home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 19

Фрэнк Фини был похож на ядовитую змею без клыков. Но клыки ему не требовались: он источал яд каждой порой своего тела. Его глаза были холодными, точными глазами гадюки, рот – щелью. Если бы из него показался раздвоенный язык, это не удивило бы даже того, кто видел его впервые в жизни. Еще до катастрофы в Уиверне Фини считался паршивой овцой в полицейском стаде и до сих пор оставался таким.

– Шеф, хотите, чтобы мы обыскали дом? – спросил он Мануэля.

– Ага. Но не устраивай погрома. Видишь ли, мистер Сноу месяц назад потерял отца. Теперь он круглый сирота. Давай окажем ему снисхождение.

Улыбаясь так, словно увидел вкусную мышку или птичье яйцо, которое могло бы удовлетворить аппетит рептилии, Фини повернулся и затопал по коридору к другому помощнику.

– Мы конфискуем все огнестрельное оружие, – сказал мне Мануэль.

– Это законно приобретенное оружие. С его помощью не совершалось никаких преступлений. Вы не имеете права отбирать его, – запротестовал я. – Я знаю свои права, предусмотренные Второй поправкой к Конституции.

Мануэль сказал Бобби:

– Ты тоже думаешь, что я нарушаю закон?

– Ты можешь делать все, что хочешь, – ответил Бобби.

– Твой свихнувшийся на серфинге дружок умнее, чем кажется, – сказал мне Мануэль.

Пытаясь проверить, насколько Мануэль владеет собой, и определить, есть ли предел чинимому полицией беззаконию, Бобби добавил:

– Любой урод и псих со значком всегда может делать, что он хочет.

– Точно, – согласился Мануэль.

Мануэль Рамирес – никак не урод и не псих – на восемь сантиметров ниже, на пятнадцать килограммов тяжелее и на двенадцать лет старше меня. В нем очень много испанского: он любит кантри, а я рок-н-ролл; он говорит по-испански, итальянски и английски, в то время как я знаю только английский и несколько латинских поговорок; он интересуется политикой, а я считаю ее делом скучным и грязным; он прекрасно готовит, а я умею только есть. Несмотря на эти и многие другие различия, оба мы любили жизнь, людей, и это делало нас друзьями.

Он много лет был патрульным полицейским, королем ночи, но когда месяц назад погиб шеф полиции Льюис Стивенсон, Мануэль занял его место. В том ночном мире, где мы встретились, Мануэль был светлой личностью, хорошим копом и хорошим человеком. Однако в последнее время Мунлайт-Бей изменился, и хотя теперь Мануэль работал днем, он продал душу ночи и стал не таким, каким был прежде.

– Здесь есть еще кто-нибудь? – спросил он.

– Нет. Я слышал голоса в холле, а затем шаги по лестнице.

– Я получил твое сообщение, – сказал мне Мануэль. – Номер машины. Я кивнул.

– Вчера вечером у Лилли Уинг была Саша Гуделл.

– Может, это была вечеринка с секс-массажерами, – сказал я.

Мануэль вынул из «глока» обойму и сказал:

– Вы оба появились там перед рассветом. Припарковались у гаража и вошли с черного хода.

– Нам тоже понадобились массажеры, – сказал Бобби.

– Где вы были всю ночь?

– Изучали каталоги массажеров, – буркнул я.

– Ты разочаровываешь меня, Крис.

– Ты думал, что меня больше интересуют резиновые куклы для секса?

Мануэль ответил:

– Я не знал, что ты подался в гомики.

– Я человек многосторонний.

Другие ответы на его вопросы были бы расценены как проявление страха, а этого было бы достаточно, чтобы с тобой начали обращаться как с преступником. Мы оба знали, что в силу известных причин чрезвычайное положение никогда не будет объявлено, и хотя вряд ли высшие инстанции призвали бы Мануэля и его подручных к ответу, Рамирес не мог быть уверен, что его противозаконные действия останутся без последствий. Кроме того, он не был бездушным формалистом и еще сохранял остатки совести. Насмешливые реплики, которые отпускали мы с Бобби, должны были напомнить Мануэлю, что его методы незаконны и что, если он начнет давить на нас, мы будем сопротивляться.

– А я тебя тоже разочаровываю? – спросил Бобби.

– Я всегда знал, что ты собой представляешь, – ответил Мануэль, кладя обойму в карман.

– Взаимно. Тебе нужно сменить косметику. Как, Крис, должен он сменить косметику?

– Да. Ему нужен более плотный грим, – ответил я.

– Ага, – сказал Бобби Мануэлю. – А то просвечивают три буквы на лбу.

Мануэль не ответил и засунул мой «глок» за пояс.

– Так ты проверил номер? – спросил я.

– Бесполезно. «Сабурбан» был угнан накануне вечером. Мы нашли его сегодня брошенным у бухты.

– В нем что-нибудь было?

– Тебя не касается. Крис, я должен сказать тебе две вещи. Меня заставили прийти к тебе две причины. Держись от этого дела подальше.

– Это номер один?

– Что?

– Первое из того, что ты хотел сказать? Или просто полезный совет?

– Две вещи мы сможем запомнить, – сказал Бобби. – Но если советов будет больше, придется записывать.

– Держись от этого дела подальше, – повторил Мануэль, обращаясь ко мне и игнорируя Бобби. В его глазах не было сверхъестественного блеска, но от звучавшей в голосе стали по спине бежали мурашки. – Ты уже использовал все поблажки, которые я мог тебе дать. Я не шучу, Крис.

Сверху донесся какой-то треск и стук переворачиваемой мебели.

Я шагнул к двери, которая вела в коридор. Мануэль остановил меня, протянув дубинку и сильно ударив ею по столу. Хлопок был громким, как выстрел. Рамирес сказал:

– Ты слышал, что я велел Фрэнку не слишком усердствовать. Так что успокойся.

– Здесь больше нет оружия! – гневно сказал я.

– У такого любителя литературы, как ты, может быть целый арсенал. Мы должны проверить это ради спокойствия публики.

Бобби прислонился к буфету и сложил руки на груди. Казалось, он смирился с нашей беспомощностью и спокоен как труп. Эта поза могла усыпить подозрения Мануэля, но я знал Бобби лучше и видел, что он готов взорваться. В правом ящике буфета лежали ножи, и я был уверен, что он выбрал эту позицию не случайно.

Но этот поединок мы выиграть не могли. А нам надо было сохранить свободу, чтобы выручить Орсона и пропавших ребятишек.

Когда наверху раздался звон бьющегося стекла, я пропустил его мимо ушей, обуздал свой гнев и процедил сквозь зубы:

– Лилли потеряла мужа. А теперь, возможно, и единственного ребенка. Это тебя не касается? Ты что, не человек?

– Мне жаль ее.

– И все?

– Если бы я мог вернуть ей мальчика, то сделал бы это. От его слов у меня волосы стали дыбом.

– Ты говоришь так, словно он уже мертв… или находится там, куда тебе нет входа.

Без всяких признаков человечности, которая когда-то была его сущностью, Мануэль произнес:

– Я уже сказал, держись от этого дела подальше. Шестнадцать лет назад жена Мануэля Кармелита умерла, рожая второго ребенка. Ей было всего двадцать четыре. Мануэль, который так и не женился второй раз, любовно и умело растил дочь и сына. У его сына Тоби был синдром Дауна. Мануэлю досталось сильнее, чем многим другим: он понимал, что такое долг и ответственность. И все же, глядя ему в глаза, я не видел в них и тени тех чувств, которые делали Мануэля прекрасным отцом и хорошим полицейским.

– А что с двойняшками Стюартов? – спросил я. Его круглое лицо, скорее смешливое, чем злобное, обычно теплое как лето, теперь было холоднее зимы и тверже льда.

– И с Венди Дульсинеей? – не отставал я. Наконец моя осведомленность вывела его из себя. Голос Мануэля оставался спокойным, но он постучал концом дубинки по своей правой ладони.

– Послушай меня, Крис. Те, кто знает, что случилось, держат язык за зубами. Так что успокойся и помалкивай. Иначе нам придется применить способ Хаймлиха. Понял?

– Конечно. Я понятливый. Угроза убийством. Верно?

– Красиво изложено, – заметил Бобби. – Творчески, не прямо в лоб, сценически правдиво… А вот игра дубинкой – это уже штамп. Так играли садистов-гестаповцев в фильмах пятидесятилетней давности. Без этого образ фашиста был бы более убедительным.

– Я тебя в бараний рог скручу. Бобби улыбнулся.

– Размечтался.

Казалось, Мануэль вот-вот огреет Бобби дубинкой. Я быстро встал между ними, надеясь каким-то чудом пробудить в Мануэле совесть, и сказал:

– Мануэль, если я обращусь к людям и подниму шум, которого ты так боишься, кто всадит мне пулю в затылок? Ты?

Его лицо исказилось от искренней боли, но лишь на секунду.

– Я не смогу.

– Очень по-братски. Мне будет куда легче, если это сделает один из твоих помощников.

– Это будет трудно каждому из нас.

– Но тебе легче, чем мне.

– До сих пор тебя защищал авторитет матери. И то, что когда-то… ты был моим другом. Но не испытывай судьбу, Крис.

– Мануэль, за двенадцать часов украли четверых детей. Не многовато ли? Четверо за одного Тоби?

Обвинение в том, что он приносит в жертву других детей ради своего сына, было жестоким, но справедливым.

Лицо Мануэля почернело, как уголь, в глазах застыла ненависть.

– Ага. У меня есть сын, за которого я отвечаю. Дочь. И мать. На мне вся семья. Мне приходится труднее, чем такому гомику-одиночке, как ты.

При мысли о том, что когда-то мы были друзьями, меня затошнило.

Вся полиция Мунлайт-Бея была подкуплена теми, кто пытался замолчать катастрофу. Причины у копов были разные: у большинства страх, у других ложный патриотизм, у третьих пачки денег из неподконтрольных сенату статей финансирования секретных исследований. Более того, их привлекли к поискам резусов и людей, которые сбежали из лаборатории больше двух лет назад. В ту ночь многие из них были укушены, исцарапаны или заражены каким-нибудь другим способом. Копам грозила опасность «превратиться», и они согласились участвовать в заговоре, надеясь стать первыми в очереди, когда будет найдено лекарство, позволяющее бороться с ретровирусом.

Подкупить Мануэля деньгами было нельзя. Ложным патриотизмом он тоже не страдал. С помощью страха можно поставить на колени любого, но в данном случае страх был ни при чем.

Исследования, которые проводили в Уиверне, не только вызвали катастрофу, но и позволили сделать несколько крупных открытий. Видимо, некоторые эксперименты дали результаты, которые можно было использовать для лечения генетических болезней.

Мануэль продал свою душу в надежде, что один из этих экспериментов поможет Тоби. И я догадывался, что несчастный отец мечтает не только об интеллектуальных, но и о физических изменениях.

Повышение интеллекта было вполне достижимо. Мы знали, что некоторые уивернские разработки предусматривали такое и позволяли получить обнадеживающие результаты. Доказательством был ум Орсона.

– Как поживает Тоби? – спросил я.

За моей спиной раздался негромкий, но ощутимый скрип выдвигающегося ящика. Ящика с ножами.

Встав между Бобби и Мануэлем, я хотел всего лишь предотвратить столкновение, а не прикрыть Бобби и дать ему возможность вооружиться. Мне хотелось сказать другу, чтобы он остыл, но я не знал, как это сделать, не насторожив Мануэля.

Кроме того, в некоторых случаях инстинкт Бобби оказывался вернее моего. Если Бобби считал, что дело кончится насилием, возможно, его действия были правильными.

Видимо, мой вопрос заглушил скрип ящика; Мануэль не подал виду, что слышал его.

Отчаянная гордость не смягчила его гнева. Трогательное слилось с устрашающим.

– Он читает. Лучше. Быстрее. Более осмысленно. Делает успехи в математике. А что в этом плохого? Разве это преступление?

Я покачал головой.

Хотя многие люди смеются над внешностью Тоби или дразнят его, он не лишен привлекательности. Толстая шея, сутулые плечи, короткие руки и плотные ноги делают его похожим на доброго гнома из сказок, которыми я зачитывался в детстве. Нависший покатый лоб, низко посаженные уши, мягкие черты лица и складки у внутренних уголков глаз придают Тоби мечтательный вид, полностью соответствующий его кроткой и незлобивой натуре.

Несмотря на свою неполноценность, Тоби всегда доволен и счастлив. Я боюсь только одного: уивернские снадобья могут поднять интеллект мальчика до такой степени, что он начнет осознавать свою ущербность, но так и не достигнет среднего коэффициента умственного развития. Если у Тоби украдут наивность и заставят страдать, это убьет его.

Я все знаю о неудовлетворенных желаниях и бесплодной тоске по тому, что доступно другим.

Хотя трудно поверить, что генная инженерия сможет дать Тоби другую внешность, я боюсь, что такая попытка будет предпринята и он не вынесет того, что увидит в зеркале. Те, кто не видит красоты в лице больного синдромом Дауна, либо вообще слепы к красоте, либо так боятся всякого отличия, что в лучшем случае отворачиваются при встрече с таким человеком. В любом лице – даже самом неказистом или очень некрасивом – есть отсвет божественного образа, отражением которого мы являемся, и если вы посмотрите на такого человека без предубеждения, то увидите лучащуюся красоту, которая подарит вам радость. Останется ли это сияние в Тоби, если умникам из Уиверна удастся радикально изменить его внешность?

– Теперь у него есть будущее, – сказал Мануэль.

– Только никуда не отсылай его! – взмолился я.

– Я хочу, чтобы он занял высокое положение.

– Он перестанет быть твоим сыном.

– Зато в конце концов станет тем, кем должен был стать.

– Он и сейчас такой.

– Ты не знаешь, как это больно, – горько сказал Мануэль.

Он говорил о собственной боли, а не о боли Тоби. Тоби живет в согласии с миром. Или жил.

Я сказал:

– Ты всегда любил его таким, какой он есть. Его голос дрогнул.

– Несмотря на то, какой он есть.

– Ты несправедлив к себе. Я знаю, как ты относился к нему все эти годы. Он был твоим сокровищем.

– Ты ни черта не знаешь о моих чувствах, ни черта! – крикнул он и взмахнул дубинкой перед моим лицом, словно отбиваясь от дьявола-искусителя.

Грудь сжало так, словно ее придавила могильная плита. Я грустно сказал:

– Если это правда, если я не понимаю, как ты относился к Тоби, тогда я вообще не знал тебя.

– Может, и не знал, – отозвался он. – Или не можешь смириться с тем, что Тоби будет вести более нормальную жизнь, чем ты. Всем нам хочется смотреть на кого-то сверху вниз, правда, Крис?

Теперь в мое сердце вонзился шип. За гневом Мануэля скрывался такой ужас и такая боль, что я не стал отвечать на это страшное обвинение. Мы слишком долго дружили, чтобы я возненавидел Мануэля. Я испытывал лишь бесконечную жалость к нему.

Он свихнулся на надежде. В разумных количествах надежда поддерживает нас. Но когда ее слишком много, она искажает восприятие, затуманивает разум и развращает душу, как героин.

Я не верил, что все эти годы не понимал Мануэля. Просто избыток надежды заставил его забыть то, что он любил, и полюбить идеал больше, чем реальность. Именно в этом причина всех несчастий, выпавших на долю людского рода.

Кто-то спускался по лестнице. Когда Фини и другой помощник появились в холле, я выглянул в коридор. Фини прошел в гостиную, второй – в кабинет. Они включили свет и передвинули реостаты на полный накал.

– Какую вторую вещь ты хотел сказать? – спросил я Мануэля.

– Они собираются справиться с этим.

– С чем?

– С этой чумой.

– С помощью чего? – спросил Бобби. – Пузырька лизола?

– У некоторых есть к ней иммунитет.

– Но не у каждого, – вставил Бобби. Мануэль сказал:

– Им удалось выделить антитела. – Тут в гостиной разбилось стекло. – Скоро будет создана вакцина и лекарство для заболевших.

Я подумал о пропавших детях, но не упомянул их.

– Некоторые все еще «превращаются», – сказал я.

– Теперь выяснилось, что они могут вынести только ограниченное количество изменений.

Я боролся со вновь вспыхнувшей во мне надеждой.

– Ограниченное? Насколько ограниченное? – Есть порог… Они начинают болезненно осознавать эти изменения. Испытывать страх. Бояться самих себя. Ненавидеть себя. Эта ненависть растет… пока не происходит психологический взрыв.

– Психологический взрыв? Это еще что за чертовщина? – И тут до меня дошло. – Самоубийство?

– Хуже. Насильственное… бешеное самоуничтожение. Мы видели… достаточно таких случаев. Ты понимаешь, что это означает?

Я сказал:

– Когда они саморазрушаются, то перестают быть носителями ретровируса. Чума ограничивает сама себя.

Судя по звуку, Фрэнк Фини сломал либо столик, либо стул, стоявшие у стены столовой. Я догадался, что второй помощник сметает с полок кабинета Сашины пузырьки с витаминами и травами. Они давали нам урок. Учили уважать закон.

– Так что большинство выкарабкается, – сказал Мануэль.

«Но кто из нас попадет в меньшинство?» – подумал я.

– Животные тоже. Они самоуничтожаются. Он посмотрел на меня с подозрением:

– Признаки есть. Что ты видел?

Я подумал о птицах. Крысах «веве», которые были давно мертвы. Стае койотов, тоже близких к пороговой величине изменений.

– Почему ты рассказываешь мне об этом? – спросил я.

– Чтобы ты бросил это дело, черт побери. Предоставил его профессионалам. Людям, которые знают, что они делают. Людям, которые имеют на это полномочия.

– Тем самым «яйцеголовым»? – осведомился Бобби. Мануэль ткнул дубинкой в нашу сторону.

– Можете считать себя героями, но вы только путаетесь под ногами.

– Я не герой, – заверил я. Бобби сказал:

– А я, черт побери, всего лишь тупой серфер, любитель солнца и пива.

– Здесь слишком многое поставлено на карту, чтобы позволять каждому вести расследование на свой страх и риск.

– А как дела с отрядом? – спросил я. – Обезьяны не самоуничтожаются.

– Это другие обезьяны. Они созданы в лаборатории и есть то, что они есть. Их предназначили для определенной цели, и они родились такими. Они могут «превратиться», если окажутся чувствительными к мутировавшему вирусу, но могут и не ощутить его. Когда здесь все кончится, когда одни будут вакцинированы, а другие самоуничтожатся, мы выловим и уничтожим отряд.

– До сих пор это не удавалось, – напомнил я.

– Нас отвлекали более важные вещи.

– Ага, – вставил Бобби. – Что может быть важнее уничтожения мира?

Не обращая на него внимания, Мануэль сказал:

– Как только кончится эта заваруха, настанет очередь отряда… Его дни сочтены.

Фини перешел из гостиной в смежную с кухней столовую, включил свет, и я отошел подальше от приоткрытой двери.

На пороге двери, ведущей в коридор, появился второй помощник. Я раньше не видел этого человека. Мне казалось, что я знаю всех полицейских в городе, но, видимо, те, кто тайно финансировал уивернских мудрецов, подбросили деньжат на подкрепление.

– Нашли несколько коробок с патронами, – сказал новенький. – Оружия нет.

Мануэль окликнул Фрэнка. Тот подошел к двери в столовую и спросил:

– Да, шеф?

– Мы закончили, – сказал Мануэль.

Фини был разочарован, но новичок тут же вышел в коридор и направился к выходу.

С пугающей скоростью Мануэль метнулся к Бобби и размахнулся, метя дубинкой в его голову. Но Бобби так же молниеносно пригнулся. Дубинка свистнула в воздухе и громко ударилась о бок холодильника.

Бобби тут же выпрямился, прильнул к Мануэлю, и сначала мне в голову пришла дикая мысль, что они обнимаются. Но затем я увидел блеск ножа для разделки мяса, острие которого было приставлено к горлу шефа полиции.

Новенький бегом вернулся на кухню, и они с Фини выхватили револьверы, держа их двумя руками.

– Назад, – приказал Мануэль своим помощникам.

Он и сам слегка отпрянул, стараясь держаться подальше от кончика ножа.

На мгновение мне показалось, что сейчас Бобби вонзит в него все длинное лезвие, но я слишком хорошо знал своего Друга.

Помощники осторожно отступили на пару шагов и опустили револьверы, но не убрали их в кобуры.

Луч света, проникавший сквозь дверь столовой, освещал лицо Мануэля лучше, чем мне хотелось бы. Оно разрывалось от гнева; еще больший гнев сшивал его куски воедино, но швы были слишком тугими, что придавало лицу Мануэля странное выражение. Глаза выпучились, причем левый глаз больше правого; ноздри раздулись; левая часть рта превратилась в щель, а правый уголок приподнялся в ухмылке, как на портрете Пикассо периода увлечения геометрическими фигурами, не связанными друг с другом. Кожа Мануэля больше не была смуглой, но приобрела цвет окорока, слишком долго пробывшего в коптильне: багрово-красный со следами крови и горького черного дыма.

Издевательских реплик Бобби было недостаточно, чтобы привести Мануэля в такую лютую ярость. Эта ярость была направлена на меня. Но поскольку Мануэль не мог ударить меня после стольких лет дружбы, он хотел причинить боль Бобби, чтобы сделать больно мне. Очевидно, часть этой ярости была вызвана гневом на самого себя за измену своим принципам и на бога за смерть Кармелиты от родов шестнадцать лет назад и болезнь Тоби.

Я чувствовал – нет, знал, – что часть этой ярости (в чем Мануэль не дерзнул бы признаться даже самому себе) направлена на Тоби, милого Тоби. Мануэль беззаветно любил сына, но Тоби страшно затруднял ему жизнь. Не зря говорят, что любовь – это обоюдоострый меч. Любовь может сшивать сердечные раны, соединять души, но может резать в кровь, ранить и убивать.

Мануэль пытался овладеть собой, зная, что мы смотрим на него, но проиграл битву. Боковая стенка холодильника была покорежена ударом дубинки, однако этого было слишком мало, чтобы он почувствовал удовлетворение и разрядил душившую его злобу. Пару минут назад я считал, что вот-вот взорвется Бобби, но взорвался Мануэль. Его ярость направилась не на Бобби, не на меня., а на стеклянные дверцы горки. Он выбил их дубинкой, а затем смел с полок любимый вустерский фарфоровый сервиз моей матери. Чашки, блюдца, хлебная доска, десертные тарелки, салатница, масленка, сахарница и молочник с грохотом полетели на пол. Фарфоровая шрапнель барабанила по раковине и ножкам стульев. Рядом с горкой стояла микроволновая печь. Мануэль ударил по ней дубинкой раз, другой, третий, четвертый, но смотровое окошко, сделанное из твердой пластмассы, не разбилось. От удара печь включилась, заработал таймер; если бы мы предвидели это и запаслись пакетом «Реденбахера», к тому моменту, когда Мануэль выпустил пар, мы могли бы полакомиться готовой воздушной кукурузой. Затем Мануэль сбросил с плиты металлический чайник, схватил тостер и с маниакальной энергией видеозлодея из компьютерной игры швырнул его на пол, по которому еще со звоном катился чайник. Он пнул тостер ногой; тот полетел в угол, подвывая, как испуганный щенок, и таща за собой шнур, похожий на хвостик. И только тут Мануэль пришел в себя.

Он стоял посреди кухни, ссутулив плечи и нагнув голову. Веки Мануэля были тяжелыми, словно он только что очнулся после долгого сна, рот сжался, дыхание стало хриплым. Он озирался вокруг так, будто был сбит с толку, и напоминал быка, гадающего, куда подевался этот проклятый красный плащ.

Став свидетелем приступа разрушительной злобы, я ждал, что увижу в глазах Мануэля демонический желтый блеск, но не заметил ничего подобного. В его взгляде читались лишь гнев, ошеломление, тоска и печаль. Если он и «превращался» в нечто меньшее, чем человек, то еще не зашел так далеко, чтобы его выдавало животное сверкание глаз.

Глаза безымянного помощника, с опаской следившего за происходящим, были черными, как окна в заброшенном доме, но глаза Фрэнка Фини горели, словно у святочной тыквы с фонарем внутри, и были полны угрозы. Хотя этот блеск был непостоянным, приходил, уходил и приходил снова, читавшаяся во взгляде дикость светилась, как маяк. Сзади Фини освещала горевшая в столовой свеча; лицо находилось в тени, но глаза сверкали так, словно свет проходил через его череп и вырывался из глазниц.

Я боялся, что учиненный Мануэлем погром может заразить его подчиненных, что «превращаются» все трое и что у них вот-вот начнется припадок безумия. Тогда мы с Бобби оказались бы в окружении стаи созданных с помощью высоких технологий кровожадных вервольфов. А так как мы сдуру не догадались заранее обзавестись магическими ожерельями или серебряными пулями, нам пришлось бы обороняться с помощью потускневшего тяжелого чайного сервиза моей матери, вынув его из стоявшей в чулане коробки и для повышения убойной силы отполировав мягкой тряпочкой с препаратом «Райт».

Теперь же мне казалось, что угрозу представляет лишь Фини, но вервольф с заряженным револьвером – вурдалак другого калибра; такой тип стоил целой стаи. Фрэнк трясся, обливался потом, вдыхал со свистом и выдыхал со стоном. Он был так возбужден, что прокусил себе губу, и теперь его зубы и подбородок были красными от крови. Он держал пистолет обеими руками, нацелившись в пол, но безумные глаза искали цель, перебегая с Мануэля на меня, второго помощника, Бобби и снова на Мануэля. Если бы Фини решил, что мишенями являемся все мы, он мог бы убить всех четверых, даже если бы его дружки и успели открыть ответный огонь.

Я наконец осознал, что Мануэль разговаривает с Фини и вторым помощником. Меня на время оглушил стук собственного сердца. Мануэль негромко и монотонно повторял:

–..дело сделано, мы закончили, закончили с этими ублюдками, Фрэнк, Гарри, пошли, все, уходим, эти подонки не стоят пули, пошли работать, пошли, пошли отсюда…

Казалось, голос Мануэля успокаивал Фини так же, как ритмичные заклинания завораживают кобру. Блеск в его глазах то появлялся, то исчезал, но теперь отсутствовал дольше и не был таким ярким.

Фини перехватил револьвер в одну руку, затем сунул его в кобуру, удивленно поморгал, почувствовав вкус крови, вытер губы рукой и непонимающим взглядом уставился на красное пятно на ладони.

Когда Фрэнк Фини вышел из кухни в коридор, второй помощник, наконец обретший имя, был уже в холле. Мануэль последовал за ними, а я обнаружил, что иду за Мануэлем, хотя и на расстоянии.

Они утратили свою гестаповскую ауру и выглядели слабыми и усталыми, как трое мальчишек, которые с увлечением играли в копов, вконец вымотались и теперь тащатся домой, чтобы выпить чашку шоколада, вздремнуть, а затем нацепить на себя новые костюмы и пойти играть в пиратов. Они выглядели такими же потерянными, как похищенные дети.

Когда Фрэнк Фини и Гарри Х вышли на крыльцо, я догнал Мануэля в холле и сказал ему:

– Ну что, убедился?

Он остановился у двери и повернулся ко мне лицом, но ничего не ответил. Мануэль еще сердился и в то же время был сбит с толку. Через секунду гнев окончательно утих, и глаза Мануэля стали озерами скорби.

– Фини, – сказал я, хотя шел за Мануэлем совсем не из-за него. – Убедился, что он «превращается»? Этого ты отрицать не станешь, правда?

– Есть лекарство. Скоро мы его получим.

– Он на краю. Что будет, если лекарство опоздает?

– Тогда мы займемся им сами. – Он сообразил, что все еще держит дубинку, и сунул ее в петлю на ремне. – Фрэнк – один из наших. Мы сумеем успокоить его.

– Он мог убить меня. Меня, Бобби, тебя, всех нас.

– Оставь это дело, Сноу. Я не буду повторять дважды. Сноу. Не Крис. Разгром дома друга поставил все точки над i в слове finita.[28]

– Может быть, похититель – тот самый парень из новостей, – сказал я.

– Какой парень?

– Который крадет ребятишек. Троих, четверых, пятерых маленьких детей. А потом разом сжигает их.

– Он тут ни при чем.

– Откуда ты знаешь?

– Это Мунлайт-Бей.

– Не все плохие парни плохи потому, что они «превращаются».

Он уставился на меня, приняв эту реплику на свой счет. Я приступил к незаконченному делу.

– Тоби – замечательный парнишка. Я люблю его. Меня волнует его судьба. Это страшный риск. Но я надеюсь, Мануэль, что в конце концов все закончится хорошо. Надеюсь от души. По крайней мере, для него.

Он замешкался, но все же сказал:

– Сноу, предупреждаю в последний раз. Держись от этого дела подальше.

Какое-то мгновение я смотрел вслед человеку, уходившему из моего разгромленного дома в мир, который был разбит, как фарфор моей матери. У тротуара стояли две патрульные машины; Мануэль сел в одну из них.

– Заходи как-нибудь, – сказал я так, словно он мог меня слышать. – У меня еще есть бокалы и тарелки, которые ты можешь разбить. Выпьем по стаканчику пива, а потом ты разобьешь телевизор, порубишь топором мебель и, если приспичит, помочишься на ковер. Я приготовлю сырную запеканку, и мы изрядно повеселимся. Устроим праздник.

Хотя день был хмурым, темным и пасмурным, у меня защипало глаза. Я закрыл дверь.

Когда любимый человек умирает или, как в данном случае, исчезает навсегда, я неизменно превращаю боль в шутку. Даже в ту ночь, когда мой горячо любимый отец умирал от рака, я развлекался импровизациями на тему смерти, гробов и разрушений, причиняемых болезнью. Если бы я дал волю скорби, то пришел бы в отчаяние. А потом стал бы жалеть себя и окончательно расклеился. Жалость к себе вызвала бы мысли о том, кого и чего я лишен, об ограничениях, с которыми мне придется мириться всю жизнь, о моем вынужденном ночном существовании… В конце концов я действительно стал бы тем уродом, которым в детстве меня дразнили злые мальчишки. Нелюбовь к жизни всегда казалась мне святотатством. Но чтобы любить ее и в мрачные времена, нужно найти красоту в трагедии, красоту, которая на самом деле всегда присутствует в ней; мне она открывается через юмор. Можете считать меня черствым и даже бездушным за то, что я вижу смешное в потере и смеюсь на похоронах, но мертвых можно чтить со смехом и любовью, как мы чтили их при жизни. Должно быть, сам господь велел нам смехом выражать боль, потому что подмешал в глину, из которой создал Вселенную, изрядное количество абсурда. Должен признаться, я безнадежен во многих отношениях, но пока у меня сохраняется чувство юмора, я не совсем конченый человек.

Я быстро осмотрел кабинет, оценивая нанесенный ему ущерб, выключил свет и тем же маршрутом вернулся к двери гостиной. Разрушений было меньше, чем от визита Вельзевула, взявшего в аду пару отгулов, но столько же, сколько бывает во время среднего полтергейста.

Бобби уже выключил свет в столовой и при свечах наводил порядок на кухне, сметая осколки в совок и ссыпая их в большой бумажный мешок.

– Ты очень хозяйственный, – сказал я, присоединяясь к уборке.

– Думаю, в прежней жизни я был домоправителем у какой-нибудь венценосной особы.

– Какой именно?

– У русского царя Николая II.

– В таком случае ты плохо кончил.

– А потом возродился в теле Бетти Грэбл.

– Кинозвезды?

– Малый, другой Бетти Грэбл нет на свете.

– Я обожал тебя в «Мама носила трико».

– Спасибо. Но снова стать мужчиной очень приятно. Закрывая первый мешок, пока Бобби открывал второй, я сказал:

– Меня надо было как следует вздуть.

– За что? За то, что я прожил множество жизней, а ты только одну?

– Он приходил сюда надрать мне задницу, хотя на самом деле хотел надрать ее себе.

– В таком случае он извращенец.

– Как ни горько, но ты прав. Он моральный извращенец.

– Малый, в минуты гнева ты выражаешься очень туманно.

– Он знает, что подвергает Тоби смертельному риску, и ест себя поедом, хотя и не признается в этом. Бобби вздохнул:

– Мне жаль Мануэля. Честное слово. Но он пугает меня больше, чем Фини.

– Фини «превращается», – сказал я.

– Собаке – собачья смерть. Но Мануэль пугает меня, потому что он стал таким без «превращения». Понимаешь?

– Понимаю.

– Думаешь, это правда – насчет вакцины? – спросил Бобби, возвращая помятый тостер на буфет.

– Ага. Но будет ли эта вакцина действовать так, как они думают?

– У них ничто не действует так, как задумано.

– Но зато действует второе, – напомнил я. – Психологический взрыв.

– Птицы.

– Может быть, койоты.

– Я бы распустил сопли, – сказал Бобби, – если бы не знал, что вирус твоей ма – только часть проблемы.

– "Загадочный поезд", – пробормотал я, вспомнив о мерзости в костюме Ходжсона, трупе Делакруа, завещании на аудиокассете и коконах.

Тут кто-то позвонил в дверь, и Бобби проворчал:

– Если они хотят войти и перевернуть все вверх дном, скажи им, что у нас новые правила. Сто долларов залога и галстук на каждом.

Я вышел в холл и выглянул в мозаичное окно. Человек, стоявший на крыльце, был огромным, как дуб, вытащивший корни из земли, поднявшийся по лестнице и позвонивший в дверь, чтобы потребовать три пуда удобрений.

Я открыл дверь и отступил в тень, пропуская гостя. Рузвельт Фрост был высок, мускулист, черен и исполнен такого достоинства, которое могло бы превратить маску Тапи в маску Мельпомены. Он вошел, держа на сгибе левой руки палево-серую кошку Мангоджерри, и закрыл за собой дверь.

Голосом, которому не было равных по глубине тона, мягкости и музыкальности, он сказал:

– Добрый день, сынок.

– Спасибо за приход, сэр.

– Ты снова навлек на себя беду.

– На меня хорошо держать пари.

– Много смертей впереди, – мрачно сказал Фрост.

– Сэр?

– Так говорит кошка.

Я посмотрел на Мангоджерри. Она устроилась на огромной руке Рузвельта так уютно, словно была без костей. Кошка могла бы сойти за муфту (будь Рузвельт человеком, способным носить муфты), если бы не зелено-золотистые глаза, в которых горел безошибочно узнаваемый ум.

– Много смертей, – повторил Рузвельт.

– Чьих?

– Наших.

Мангоджерри не отводила взгляда.

Рузвельт сказал:

– Кошки знают правду.

– Но не всю.

– Кошки знают, – стоял на своем Фрост. Глаза Мангоджерри казались полными печали.


Глава 18 | Скованный ночью | Глава 20