home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 20

Рузвельт посадил Мангоджерри на один из кухонных стульев, чтобы кошка не порезала лапы об осколки фарфора, еще валявшиеся на полу. Хотя Мангоджерри, сбежавшая из Уиверна и выведенная в генетических лабораториях, умна так же, как мой дорогой Орсон или средний участник телевикторины «Колесо Фортуны», и намного умнее политических советников Белого дома за последнее столетие, тем не менее в ней достаточно кошачьего, чтобы просыпаться и тут же засыпать снова даже (если верить ее предсказаниям) накануне Судного дня, до которого нам едва ли удастся дожить. Может, Рузвельт и прав: кошки знают многое, но они не страдают избытком воображения и слабыми нервами.

Если уж говорить о знаниях, то Рузвельт и сам знает больше многих. Знает американский футбол, потому что в 60-х и 70-х был главным украшением футбольного поля и получил у спортивных журналистов прозвище Кувалда. Теперь, в шестьдесят три года, он преуспевающий бизнесмен, владеющий магазином мужской одежды, а также минимум половиной акций местной гостиницы и «Кантри-клуба». Кроме того, он много знает о море и яхтах, живя на борту 18-метровой «Ностромо», которая стоит на дальнем краю бухты Мунлайт-Бея. И конечно, может разговаривать с животными лучше доктора Айболита: это бесценный талант для жизни в здешнем Диснейленде Эдгара По.

Рузвельт настоял на том, что поможет нам ликвидировать остатки разгрома. Хотя было странно заниматься уборкой бок о бок с легендой мирового спорта и наследником святого Франциска Ассизского, тем не менее мы вручили ему пылесос.

Мангоджерри, разбуженная воем, подняла голову, выразила неудовольствие, показав зубы, а затем снова уснула.

Моя большая кухня в присутствии Рузвельта Фроста кажется маленькой даже тогда, когда он не орудует пылесосом. У него рост метр девяносто пять, чудовищная шея, плечи, грудь, спина и руки; невозможно представить себе, что он вышел из такой хрупкой вещи, как материнская утроба; его скорее вытесали из глыбы гранита, отлили в форме или собрали на тракторном заводе. Рузвельт выглядит моложе своего возраста: на его висках лишь несколько седых волосков. Он преуспевал на футбольном поле благодаря не столько своим размерам, сколько мозгам; в шестьдесят три года он почти так же силен, как прежде, а умен намного больше, потому что относится к тем людям, которые учатся всю жизнь.

И пылесосом орудует как сукин сын. Вскоре мы объединенными усилиями привели кухню в относительный порядок.

Но я боялся, что она никогда не станет прежней. В горке уцелела лишь одна полка с остатками вустерского фарфора. Зрелище было печальное – моя мать любила кофейные чашки, расписанные от руки яблоками и сливами, десертные тарелки с ягодами черники и грушами… Любимые вещи матери были не ею самой, а всего лишь вещами; и тем не менее, хотя нам хочется верить, что воспоминания так же вечны, как гравировка на стали, даже самые теплые и любовные из них пугающе эфемерны. Детали забываются, и лучше всего мы запоминаем то, что связано с местами и вещами; память реализуется в форме, весе и плотности реальных предметов и воскресает при прикосновении к ним.

Но будничный сервиз уцелел, и пока Рузвельт расставлял на кухонном столе чашки и блюдца, я сварил кофе.

Бобби обнаружил в холодильнике большую коробку, в которой хранились мои любимые булочки с орехами и корицей, и воскликнул:

– Carpe crustulorum!

– Что это? – спросил Фрост.

– Лучше не спрашивайте, – посоветовал я.

– Лови печенье, – перевел Бобби.

Я принес из гостиной пару подушек и положил их на стул, чтобы Мангоджерри – сразу проснувшаяся – могла усесться повыше и принять участие в пирушке.

Пока Рузвельт отламывал куски булочки и обмакивал их в блюдце с налитым для кошки молоком, пришла Саша, закончившая свое таинственное «дело». Рузвельт называет ее дочкой. И хотя иногда он говорит нам с Бобби «сынок», но Сашу ценит так высоко, что и в самом деле охотно удочерил бы ее. Я стоял за спиной Рузвельта, когда он обнял Сашу и поднял ее в воздух. Она утонула в этих медвежьих объятиях, как будто была маленькой девочкой; виден был только носок ее туфли, повисший в дюйме от пола.

Саша принесла из столовой свой табурет, поставила его между мной и Бобби, потрогала пальцем рукав гавайки и сказала:

– Потрясная рубашка.

– Спасибо.

– Я видела Доги, – сообщила Саша. – Он собирает снаряжение. Сейчас… начало четвертого. Мы должны быть готовы, как только стемнеет.

– Снаряжение? – переспросил Бобби.

– У Доги есть очень хорошая техника.

– Мы должны быть готовы к любым случайностям.

– Случайностям? – Бобби обернулся ко мне. – Брат, судя по лексике, ты спишь с агентом ФБР?

– Снаряжение нам понадобится, – обратился я к Саше. – Здесь был Мануэль с двумя подручными и конфисковал наше оружие.

– Перебили фарфор, – вставил Бобби.

– Поломали мебель, – добавил я.

– И пнули тостер, – закончил Бобби.

– Мы можем рассчитывать на Доги, – сказала Саша. – А тостер чем виноват? Бобби пожал плечами:

– Он был маленький и беззащитный. Мы сидели – четыре человека и одна серая кошка, – ели, пили и составляли стратегические планы при свечах.

– Саrре crustulorum, – сказал Бобби. Саша помахала в воздухе вилкой и ответила:

– Carpe furcam.[29]

Бобби поднял чашку, как будто произносил тост, и сказал:

– Carpe coffeum.[30]

– Конспираторы, – пробормотал я.

Мангоджерри следила за ними с пристальным интересом.

Рузвельт, изучавший кошку так же, как кошка изучала нас, сказал:

– Она думает, что вы странные, но забавные.

– Странные, вот как? – спросил Бобби. – Не думаю, что людям свойственна привычка гоняться за мышами, а потом есть их.

Рузвельт Фрост разговаривал с животными задолго до того, как лаборатории Уиверна подарили нам четвероногих граждан, возможно, более сообразительных, чем их создатели. Насколько я знаю, его единственной странностью является вера в то, что мы можем общаться с обычными животными, а не только с теми, кто был создан с помощью генной инженерии. Он не заявляет, что был похищен инопланетянами, которые тщательно изучали строение его заднего прохода, не рыщет по лесам в поисках снежного человека или теленка Синего Буйвола, не пишет роман, диктуемый ему духом покойного Трумэна Капоте, и не носит шляпу из алюминиевой фольги, чтобы помешать микроволновому чтению его мыслей Американским союзом торговцев бакалейными товарами.

Рузвельт научился общению с животными у женщины по имени Глория Чан в Лос-Анджелесе несколько лет назад после того, как она помогла ему наладить диалог с его любимым псом, покойным Слупи. Глория рассказала Рузвельту подробности его быта и привычек, которые не могла знать. Их знал лишь Слупи и, видимо, сообщил ей.

Рузвельт говорит, что для общения с животными не нужно никакого специального таланта или психических особенностей. Он считает, что мы все обладаем такой способностью, но подавляем ее; самыми сложными препятствиями на этом пути являются сомнения, цинизм и предвзятое мнение о том, что возможно, а что нет.

После нескольких месяцев упорной работы под руководством Глории Чан Рузвельт начал понимать мысли не только Слупи, но и других домашних и диких животных. Он хочет научить этому меня, и я собираюсь попробовать. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем понимание Орсона; мой четвероногий брат за последнюю пару лет слышал от меня многое, но я не слышал от него ни слова. Уроки Рузвельта либо откроют мне путь к чуду, либо заставят меня почувствовать себя легковерным дураком. Как любому человеческому существу, мне не занимать глупости и легковерия, так что я ничего не потеряю.

Бобби привык за глаза посмеиваться над этими «тет-а-тет» и приписывать их травмам головы, полученным Фростом на футбольном поле; однако в последнее время он, кажется, готов отказаться от своего скептицизма. События в Уиверне научили его многому, и главный урок заключается в следующем: хотя наука может усовершенствовать людской род, есть вещи, с которыми не под силу справиться ни биологам, ни физикам, ни математикам.

Орсон привел меня к Рузвельту больше года назад: инстинкт подсказывал ему, что это человек особый. Некоторые уивернские кошки и бог знают, какие животные, сбежавшие из лабораторий, тоже искали Рузвельта и что-то шептали ему на ухо. Орсон – исключение. Он приходит к Фросту в гости, но не общается с ним. Рузвельт называет его Старым Собачьим Сфинксом, немым псом и молчаливым Лабрадором.

Я думаю, что ма принесла мне Орсона с некоей тайной целью, что-то подделав в лабораторных записях, после чего щенка сочли мертвым. Может быть, Орсон боялся, что тот, кто узнает об этом, захочет силой вернуть его обратно в лабораторию. Может быть, именно поэтому в присутствии других людей (кроме меня, Саши и Бобби) он прикидывается славным старым псом, этаким рубахой-парнем. Но чтобы не оскорблять Рузвельта недоверием, Орсон предпочитает молчать, как брюква. Брюква с хвостом.

Однако Мангоджерри, сидевшая на стуле и паре подушек и чинно евшая кусочки булки, вымоченные в молоке, не притворялась обычной кошкой. Когда мы пересказывали события, происшедшие за последние двенадцать часов, она с интересом следила за нашей беседой. Когда кошка слышала то, что казалось ей удивительным, ее зеленые глаза расширялись, а если она была шокирована, то либо отворачивалась, либо откидывала голову, словно хотела сказать: «Малый, ты хлебнул лишнего или таким уродился?» Иногда она улыбалась. Чаще всего это случалось тогда, когда мы с Бобби описывали сказанные или сделанные нами глупости, и мне казалось, что улыбается она слишком часто. Когда Бобби описал то, что мы видели в забрале шлема Ходжсона, Мангоджерри чуть не стошнило, но ей были свойственны как кошачий аппетит, так и кошачье любопытство: прежде чем мы закончили рассказ, Мангоджерри оправилась и приняла от Рузвельта еще одно блюдце с молоком и crustulorum.

– Мы убедились, что пропавшие дети и Орсон где-то в Уиверне, – сказал я Фросту, все еще побаиваясь общаться с кошкой напрямую, что было странно, поскольку с Орсоном я только так и разговаривал. – Но площадь слишком велика для поисков. Нам нужна ищейка.

Бобби сказал:

– Так как у нас нет спутника связи, знакомого индейского следопыта или гончей собаки, которую мы на всякий случай держали бы в чулане…

Трое из нас с надеждой посмотрели на Мангоджерри.

Кошка встретила мой взгляд, затем взгляд Бобби и наконец, Саши. Она на мгновение закрыла глаза, словно обдумывая нашу невысказанную просьбу, а затем обернулась к Рузвельту.

Добрый великан отодвинул тарелку с чашкой, наклонился, поставил правый локоть на стол, подпер подбородок кулаком и посмотрел в глаза нашей пушистой гостье.

Спустя минуту, в течение которой я безуспешно пытался вспомнить мелодию из фильма «Эта проклятая кошка», Рузвельт промолвил:

– Мангоджерри спрашивает, слышали ли вы то, что я сказал, когда мы пришли.

– "Множество смертей", – процитировал я.

– Чьих? – просила Саша.

– Наших.

– Кто сказал?

Я указал на кошку.

Мангоджерри сидела важно, как брамин.

Бобби сказал:

– Мы знаем, что там опасно.

– Она говорит не об опасности, – объяснил Рузвельт. – Это… это что-то вроде предвидения.

Мы сидели молча и смотрели на Мангоджерри, которая имела вид кошки, высеченной на египетской пирамиде.

Наконец Саша спросила:

– Вы хотите сказать, что Мангоджерри ясновидящая?

– Нет, – ответил Рузвельт.

– Тогда что вы хотите сказать?

Все еще глядя на кошку, которая теперь смотрела на свечу, словно читала будущее в чувственном танце пламени, Рузвельт ответил:

– Кошки знают правду.

Мы обменялись недоуменными взглядами.

– Что именно они знают? – спросила Саша.

– Правду, – ответил Рузвельт.

– Какую?

– Которую знают.

– Какой звук можно издать, хлопая одной ладонью? – задал риторический вопрос Бобби.

Кошка навострила уши и посмотрела на него так, словно хотела сказать: «Ну вот, наконец-то ты понял».

– Эта кошка начиталась книг Дипака Чопры, – сказал Бобби.

На лице Саши была написана досада. Та же досада ощущалась в ее голосе.

– Рузвельт…

Когда Фрост пожал массивными плечами, я физически ощутил, что над столом пронесся кубический фут воздуха.

– Дочка, общение с животными – это не разговор по телефону. Иногда все ясно как на ладони. А иногда… загадочно.

– Ну, – промолвил Бобби, – если эта мохнатая мышеловка думает, что у нас есть некоторые шансы найти Орсона и ребятишек, то есть ли у нас шансы вернуться сюда живыми?

Рузвельт левой рукой легонько почесал кошку за ухом и погладил по голове.

– Она говорит, что шанс есть всегда. Безнадежных дел не бывает.

– Значит, пятьдесят на пятьдесят? – спросил я. Рузвельт улыбнулся:

– Мангоджерри говорит, что она не букмекер.

– Значит, – заключил Бобби, – самое худшее, что может с нами случиться, – это то, что мы все пойдем в Уиверн и там погибнем. Я был готов к этому с самого начала, так что все в порядке. На миру и смерть красна. Я готов.

– Я тоже, – сказала Саша.

Рузвельт, как видно, все еще разговаривавший с кошкой, которая мурлыкала и терлась о его руку, снова прося себя погладить, спросил:

– А вдруг Орсон и дети там, куда мы не можем войти? Вдруг они в Дыре? Бобби ответил:

– Правило большого пальца: «Любое место, называемое Дырой, не может быть хорошим местом».

– Так они называют место, оборудованное для генетических исследований.

– Они? – спросил я.

– Люди, которые там работают. Они называют его Дырой, потому что… – Рузвельт наклонил голову набок, как будто прислушивался к чьему-то тихому голосу. – Ну, как я догадываюсь, одна из причин заключается в том, что оно находится под землей.

Я обнаружил, что обращаюсь к кошке:

– Значит, где-то в Уиверне действительно продолжаются работы?

– Да, – сказал Рузвельт, почесывая кошку под подбородком. – В бункере. Тайно снабжаясь каждые полгода.

– Ты знаешь, где это? – спросил я Мангоджерри.

– Да. Она знает. В конце концов, именно оттуда она и вышла, – сказал Рузвельт, опустившись на стул. – Сбежала оттуда… в ту ночь. Но если Орсон и дети находятся в Дыре, ни попасть к ним, ни вывести их оттуда нельзя.

Мы мрачно умолкли.

Мангоджерри подняла переднюю лапу и начала лизать ее, прихорашиваясь. Она была умна, знала правду, могла идти по следу, была нашей последней надеждой, но оставалась кошкой. Мы полностью зависели от товарища, который мог в любую минуту отхаркнуть кусок шерсти. Я не смеялся и не плакал только потому, что не мог сделать это одновременно.

Наконец Саша взяла инициативу на себя:

– Если у нас нет шансов вытащить их из Дыры, будем надеяться, что они в какой-то другой части Уиверна.

– Главный вопрос остается в силе, – сказал я Рузвельту. – Согласна ли Мангоджерри помочь нам?

Кошка встречалась с Орсоном только однажды, на борту «Ностромо», в ночь смерти моего отца. Похоже, они понравились друг другу. Кроме того, они были созданы в одной и той же лаборатории, занимавшейся повышением интеллекта, и если" моя мать в каком-то смысле доводилась матерью Орсону, который был сыном се ума и души, то эта кошка тоже могла считать ее своей покойной матерью, своей создательницей, которой она была обязана жизнью.

Я сидел, крепко обхватив ладонями пустую чашку, отчаянно веря в то, что Мангоджерри не разочарует нас, перечисляя причины, по которым кошка обязана присоединиться к нашей экспедиции, и готовился сделать невероятное и бесстыдное заявление, что Мангоджерри – моя духовная сестра, а Орсон брат, что это дело семейное и что Мангоджерри должна выполнить свой долг. И тут я невольно вспомнил слова Бобби, сказанные им о прекрасном новом мире, населенном разумными животными и похожем на мультфильмы про утенка Дональда. Несмотря на всю внешнюю привлекательность этого мира, жизнь в нем может грозить страшными физическими, моральными и духовными последствиями.

Когда Рузвельт сказал «да», я так лихорадочно придумывал аргументы против ожидавшегося отказа, что не сразу понял слова нашего друга-переводчика.

– Да, мы поможем, – объяснил Рузвельт, видя, что я тупо хлопаю глазами.

Мы заулыбались так, что наши лица стали похожими на блюдо с crustulorum.

Потом Саша подняла голову, посмотрела на Рузвельта и переспросила:

– Мы?

– Вам может понадобиться толкователь, – сказал Рузвельт.

Бобби пробормотал:

– Чемпион впереди, а мы за ним.

– Это может оказаться не так просто, – ответил Фрост. Саша покачала головой.

– Мы не можем просить вас.

Рузвельт взял ее руку, погладил и улыбнулся.

– Дочка, ты не просишь. Я сам настаиваю. Орсон и мой друг тоже. А все дети – дети моих соседей.

– "Множество смертей", – снова процитировал я. В ответ Рузвельт процитировал предыдущее кошачье изречение:

– "Безнадежных дел не бывает".

– "Кошки знают правду", – сказал я.

Он снова повторил слова, на сей раз сказанные мной:

– "Но не всю".

Мангоджерри смотрела на нас так, словно хотела сказать:

– Кошки знают.

Я чувствовал, что ни кошка, ни Рузвельт не должны присоединяться к этой опасной затее, пока не выслушают сбивчивое, неполное, временами бессвязное, но неотразимое завещание Лиланда Делакруа. Независимо от того, удастся ли нам найти Орсона и ребятишек или нет, в конце ночи мы вернемся в это зараженное коконами бунгало, чтобы разжечь очистительное пламя. Но я был убежден, что во время поиска мы встретимся с другими последствиями проекта «Загадочный поезд», причем некоторые из них будут смертельно опасными. Если бы Рузвельт и Мангоджерри, выслушав эту ошеломляющую историю, рассказанную измученным голосом, отказались от своего намерения сопровождать нас, я бы попробовал переубедить их, но моя совесть была бы чиста.

Мы перешли в смежную столовую, и я включил запись.

Когда отзвучали последние слова, сказанные на неизвестном языке, Бобби промолвил:

– Мелодия хорошая, но ритм не тот, под который удобно танцевать.

Рузвельт, стоявший у магнитофона, нахмурился.

– Когда мы выходим?

– Как только стемнеет, – сказал я.

– Уже скоро, – откликнулась Саша, глядя на шторы. Когда мы с Бобби впервые прослушали ленту с завещанием Делакруа, света сквозь них пробивалось намного больше.

– Если эти ребятишки в Уиверне, – сказал Рузвельт, – значит, они находятся у врат ада. Плевать на риск. Мы не можем оставить их там.

На Рузвельте был глухой черный свитер, черные легкие брюки и черные кроссовки «Рокпорт», как будто он заранее готовился к тайной операции. Несмотря на внушительные размеры и лицо, высеченное из камня, он был похож на священика-экзорциста, мрачно готовящегося изгонять бесов.

Я повернулся к Мангоджерри, сидевшей на столике для записи нот, и спросил:

– А как ты?

Фрост склонился к столу и посмотрел кошке в глаза.

С моей точки зрения, Мангоджерри была совершенно равнодушна, как любая кошка, которая пытается подтвердить репутацию своего вида, для которого якобы характерны холодное безразличие, таинственность и неземная мудрость.

Но, видимо, Рузвельт смотрел на эту серую мышеловку сквозь волшебное стекло, которого у меня не было, или слышал ее на частоте, не доступной моему уху, потому что вскоре он доложил:

– Мангоджерри говорит две вещи. Во-первых, если Орсон и ребятишки в Уиверне, она найдет их, чего бы это ей ни стоило.

Благодарный кошке за смелость, я облегченно вздохнул и спросил:

– А во-вторых?

– Ей нужно выйти наружу и пописать.


Глава 19 | Скованный ночью | Глава 21