home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

Бобби налил себе вторую чашку «Горной росы» и сел на табурет виолончелиста, но не взял в руку смычок.

Кроме инструментов и стола для записи нот, в бывшей столовой имелся музыкальный центр с проигрывателем для компакт-дисков и архаичной магнитофонной декой. Точнее, дек было две, что позволяло Саше дублировать кассеты с собственными записями. Я включил центр; он освещал комнату не больше, чем пробивавшийся сквозь шторы солнечный свет.

Иногда Саша, придумав мелодию, была убеждена, что ненароком обокрала другого сочинителя. Дабы удостовериться, что ее музыка оригинальна, она часами прослушивала подозрительные произведения, пока не приходила к выводу, что новое творение создано исключительно благодаря ее собственному таланту.

Музыка – единственная область, где Сашу терзают беспочвенные сомнения. Кулинария, литературные вкусы, занятия любовью и все остальное получается у нее непринужденно, уверенно и подвергается лишь здоровой самокритике. Но в том, что касается сочинительства, она частенько ощущает себя заблудившимся ребенком; в такие минуты Саша становится настолько беззащитной, что хочется обнять ее и успокоить. Несмотря на то, что она злится и может огреть меня флейтой, линейкой или каким-нибудь другим музыкальным орудием ближнего боя.

Я подозреваю, что толика невротического поведения придает вкус любому увлечению, и исправно вношу в нашу связь свою лепту.

Я вставил в магнитофон кассету из конверта, найденного рядом с разложившимся трупом Лиланда Делакруа на кухне бунгало Мертвого Города, затем развернул стоявшее у стола кресло, сел и нажал на кнопку пульта дистанционного управления.

С полминуты слышалось только шипение пустой магнитной ленты. Затем раздался негромкий щелчок, отмечавший начало записи, и новое шипение. То было глубокое ритмичное дыхание человека (видимо, самого Делакруа), занимавшегося либо медитацией, либо ароматерапией.

Бобби сказал:

– Я надеялся услышать не дыхание, а разоблачение. Звук был очень мирный, без малейшего следа страха, угрозы или какого-нибудь другого чувства. Но у меня встали дыбом волосы на голове, как будто кто-то действительно стоял сзади и дышал мне в затылок.

– Он пытается овладеть собой, – сказал я. – И дышит так специально.

Мгновение спустя моя версия подтвердилась. Дыхание стало прерывистым, потом бурным, а потом Делакруа зарыдал, задыхаясь от боли, издавая отчаянные вопли и судорожно всхлипывая в промежутках.

Хотя я не знал этого человека, у меня разрывалось сердце от жалости. К счастью, плач длился недолго: Делакруа выключил магнитофон.

Затем раздался еще один щелчок, запись началась снова, и хотя Делакруа сдерживался с трудом, он ухитрялся говорить Его голос был таким хриплым от слез, что временами речь становилась невнятной. Тогда он умолкал и то ли глубоко дышал, то ли прикладывался к бутылке виски.

«Это предупреждение. Завещание. Мое завещание. Предупреждение миру. Не знаю, с чего начать Начну с худшего Они умерли. Это я убил их. Другого способа спасти их не было. Не было. Ты должен понять… Я убил их, потому что любил. Помоги мне господь. Я не мог позволить им страдать, не мог позволить, чтобы их использовали. Использовали. О боже, я не мог позволить, чтобы их использовали таким образом. Я не мог сделать ничего другого…»

Я вспомнил моментальные снимки, лежавшие рядом с трупом Делакруа. Маленькая щербатая девочка, похожая на эльфа. Мальчик в синем костюме и красном галстуке бабочкой. Симпатичная блондинка с соблазнительной улыбкой. Видимо, они и были теми, кого потребовалось убить, чтобы спасти.

«У всех нас появились эти симптомы. Мы обнаружили их в полдень, в воскресенье, и назавтра собирались ехать к врачу, но не сделали этого до сих пор. Небольшой жар. Озноб. И каждый раз этот трепет… странный трепет в груди… а иногда в животе, в диафрагме, потом в шее, вдоль позвоночника… может быть, пульсирующий нерв, или сердцебиение, или… несильный… еле заметный… еле заметный трепет, но такой… неприятный… и тошнота… невозможно есть…»

Делакруа снова сделал паузу, восстановил дыхание и глотнул какого-то напитка.

«Правда. Надо рассказать правду. Почему мы не могли поехать к врачу. Надо было обратиться к руководству проекта. Сообщить им, что это не кончилось. Я знал. Почему-то знал, что оно не кончится. Все мы чувствовали то же самое. И оно не было похоже на то, что мы испытывали прежде. О боже, я знал. Я слишком боялся, чтобы думать об этом, но знал. Я не понимал, как это случилось, но знал, что это вернется. Уиверн, Иисусе, опять Уиверн, после стольких месяцев. Морин укладывала Лиззи, положила ее в кровать, и вдруг Лиззи начала… она… начала плакать…»

Делакруа сделал еще один глоток и со стуком поставил стакан, когда тот опустел.

«Я был на кухне и слышал, что Лиззи… моя маленькая Лиззи так напугана, так плачет… побежал туда, в спальню. Она была… она… конвульсии… брыкалась и молотила воздух кулачками. Морин не могла удержать ее. Я думал… конвульсии… боялся, что она откусит себе язык. Я держал ее… держал внизу. Когда я открыл ей рот, Морин сложила носок… и хотела заткнуть ей рот, чтобы Лиззи не могла кусать себя. Но у нее во рту было что-то… не ее язык, а что-то живое, что-то сжимало ей горло, что-то живое! И тогда… тогда… она крепко зажмурилась… а потом… потом открыла глаза… и ее левый глаз стал ярко-красным… налился кровью… и в этом глазу тоже было что-то живое, что-то извивающееся…»

Делакруа всхлипнул и выключил магнитофон. Один бог знает, сколько времени потребовалось бедняге, чтобы справиться с собой. На ленте пробела не было, только прозвучал еще один щелчок, когда Делакруа нажал на кнопку «запись» и продолжил:

«Я побежал в нашу спальню, чтобы взять., взять револьвер… и побежал обратно. Пробегая мимо спальни Фредди, я увидел его… Он стоял у кровати. Фредди… Глаза широко открытые… испуганные. Тогда я сказал ему… велел лечь в кровать и ждать меня. В комнате Лиззи… Морин стояла спиной к стене, прижав ладони к вискам. Лиззи… она еще… ох, она билась… и лицо… лицо распухло… искривилось… все кости… это была не Лиззи… Теперь надежды не было. Это была та самая проклятая штуковина, явившаяся с той стороны и прошедшая сквозь Лиззи, как сквозь дверь. Прошедшая насквозь. О Иисусе, я ненавижу себя. Ненавижу. Я был частью этого, я открыл дверь, открыл дверь между той и этой стороной, сделал это возможным. Я открыл дверь. А теперь настала очередь Лиззи… Поэтому я должен был… поэтому я… я выстрелил… выстрелил в нее… выстрелил дважды. И она умерла и молча лежала на кровати, такая маленькая и тихая… Но я не знал, не осталось ли в ней что-нибудь живое, хотя ее больше не было. А Морин… схватилась обеими руками за голову… и говорит: „Дрожит“. Я знал, она говорит про то, что происходит у нее в голове, потому что я чувствовал то же. Трепет в позвоночнике, такой же трепет, какой вызывало то, что было в Лиззи и есть в Лиззи. И тут Морин говорит… самое поразительное… самую поразительную вещь. Она говорит: „Я люблю тебя“, потому что понимает, что происходит. Я рассказал ей про другую сторону, про задание, и она знает, что я заразился, что это дремало больше двух лет, но я заразился и заразил их тоже, уничтожил всех нас, навлек на нас проклятие, и она это знает. Знает, что я… что я сделал с ними… и что должен сделать сейчас… и она говорит: „Я люблю тебя“, то есть дает мне разрешение, и я говорю ей, что тоже люблю ее, очень люблю и прошу у нее прощения, и она плачет, и я стреляю в нее… один раз, в мою милую Морин, чтобы не дать ей страдать. А потом я… ох, я иду… спускаюсь в холл и иду в комнату Фредди. Он лежит в кровати навзничь, весь потный, волосы мокрые от пота, и обеими руками держится за живот. Я знаю, что он тоже чувствует трепет… трепет в животе… потому что сам чувствую его в груди и левом бицепсе, как дрожащую жилку, в мошонке и снова в позвоночнике. Я говорю Фредди, что люблю его, и велю закрыть глаза… закрыть глаза… чтобы я мог помочь ему. А потом… я не думал, что смогу, но смог. Мой сын. Мой мальчик. Храбрый мальчик. Я помог ему. А когда я выстрелил, трепет во мне прекратился, прекратился полностью. Но я знаю, что это не кончилось. Я не один… не один в своем теле. Я ощущаю пассажиров… что-то… какую-то тяжесть в себе… присутствие. Оно спит. Но проспит недолго. Недолго. Я перезарядил револьвер…»

Делакруа выключил магнитофон, сделав паузу, чтобы снова собраться с силами.

Я остановил запись с помощью пульта. Покойный Лиланд Делакруа был не единственным, кому требовалось справиться со своими эмоциями.

Бобби молча встал с табурета и пошел на кухню.

Вскоре я последовал за ним.

Он вылил недопитую бутылку «Горной росы» в раковину и пустил холодную воду.

– Не выключай, – сказал я.

Когда Бобби бросил пустую бутылку из-под содовой в мусорное ведро и открыл холодильник, я подошел к раковине, подставил руки под струю и по крайней мере минуту мыл лицо.

Я вытерся парой бумажных полотенец, и Бобби передал мне бутылку пива. Другую он взял себе.

Я хотел вернуться в Уиверн на трезвую голову. Но после услышанного и того, что еще предстояло услышать, можно было без всяких последствий осушить полдюжины бутылок.

– "Эта проклятая штуковина, явившаяся с той стороны…" – пробормотал Бобби, цитируя Лиланда Делакруа.

– С той стороны, на которую ходил Ходжсон в космическом костюме.

– И откуда вернулся, когда мы его увидели.

– Думаешь, Делакруа просто свихнулся и убил свою семью без всякой причины?

– Нет.

– По-твоему, то, что он видел в горле и глазу дочери, было на самом деле?

– Именно.

– Я тоже. То, что мы видели в костюме Ходжсона… могло оно вызвать трепет?

– Могло. И кое-что похуже.

– Хуже, – повторил я, пытаясь не дать воли воображению.

– У меня такое чувство, что та сторона – настоящий зверинец.

Мы вернулись в столовую, и я неохотно включил магнитофон.

Когда Делакруа снова приступил к записи, его настроение изменилось. Он уже не был так чувствителен, как раньше. Его голос то и дело срывался, ему приходилось время от времени делать паузы, чтобы справиться с собой, но большую часть времени он крепился и говорил то, что считал нужным.

«У меня в гараже хранился садовый инвентарь, в том числе галлон спектрацида для борьбы с насекомыми. Я взял канистру и вылил ее натри тела. Не знаю, имеет ли это смысл. Ничто не… не двигалось в них. То есть в телах. Кроме того, это не насекомые. Не то, что мы подразумеваем под насекомыми. Мы не знаем, что это такое. Никто не знает. Множество гипотез. Может быть, это что-то… метафизическое. Я нацедил из бака машины немного бензина. В другой канистре есть еще пара галлонов. Я воспользуюсь бензином и разведу костер, а потом… покончу с собой. Не собираюсь оставлять четыре наших тела этим ученым овчаркам из руководства проекта. Они сделают еще какую-нибудь глупость вроде аутопсии. И только распространят эту мерзость. Я позвоню руководству лишь после того, как заеду на почту и отправлю эту кассету, а потом разведу костер и… убью себя. Сейчас внутри у меня тихо, очень тихо. Сейчас. Надолго ли? Хочу верить, что…»

Делакруа остановился на полуслове, затаил дыхание, словно прислушиваясь к чему-то, а потом выключил магнитофон.

Я остановил запись.

– Он никому не отослал эту кассету.

– Передумал. Но что он имел в виду, когда говорил про метафизику?

– Я сам хотел спросить о том же.

Когда Делакруа вернулся к магнитофону, его голос стал тверже, медленнее и мрачнее, как будто этот человек отчаялся во всем и ему уже не до страха и не до скорби.

"Послышался какой-то шум в спальне. Воображение. Тела лежат там… где я их оставил. Очень тихо. Очень тихо. Это только мое воображение. Только теперь до меня дошло, что ты ничего не понимаешь. Я начал не с того конца. Я должен многое рассказать тебе, если ты захочешь взяться за это дело, но у меня мало временим. О'кей. Самое главное, что тебе нужно знать, – это то, что в Форт-Уиверне шла работа над секретным проектом. Они думали, что совершают волшебное, таинственное путешествие. Слабоумные. Мегаломаньяки.[26] Я был среди них. Более подходящим названием для проекта было бы «Кошмарный поезд», а еще лучше – «Поезд в преисподнюю». И я был счастлив, что оказался среди его «пассажиров». Брат, я не заслуживаю снисхождения. Как и кое-кто из ключевых фигур. Здесь не все. Только те, кого я знаю и могу припомнить. Некоторые уже умерли. Но многие живы. Может быть, один из уцелевших заговорит, один из стоявших у руля ублюдков, который знает намного больше моего. Все они должны быть напуганы, а некоторые обязаны испытывать угрызения совести. А ты собаку съел на поисках тех, кто щелкает бичом".

Делакруа перечислил больше тридцати человек, указывая их пол, профессию, звание, чин: доктор Рандольф Джозефсон, доктор Сарабджит Санатра, доктор Майлс Беннел, генерал Дик Кеттлман…

Моей матери среди них не было.

Я узнал только два имени. Первым был Уильям Ходж-сон – без сомнения, тот самый бедный дьявол, с которым мы столкнулись в странной яйцевидной комнате. Вторым – доктор Роджер Стэнуик, который вместе с женой Мэри жил на нашей улице, в седьмом доме от моего. Доктор Стэнуик был биохимиком, одним из многочисленных коллег моей матери, принимавших участие в уивернских генетических экспериментах. Если проект «Загадочный поезд» не имел отношения к работе моей матери, то доктор Стэнуик получал сразу по двум чекам и сделал двойной вклад в дело разрушения мира.

Голос Делакруа становился все тише, а речь медленнее. Последние шесть-восемь имен он произнес чуть ли не шепотом, а девятое застряло у него в горле и осталось неразборчивым. Я не знал, достиг ли он конца перечня или оставил его незавершенным.

Он молчал полминуты, затем окрепшим голосом пробормотал несколько фраз на непонятном языке и выключил магнитофон.

Я остановил запись и посмотрел на Бобби.

– Что это было?

– Во всяком случае, не вульгарная латынь. Я перемотал пленку, и мы прослушали это место еще раз. Язык был мне незнаком, и хотя Делакруа мог нести тарабарщину, но я был убежден, что в его фразах есть смысл. Речь делилась на предложения, и хотя в них не было ни одного понятного слова, они показались мне странно знакомыми.

После мрачного, медленного, приглушенного тона, которым Делакруа перечислял участников проекта «Загадочный поезд», эти предложения звучали не просто эмоционально, но страстно, и это лишний раз подтверждало, что в них были цель и смысл.

Когда Лиланд Делакруа снова начал запись, в его голосе слышались вялость и зловещая депрессия; он был лишен модуляций, звучал равнодушно и больше напоминал шепот человека, окончательно лишившегося надежды.

«Отсылать кассету бессмысленно. Ты не сможешь изменить случившегося. Возврата нет. Все рухнуло. Вены вскрыты. Реальности пересеклись».

Делакруа умолк, и на ленте слышались только шипение, щелчки и слабый фон.

Я посмотрел на Бобби. Он недоумевал не меньше моего.

«Темпоральный релокатор. Вот как они его назвали».

Я снова взглянул на Бобби, и он с угрюмым удовлетворением сказал:

– Машина времени.

«Мы посылали туда тест-модули с приборами. Некоторые вернулись, некоторые нет. Данные были загадочные и непонятные. Настолько странные, что мы решили: модули попали в более далекое будущее, чем ожидалось. Как далеко они очутились, никто не мог сказать, да и думать не хотел. Последние модули были оснащены видеокамерами, но когда они вернулись, счетчики кадров стояли на нуле. Может быть, они что-то записали, но во время возвращения перемотались и стерлись. И все же в конце концов мы получили изображение. Модуль был передвижной. Как марсоходы. Он мог следить за движущимися предметами. Однако модуль стоял на месте, а камера показывала панораму все той же узкой полосы неба, обрамленной высокими деревьями. Съемка велась в течение восьми часов. Камера ездила взад и вперед, но не показала ни одного облачка. Небо было красным. Не в красную полоску, как во время заката. Оттенки красного были такими же разными, как оттенки голубого, но за все восемь часов количество света не прибавилось и не убавилось».

Тихий и напряженный голос ослабел и умолк, но Делакруа не выключил магнитофон.

После долгой паузы раздался скрип ножек стула по выложенному плиткой полу – видимо, кухонному – и удаляющиеся шаги. Делакруа вышел из комнаты. Он волочил ноги, как старик.

– Красное небо, – задумчиво сказал Бобби. «Стоял зловеще-красный штиль», поежившись, вспомнил я строчки из «Старого моряка» Колриджа,[27] моей любимой поэмы лет в девять-десять. Меня притягивал выраженный в ней ужас перед беспощадной силой судьбы. Тогда я не видел в этих строках особого смысла; просто от них захватывало дух.

Мы долго прислушивались к тишине. Затем послышался голос Делакруа, видимо доносившийся из соседней комнаты.

Я увеличил громкость, но все еще не разбирал слов.

– С кем он говорит? – спросил Бобби.

– Наверно, сам с собой.

– Или с родными.

Мертвыми родными.

Должно быть, Делакруа не стоял на месте, потому что его голос становился то тише, то громче. Я не добавлял звука.

Однажды Делакруа зашел на кухню или подошел к ее двери, и мы услышали, что он говорит на том же странном языке. Тон его был возбужденным, а не мертвым и ровным, как прежде.

В конце концов он умолк, вскоре снова подошел к магнитофону и выключил его. Я догадался, что он перемотал пленку, чтобы посмотреть, на чем остановился. Когда Делакруа начал запись, его голос снова стал тихим, запинающимся и подавленным.

«Компьютерный анализ показал, что красный цвет неба – это не ошибка видеосистемы. А деревья, обрамлявшие панораму… были серыми и черными. Это была не тень, а настоящие цвета. Кора. Листья. Черные, тронутые серым. Мы называли их деревьями не потому, что они действительно были деревьями, а потому, что они напоминали деревья более, чем что-нибудь другое. Они были скользкие… сочные… и были похожи скорее на плоть, чем на растительность. Может быть, какая-то форма гриба. Не знаю, и никто не знает. Восемь часов неизменно красного неба и черных деревьев… а потом что-то в небе. Летающее. То самое. Оно летело низко и слишком быстро. Всего несколько кадров. Из-за скорости изображение было смазано. Конечно, мы увеличили его. С помощью компьютеров. Но оно так и не стало четким. Достаточно четким. Было множество мнений. Множество предложений. Гипотез. Споров. Я знал, что это. Думаю, большинство знало тоже, кое-кто понял это на уровне подсознания, когда было получено увеличенное изображение. Мы просто не могли принять этого. Психологический барьер. Мы долго стремились к истине, а когда достигли ее, не захотели видеть. Я обманывал себя, как и все остальные. Но теперь с этим покончено».

Делакруа умолк, судя по бульканью, что-то налил в стакан и отпил из него.

Мы с Бобби, как по команде, тоже припали к бутылкам.

Я подумал, есть ли пиво в этом мире красного неба и живых черных деревьев. Хотя пиво я люблю, но могу прожить без него. Однако сейчас зажатая в моей руке бутылка «Короны» казалась воплощением незатейливых удовольствий повседневного быта, всем тем, что могло быть потеряно благодаря человеческой глупости и дерзости, и я вцепился в нее так, словно она была драгоценнее бриллиантов. В каком-то смысле так оно и было.

Делакруа снова заговорил на непонятном языке. Теперь он повторял одну и ту же фразу, состоявшую из нескольких слов, а однажды вполголоса запел. И как прежде, хотя я не понимал ни слова, в этих фразах и словах мне почудилось нечто знакомое, от чего по спине бежали мурашки.

– Он то ли пьян, то ли наглотался таблеток, – сказал Бобби. – Может быть, и то и другое.

Когда я испугался, что Делакруа не сможет продолжить свои разоблачения, он перешел на английский.

«Мы не собирались посылать туда людей. Такой вопрос не стоял. Во всяком случае, не в ближайшие годы. Может быть, никогда. Но в Уиверне был еще один проект, один из многих других, и там что-то случилось. Не знаю что. Какая-то катастрофа. Я думаю, большинство этих проектов – просто машины для сжигания денег. Но в этом проекте что-то было. Большие шишки крупно наложили в штаны. Начали давить на нас и ускорять работы по „Загадочному поезду“. Они ужасно хотели заглянуть в будущее. Не говорили об этом прямо, но каждый участник проекта знал, что у них на уме. Им надо было выяснить, к каким последствиям приведет та катастрофа. Так что, против всех ожиданий, мы начали снаряжать первую экспедицию».

Снова наступило молчание.

А затем опять раздалось пение шепотом.

Бобби сказал:

– Это твоя ма, брат. Тот «другой проект», из-за которого большие шишки боялись за будущее.

– Но она не участвовала в «Загадочном поезде».

– "Поезд" был просто… разведкой. Вернее, должен был быть. Но и в нем что-то приняло дрянной оборот. И вполне вероятно, что катастрофа «Поезда» была более страшной.

Я спросил:

– Как ты думаешь, что было на той пленке? Я имею в виду летающий предмет.

– Надеюсь, что покойник еще скажет об этом. Шепот продолжался еще пару минут, а потом Делакруа нажал на кнопку «стоп».

Когда запись зазвучала снова, Делакруа находился уже в другом месте. Качество звука было хуже; все время слышался какой-то посторонний шум.

– Мотор машины, – сказал Бобби.

Гул мотора, негромкий свист ветра, шуршание шин по асфальту: Делакруа куда-то ехал.

Его права были выданы в Монтеррее, городе, расположенном в двух часах езды к северу. Должно быть, там он похоронил тела родных.

Шепот становился громче. Делакруа тихо говорил сам с собой, и мы едва поняли, что он снова изъясняется на неизвестном языке. Бормотание постепенно умолкло.

После недолгого молчания он начал говорить по-английски, но слова звучали недостаточно внятно. Магнитофон находился слишком далеко от его рта. Он стоял либо на сиденье, либо, что более вероятно, на приборной доске.

Депрессия Делакруа вновь сменилась страхом. Он говорил быстро и тревожно.

«Я нахожусь на шоссе, еду на юг. Я вспомнил о машине, сел в нее, но… не думал, что заеду так далеко. Я облил их бензином и сжег на костре. Плохо помню, как это вышло. Не знаю, почему я… почему не убил себя. Снял с ее руки кольца. Вынул из альбома несколько фотографий, хоть и не хотел… Неважно, время еще есть. Я взял с собой магнитофон. Зачем, не знаю. Кажется, теперь я понимаю, куда еду. Да, понимаю. Вот и хорошо».

Делакруа заплакал.

Бобби сказал:

– Он теряет над собой контроль – Но не так, как ты думаешь.

– Что?

– Он теряет не контроль, а… что-то другое. Мы прислушались к плачу Делакруа, и Бобби пробормотал:

– Хочешь сказать, что он теряет контроль над?..

– Ага.

– Над тем, что трепещет?

– Ага.

«Все погибли. Все участники первой экспедиции. Трое мужчин, одна женщина. Блейк, Джексон, Чанг и Ходжсон. Только один вернулся назад. Один Ходжсон. Если не считать того, что в костюме был вовсе не Билл Ходжсон».

Делакруа вскрикнул от боли, словно его ударили штыком.

За этим мучительным криком последовала пулеметная очередь ругательств; здесь были все крепкие выражения, которые я когда-либо слышал плюс не входящие ни в какие словари табуированной лексики и, очевидно, выдуманные самим Делакруа, смесь непристойностей с богохульствами. В этом потоке слов было столько злобы и звериной ярости, что я невольно отшатнулся от магнитофона.

Видимо, этот взрыв сопровождался нарушением правил дорожного движения, поскольку он прерывался гудками встречных легковушек и грузовиков.

Внезапно ругательства умолкли. Гудки стихли. Какое-то время самым громким звуком на пленке было тяжелое дыхание Делакруа. Затем прозвучало:

«Кевин, помнишь, как-то ты сказал мне, что одной науки недостаточно, чтобы придать смысл человеческой жизни? Ты сказал, что, если наука объяснит все, жизнь станет невозможной, потому что это украдет у Вселенной ее тайну. Ты сказал, что мы отчаянно нуждаемся в тайне. В тайне заключается наша надежда. Что ты веришь в это. Ну, после того, что я видел на той стороне… Кевин, я видел там столько таинственного, что ученым не объяснить этого и за миллион лет. Вселенная – намного более странное место, чем мы думали… и одновременно такое зловещее, каким оно представляется дикарям».

С минуту он ехал молча, а потом снова что-то забормотал на загадочном языке.

Бобби спросил:

– Кто это Кевин?

– Наверно, брат. Раньше он обращался к нему как к старшему брату. Думаю, этот Кевин – репортер.

Делакруа, продолжая бормотать абракадабру, нажал на кнопку. Я боялся, что завещание окажется неоконченным, но голос вернулся.

«В трансляционную капсулу закачали газ цианид. Но это не убило Ходжсона. Вернее, то, что вернулось вместо него».

– Трансляционная капсула, – сказал Бобби.

– Яйцевидная комната, – догадался я.

«Мы выкачали всю атмосферу. Капсула была гигантской вакуумной трубкой. Ходжсон был все еще жив. Потому что это не жизнь… не то, что мы имеем в виду под жизнью. Это антижизнь. Мы подготовили капсулу к новому полету, заправили ее, и Ходжсон, или как его там, вернулся туда, откуда пришел».

Он выключил магнитофон. В завещании было еще четыре пункта, и Делакруа излагал их все более сбивчиво и испуганно. Я чувствовал, что это были последние моменты, когда к нему возвращалось сознание.

«Во второй экспедиции приняли участие восемь человек. Четверо уцелели. Среди них я. Инфекции не было. Так сказали врачи. Но теперь…»

За этим последовало:

«…инфекция или одержимость? Вирус? Паразит? Или что-то более глубокое? Я носитель… или дверь? Во мне что-то есть… или оно проходит сквозь меня? Неужели меня… можно запирать… и отпирать… отпирать, как дверь?»

Затем, менее связно:

«…никогда не шли вперед… шли в сторону. И даже не понимали, что это боковая ветка. Потому что все мы давно… мы перестали думать о… перестали верить в… существование боковых веток».

И наконец:

"…надо будет выйти из машины… пойти в… но не туда, куда бы им хотелось отправить меня. Не в трансляционную капсулу. Нет, если я сумею этому помешать. Дом. В дом. Сказал ли я тебе, что они все погибли? Первая экспедиция?

Когда я нажму на спусковой крючок… стану ли я закрытой дверью… или открою ее им? Сказал ли, что я видел? И кого видел? Сказал об их страданиях? Ты знаешь про мух и насекомых? Под тем красным небом? Сказал я тебе? Как я оказался… здесь? Здесь?"

Последние бывшие на ленте слова были сказаны не по-английски.

Я поднес ко рту бутылку «Короны» и только тут понял, что она пуста.

Бобби спросил:

– Брат, так это место с красным небом и черными деревьями – то самое будущее твоей ма?

– Делакруа сказал, что это боковая ветка.

– Что это значит?

– Не знаю.

– А они знают?

– Похоже, что нет, – сказал я, нажимая на пульте кнопку «перемотка».

– Мне приходит на ум несколько мерзких мыслей.

– Коконы, – догадался я.

– Думаешь, они выросли из Делакруа?

– Или «прошли» через него, как он выразился. Словно он дверь.

– Что бы это ни значило, что в лоб, что по лбу. Нам без разницы.

– Я думаю, что, если бы не было трупа, не было бы и коконов, – сказал я – А я думаю, что пора собирать рассерженные крестьян и идти на замок с факелами. – Тон Бобби был более серьезным, чем выбранные им слова.

Когда перемотка закончилась и прозвучал щелчок, я спросил:

– Можем ли мы взять на себя такую ответственность? Мы слишком мало знаем. Наверно, нужно кому-нибудь сообщить о коконах.

– Ты имеешь в виду полицию?

– Вроде того.

– Знаешь, что они сделают?

– Закрутят гайки, – сказал я. – Но это даст нам право взбунтоваться.

– Они не станут сжигать их. Возьмут образцы на пробу – Я уверен, что они примут меры предосторожности Бобби засмеялся.

Я засмеялся тоже, но в этом смехе было больше горечи, чем веселья.

– О'кей, свистни мне, когда начнется поход на замок. Но сначала Орсон и ребятишки. Потому что пожар помешает нам передвигаться по Уиверну.

Я вставил чистую кассету во вторую деку.

Бобби спросил:

– Хочешь сделать копию?

– Это не помешает. – Магнитофон заработал, и я обернулся к нему:

– Ночью ты что-то сказал.

– Думаешь, я помню всю чушь, которую несу?

– Это было на кухне бунгало, рядом с трупом Делакруа.

– Там слишком воняло.

– Ты что-то услышал. Поднял глаза и посмотрел на коконы.

– И сказал: «Должно быть, это у меня в голове».

– Правильно. Но когда я спросил, что ты слышал, ты ответил: «Самого себя». Что ты имел в виду? Бобби допил пиво, остававшееся в его бутылке.

– Ты положил кассету в карман. Мы собирались уходить. И тут мне показалось, что кто-то сказал: «Стой».

– Кто-то?

– Сразу несколько человек. Они сказали хором: «Стой, стой, стой».

– Моррис Уильямс и группа «Зодиаки».

– Ты мог бы быть ди-джеем на «Кей-Бей». Но потом я сообразил… что все они были моим голосом.

– Твоим?

– Это трудно объяснить, брат.

– Наверно.

– Я слышал их секунд восемь-десять. И даже позже… Чувствовал, что они еще говорят, но уже тише.

– Подсознание?

– Может быть. От этого мурашки по телу бегут.

– И что еще они говорили?

– Ну, во всяком случае, они не подговаривали меня принести девственницу в жертву Сатане или убить папу римского.

– Только «стой, стой, стой», – сказал я. – Как закольцованная лента.

– Нет, скорее как настоящие голоса по радио. Сначала я подумал, что они раздаются… откуда-то из бунгало.

– Ты поднял фонарь и осветил потолок, – напомнил я. – Коконы.

В глазах Бобби отражался слабый свет лампочки, горевшей внутри магнитофона. Он не отводил взгляда, но молчал.

Я тяжело вздохнул.

– Мне кое-что пришло в голову. После того как я позвонил тебе из Мертвого Города, мне стало неуютно под открытым небом. Поэтому, прежде чем позвонить Саше, я решил зайти в бунгало, где я не буду так на виду.

. – И из всех домов выбрал именно этот? С телом Делакруа на кухне. И коконами.

– Вот об этом я и думаю, – сказал я.

– Ты тоже услышал голоса? Типа «входи, Крис, входи, садись, будь как дома, скоро мы вылупимся, входи, присоединяйся к компании»?

– Никаких голосов, – сказал я. – По крайней мере, тех, о которых я догадывался бы. Но едва ли я выбрал этот дом по чистой случайности. Может быть, что-то заставило меня войти именно в него, а не в дом по соседству.

– Психический вудуизм?

– Или песня сирены, которая заставляет неосторожных моряков бросаться в море.

– Это не сирены, а червяки в коконах.

– Откуда мы знаем, что там червяки?

– Уж, во всяком случае, не щенята.

– Я думаю, мы пришли в это бунгало как раз вовремя. Бобби немного помолчал, а потом сказал:

– Такая мразь может заставить забыть о веселье весь мир.

– Ага. Я начинаю чувствовать, что мне место в школе для дураков.

Дублирование закончилось. Я положил копию на столик для записи нот, взял перьевую ручку и спросил:

– Как лучше всего назвать симпатичную песенку в стиле «нео-Баффетт»?

– "Нео-Баффетт"?

– Ее только что написала Саша. В стиле Джимми Баффетта. Южное бахвальство, беспечный взгляд на жизнь, солнце, море – но с грустным концом и выводом о необходимости учитывать реальность.

– "Текила с бобами", – предложил он.

– Годится.

Я написал это название на ярлыке и сунул кассету в пустое гнездо полки, на которой Саша хранила свои композиции. Тут было несколько десятков таких кассет.

– Брат, – сказал Бобби, – если понадобится, ты отрубишь мне голову?

– С удовольствием.

– Тогда подожди, пока я не попрошу.

– Конечно. А ты мне?

– Только скажи. Чик – и готово.

– Пока что я чувствую трепет только в животе.

– Думаю, что в данных обстоятельствах это нормально. Я услышал громкий щелчок, несколько щелчков потише, а затем безошибочно узнаваемый скрип двери черного хода.

Бобби захлопал глазами.

– Саша?

Я прошел в освещенную свечами кухню, увидел Мануэля Рамиреса в форме и понял, что эти звуки издавал полицейский пистолет-отмычка. Мануэль стоял у кухонного стола и сверху вниз смотрел на мой 9-миллиметровый «глок». Он увидел его сразу, несмотря на недостаток света. Я положил пистолет на стол, когда Бобби огорошил меня вестью о похищении Венди Дульсинеи.

– Дверь была заперта, – сказал я Мануэлю, когда следом за мной на кухню вошел Бобби.

– Ага, – сказал Мануэль и показал на «глок». – Ты купил его законным путем?

– Это сделал отец.

– Твой отец был преподавателем литературы.

– Это опасная профессия.

– И где он его купил? – спросил Мануэль, беря пистолет.

– В магазине «Оружие Тора».

– У тебя есть разрешение?

– Будет.

– Это уже не имеет значения.

Тут открылась дверь кухни, выходившая в коридор первого этажа. На пороге стоял Фрэнк Фини, один из помощников Мануэля. На мгновение мне показалось, что его глаза подернуты желтым, как занавески на окнах, за которыми горит свет, но этот блеск исчез прежде, чем я успел убедиться в его реальности.

– В джипе Хэллоуэя найдено ружье и пистолет 38-го калибра, – доложил Фини.

– Вы что, парни, из правых экстремистов? – спросил Мануэль.

– Мы из кружка любителей литературы, – ответил Бобби. – У вас есть ордер на обыск?

– Оторви кусок бумажного полотенца, и я тебе его выпишу, – сказал шеф полиции.

За спиной Фини, в другом конце коридора, стоял второй помощник. Его фигура смутно вырисовывалась на фоне цветного витража. Полумрак мешал мне узнать этого человека.

– Как ты сюда попал? – спросил я. Мануэль смерил меня долгим взглядом, напоминая, что он больше мне не друг.

– Что здесь происходит?

– Грубейшее нарушение твоих гражданских прав, – ответил Мануэль с улыбкой, напоминавшей рану от стилета, торчащего в животе трупа.


Глава 17 | Скованный ночью | Глава 19