быть, я нытик, невротик, параноик. Но в данных обстоятельствах только это спасало меня от безумия.

Если бы мы всегда сознавали, что дорогие нам люди смертны, что их жизнь висит не на волоске, а на паутинке, возможно, мы были бы более добры к ним и более благодарны за их любовь и дружбу.

Мы с Сашей поднялись наверх, легли в постель, взялись за руки и помолчали.

Мы боялись. Боялись за Орсона, за Джимми, за Стюартов, за самих себя. Чувствовали себя маленькими и беспомощными. Однако через несколько минут заговорили о наших любимых итальянских соусах. Едва не победил песто с орехами, но в конце концов мы сошлись на марсале, а затем снова умолкли.

Едва я решил, что Саша задремала, как она сказала:

– Ты плохо знаешь меня, Снеговик.

– Я знаю твое сердце. Этого достаточно.

– Я никогда не рассказывала тебе о своей семье, о своем прошлом, кем я была и что делала до того, как пришла в «Кей-Бей».

– Хочешь рассказать это сейчас?

– Нет.

– Вот и хорошо. А то у меня нет сил.

– Неандерталец.

– А ты кроманьонец. Именно этим и объясняется твое превосходство.

Она помолчала и ответила:

– Может быть, я никогда не расскажу тебе о своем прошлом.

– Даже завтра?

– Ты действительно не хочешь этого знать?

Я сказал:

– Я люблю тебя такой, какая ты есть. И уверен, что любил бы тебя такой, какой ты была. Но мне нравится то, чем я владею сейчас.

– Ты относишься к людям без предубеждения.

– Я праведник.

– Я серьезно.

– Я тоже. Праведник и есть.

– Задница.

– Нехорошо так говорить о праведниках.

– Ты единственный человек из всех, кого я знаю, кто судит людей только по их поступкам и прощает их, когда они исправляются.

– Ну да. Нас таких двое. Я и Иисус.

– Неандерталец.

– Осторожнее, – предупредил я. – Можно навлечь на себя кару небесную. Огненные стрелы. Кипящую смолу. Чуму на всю эту местность. Дождь из лягушек. Геморрой.

– Я смущаю тебя, да? – спросила она.

– Да, Мо, смущаешь.

– Крис, все, о чем я говорю, составляет твою особенность. Именно это отличает тебя от других. Не ХР. Я молчал. Она сказала:

– Ты изо всех сил ищешь реплику, которая заставит меня снова сказать тебе «задница».

– Или хотя бы «неандерталец».

– Это тоже твоя особенность. Спокойной ночи. Она выпустила мою руку и легла на бок.

– Я люблю тебя, Саша.

– А я тебя, Снеговик.

Несмотря на темные маркизы и плотно закрытые шторы, края окон окаймляли полоски слабого света. Даже это пасмурное утро было прекрасно. Мне до ужаса хотелось выйти наружу, встать, поднять лицо к небу и начать разглядывать облачные фигуры и животных. Хотелось стать свободным.

Я сказал:

– Гуделл…

– М-мм?

– Твое прошлое.

– Да?

– Ты ведь не состояла в банде, правда?

– Задница.

Я облегченно вздохнул и закрыл глаза.

Тревога за Орсона и троих пропавших детей должна была лишить меня сна, но я уснул сном праведника или тупого неандертальца.

Когда четыре часа спустя я вернулся, Саши в постели не было. Я оделся и пошел ее искать.

К двери холодильника была магнитом прикреплена записка: «Ушла по делу. Скоро вернусь. Ради бога, не ешь на завтрак сырные энчиладас. Возьми хлопья с отрубями. Мо».

Пока сырные энчиладас разогревались в духовке, я прошел в столовую, которая теперь стала музыкальной студией Саши, так как ели мы на кухне. Обеденный стол, стулья и другую мебель мы перенесли в гараж, и в столовой разместились ее электронная клавиатура, синтезатор, подставка с саксофоном, кларнет, флейта, две гитары (одна электронная, другая акустическая), виолончель с табуретом, музыкальный центр и столик для записи нот.

Кроме того, мы переоборудовали кабинет на первом этаже в гимнастический зал. Вдоль стен расположились велотренажер, тренажер для гребли, гантели, а в центре лежал мат. Саша всерьез увлекалась гомеопатией, поэтому полки были уставлены тщательно рассортированными пузырьками с витаминами, минералами, травами, а также, насколько я знаю, толченым крылом летучей мыши, маслом из жабьего глаза и мармеладом из печени игуаны.

Ее впечатляющая библиотека занимала в прежнем доме всю столовую. Здесь же Сашины книги заполонили весь дом.

У нее было множество увлечений: кулинария, музыка, аэробика, книги и я. Вернее, я знал только о них. Я никогда не спрашивал, какое из увлечений является для нее главным. Не потому, что боялся оказаться на пятом месте из пяти. Я был бы счастлив оказаться пятым и даже вообще попасть в список.

Я обошел столовую, потрогал гитары и виолончель, взял саксофон и сыграл несколько тактов из старого хита Гари Ю. С. Бонда «Квартет на троих». Саша учила меня играть. Не могу сказать, что я добился выдающихся успехов, но получалось неплохо.

Честно говоря, я взял сакс не для практики. Можете считать это романтичным или отталкивающим-, но мне хотелось прикоснуться губами к тому месту, которого касались губы Саши.

На завтрак я съел три пышных сырных энчиладас и запил их ледяным пепси. Если я доживу до нарушения обмена веществ, то в один прекрасный день пожалею, что не признавал правил здорового питания и относился к еде как к развлечению. Но, слава богу, пока я нахожусь в том счастливом возрасте, когда никакие излишества не в состоянии испортить талию в семьдесят восемь сантиметров.

Поднявшись наверх в спальню для гостей, которая стала моим кабинетом, я сел за письменный стол и пару минут разглядывал фотографии отца и матери. Ее лицо сияло добротой и умом. Его – добротой и мудростью.

Я редко видел свое лицо при свете. Когда несколько раз я смотрелся в зеркало, то ничего не мог понять. Это угнетало меня. Как могут лица родителей сиять благородством, а мое оставаться загадкой?

Может быть, их отражения тоже казались им таинственными?

Я сомневался в этом.

Возможно, я находил утешение в том, что Саша любит меня – примерно так же, как кулинарию или даже аэробику. На равенство с книгами или музыкой я не претендовал. Хотя и надеялся.

В моем кабинете среди сотен томов поэзии и справочников (как моих собственных, так и отцовских) был толстый латинский словарь. Я посмотрел, как по-латыни «пиво».

Бобби сказал: «Carpe cerevisi». Лови пиво. Все было правильно.

Мы были друзьями, и я знал, что Бобби никогда не учился классической латыни. Следовательно, он положил меня на обе лопатки. То, что он посмеялся надо мной, было проявлением истинной дружбы.

Я закрыл словарь, отложил его в сторону и взял лежавший на столе экземпляр книги, в которой описал свою жизнь как жизнь ребенка, осужденного на вечную темноту. Эта книга была бестселлером четыре года назад, когда я думал, что знаю смысл жизни. Лишь потом до меня дошло, что беззаветная любовь матери и ее желание избавить сына от болезни сделали меня ребенком с плаката, посвященного Судному дню.

Я не открывал эту книгу два года. Она стояла на одной из полок за письменным столом. Должно быть, Саша брала ее и забыла поставить обратно.

Кроме того, на столе стояла декоративная жестяная коробка с портретами собак. В середине крышки красовались строки из стихотворения Элизабет Барретт Браунинг:[25]

"У моей собаки тьма

Доброты, любви, ума,

Как у человека.

Я клянусь ее любить,

Гладить, холить и хвалить

Присно и вовеки".

Эта коробочка была подарком моей матери, сделанным в тот день, когда она принесла домой Орсона. Я держал в ней собачье печенье, которое пес очень любил, и время от времени давал ему пару кусочков. Не в качестве поощрения за успехи в учебе (я ничему его не учил, потому что он в этом не нуждался), а просто чтобы сделать ему приятное.

Когда мать принесла Орсона, я не знал, что он особенный. Эта тайна раскрылась намного позже ее смерти. В ту ночь, когда умер отец. Вручая мне коробочку, ма сказала:

– Крис, я знаю, ты будешь его любить. Но когда ему понадобится – а понадобится непременно, – пожалей его. Его жизнь не менее трудна, чем твоя.

В то время я думал, что она хочет сказать этим только одно: животные испытывают страх и страдают в этом мире так же, как и мы, люди. Теперь я знаю, что в ее словах таился иной, более глубокий смысл.

Я потянулся к банке, собираясь взвесить ее и удостовериться, что Орсону хватит лакомств, чтобы отметить его триумфальное возвращение, но руки затряслись так сильно, что я не рискнул прикоснуться к ней.

Я сплел пальцы, уставился на побелевшие костяшки и понял, что сижу так же, как сидела Лилли Уинг, когда мы с Бобби вернулись из Уиверна.

Орсон. Джимми. Аарон. Энсон. Их имена жалили меня, как колючая проволока. Пропавшие мальчики.

Я ощущал себя ответственным за них. Это отчаянное чувство долга было бы совершенно необъяснимым, если бы я сам – несмотря на то, что мне повезло с родителями и друзьями, – не был пропавшим мальчиком, обреченным оставаться таковым, пока не настанет день, когда я смогу выйти из своей темноты в светлый мир, ждущий за ее пределами.

Я начинал терять терпение. Если речь шла о пешем туристе, севшей в горах авиетке или заблудившейся в море лодке, от заката до рассвета поиски обычно прекращались. У нас же все обстояло наоборот, не столько из-за моего ХР, сколько из-за необходимости собрать силы и действовать в обстановке строжайшей секретности. Сомневаюсь, что члены поисковых партий так же смотрят на часы каждые две минуты, кусают губы и изнывают от досады, дожидаясь первых проблесков рассвета. Я просмотрел дыру в циферблате, обгрыз кожу с губ и к тому времени, когда часы показали «12.45», едва не рехнулся.

За несколько минут до часа, когда от «едва» почти ничего не осталось, раздался звонок в дверь.

Я скатился по лестнице, держа в руке «глок», и сквозь один из витражей увидел стоявшего на крыльце Бобби. Он отвернулся от двери и смотрел на улицу, словно ожидая, что в одной из припаркованных машин может сидеть наряд полицейских, а проезжающий по улице седан окажется банкой с анчоусами.

Когда Бобби вошел в дом, я закрыл за ним дверь и сказал:

– Потрясная рубашка.

На гавайке были изображены красно-серый пляж вулканического происхождения и синие папоротники, выглядевшие особенно прохладными на фоне черного пуловера с длинными рукавами.

– Работа Иолани, – сказал я. – Пуговицы из скорлупы кокоса. 1955 год.

Не обращая внимания на мою эрудицию, Бобби устремился на кухню и буркнул:

– Я снова виделся с Чарли Даем.

Кухня была освещена только прижавшимся к шторе пепельным лицом дня, часами с цифровой индикацией и двумя толстыми свечами, стоявшими на столе.

– Пропал еще один ребенок, – сказал Бобби. Я снова ощутил дрожь в руках и положил «глок» на кухонный стол.

– Кто, когда?

Вынув бутылку «Горной росы» из холодильника, в котором обычная лампочка была заменена низковольтовой, выкрашенной в розовый цвет, Бобби выпалил:

– Венди Дульсинея!

– Ox… – только и вымолвил я. Других слов у меня не было.

Мать Венди, Мэри, на шесть лет старше меня; когда мне было тринадцать, родители платили ей за то, что она учила меня играть на фортепиано. Бедняжка потерпела сокрушительное фиаско. Тогда я лелеял мечту в один прекрасный день играть на рояле рок-н-роллы, как Джерри Ли Льюис, и барабанить по клавишам так, чтобы от них дым валил. В конце концов родители и Мэри пришли к выводу – и сумели убедить меня, – что я скорее научусь летать как птица, чем стану классным пианистом.

– Венди семь лет, – сказал Бобби. – Мэри везла ее в школу. Вывела машину на подъездную аллею. Потом вспомнила, что что-то забыла, и пошла в дом. Когда через две минуты она вернулась, машина исчезла. Вместе с Венди.

– И никто ничего не видел?

Бобби откупорил бутылку «Горной росы»; в этом напитке было достаточно сахара, чтобы вызвать кому у диабетика, а кофеина столько, что его хватило бы шоферу-дальнобойщику на пятьсот миль пути. Было видно, что мой друг вовсю готовится к трудному испытанию.

– Никто ничего не видел и не слышал, – подтвердил он. – Соседи словно оглохли и ослепли. Я начинаю думать, что происходящее вокруг более заразно, чем вирус твоей матери. Похоже, у нас здесь свирепствует инфекция под названием «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Во всяком случае, копы нашли машину Мэри брошенной у «Девяти пальм».

«Девять пальм» – торговый центр, который после закрытия Форт-Уиверна лишился всех своих покупателей и миллиарда долларов, что питали экономику округа. Ныне окна «Девяти пальм» были выбиты, автостоянка заросла сорняками, пробившимися сквозь трещины в асфальте, шесть из девяти пальм, давших название этому месту, засохли, побурели, умерли и были брошены даже древесными крысами.

Торгово-промышленная палата часто называла Мунлайт-Бей «жемчужиной Центрального побережья». Город оставался красивым, очаровывал своей архитектурой и зелеными улицами, но следы ран, нанесенных закрытием Уиверна, были видны повсюду. Жемчужина сверкала уже не так, как раньше.

– Они обыскали все пустующие магазины, – сказал Бобби, – боясь, что обнаружат труп Венди, но его там не было.

– Она жива, – пробормотал я. Бобби посмотрел на меня с жалостью.

– Все они живы, – не сдавался я. – Должны быть. Сейчас во мне говорил не здравый смысл, а вера в чудо.

– Еще одна ворона, – сказал Бобби. – Мэри назвала ее черным дроздом. Рисунок лежал на заднем сиденье машины. Птица пикировала на жертву.

– А текст?

– "Джордж Дульсинея будет моим слугой в аду". Мужа Мэри звали Фрэнк Дульсинея.

– Какой еще, к черту, Джордж?

– Дед Фрэнка. Он умер. Был судьей в верховном суде штата.

– Давно?

– Пятнадцать лет.

Я был раздосадован и сбит с толку.

– Если похищения совершаются из мести, какой смысл красть Венди, чтобы рассчитаться с человеком, которого уже пятнадцать лет как нет на свете? Прадед Венди умер задолго до ее рождения. Он никогда не видел ее. Разве можно получать удовлетворение от мести мертвому?

– Извращенец может. У него мозги набекрень, – сказал Бобби.

– Сомневаюсь.

– Или вороны – только прикрытие, чтобы заставить всех думать, будто это дело рук какого-то психа, а самим упечь детей в тайную лабораторию.

– "Может быть, может быть"… Слишком много «может быть», – проворчал я. Он пожал плечами:

– Не требуй от меня невозможного. Я всего лишь серфер без царя в голове. Этот убийца, про которого ты говорил… Малый из новостей. Он оставлял таких ворон?

– Судя по тому, что я читал, нет.

– Разве серийные убийцы оставляют следы?

– Ага. Они называют это «подписью». Как факсимиле. Фирменный знак.

Я посмотрел на часы. До заката оставалось около пяти часов. Нужно было готовиться к возвращению в Уиверн. Но даже если подготовиться не удастся, мы поедем туда все равно.


Глава 16 | Скованный ночью | Глава 18