home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 21

В полумраке я прошел в ванную, но не стал принимать душ, хотя очень хотелось. Вместо этого я дважды вымыл лицо, сначала горячей водой, а затем холодной. Лотом я сел на край ванны, положил руки на колени, и тут меня затрясло, как в приступе малярии или перед внеочередной ревизией.

Я не боялся того, что экспедиция в Форт-Уиверн закончится множеством смертей, которые предсказала наша ясновидящая киска, или того, что сегодня погибну сам. Нет, меня страшило, что я переживу эту ночь, но вернусь домой без ребятишек и Орсона или что не смогу никого выручить, а заодно потеряю Сашу, Бобби, Рузвельта и Мангоджерри.

С друзьями этот мир еще можно терпеть; без друзей он будет страшно холодным.

Я в третий раз вымыл лицо, помочился из солидарности с Мангоджерри, вымыл руки (потому что ма, будущий разрушитель мира, научила меня правилам гигиены) и вернулся на кухню, где меня ждали остальные. Я подозревал, что все они – за исключением кошки – проделали тот же ритуал в других санузлах моего дома.

Поскольку Саша, как и Бобби, заметила в городе множество типов с рыбьими глазами и считала, что скоро начнется какая-то важная акция, следовало исходить из того, что за домом установлена слежка, единственной причиной которой является наша связь с Лилли Уинг. Поэтому Саша договорилась с Доги, что мы встретимся с ним подальше от любопытных глаз.

Сашин «Эксплорер», джип Бобби и «Мерседес» Рузвельта были припаркованы перед домом. Если бы мы уехали на одной из этих машин, за нами бы наверняка пристроился «хвост»; нужно было уйти пешком и совершенно незаметно.

За моим задним двором есть хорошо утоптанная тропинка, отделяющая этот участок и несколько соседних от рощи красных эвкалиптов и раскинувшегося за ней поля для гольфа «Кантри-клуба», который наполовину принадлежит Рузвельту. Скорее всего за тропинкой наблюдали тоже. Едва ли нам удалось бы откупиться от соглядатаев приглашением провести воскресный вечерок в «Кантри-клубе».

Согласно плану мы должны были пройти задами несколько кварталов, рискуя привлечь внимание соседей и их собак, пока не ускользнем от слежки.

Из-за проведенной Мануэлем конфискации оружие оказалось только у Саши: «чифс-спешиал» 38-го калибра и две запасные обоймы в подсумке. Она не пожелала уступить пистолет ни Рузвельту, ни Бобби, ни мне, ни самой Мангоджерри и тоном, не терпящим возражений, заявила, что будет играть центра нападения.

– Где мы встречаемся с Доги? – спросил я, поставив чашки и блюдца в раковину. Тем временем Бобби положил последнюю булочку с корицей в холодильник.

– На шоссе Гадденбека, – сказала Саша, – как раз за Вороньим холмом.

– Вороний холм, – повторил Бобби. – Это мне не нравится. Саша на мгновение задумалась, а потом ответила:

– Это всего лишь название. Разве холм может иметь отношение к рисункам?

Меня больше волновало расстояние.

– Слушай, это же семь-восемь миль!

– Почти девять, – ответила Саша. – Из-за всей этой кутерьмы мы не сможем встретиться в городе, не привлекая к себе внимания.

– Если мы пойдем туда пешком, это займет кучу времени, – возразил я.

– Ox, – отмахнулась Саша, – пешком мы пройдем всего несколько кварталов, пока не угоним какую-нибудь машину.

Бобби улыбнулся и подмигнул мне:

– Ну что, брат, понял, с кем ты связался?

– Какую машину? – спросил я.

– Какую угодно, – бодро ответила Саша. – Марка не имеет значения, лишь бы мотор работал.

– А если мы не найдем машину с оставленным ключом зажигания?

– Соединю напрямую, – заявила она.

– Ты знаешь, как это делается?

– Я была герлскаутом.

– Дочка говорит, что она дипломированная воровка автомобилей, – перевел Рузвельт Мангоджерри.

Мы заперли заднюю дверь, оставив шторы задернутыми и чуть притушив свет.

Я не стал надевать бейсболку с надписью «Загадочный поезд». Она больше не связывала меня с матерью и не сулила удачи.

Ночь была тихая и безветренная; в воздухе стоял слабый запах соли и гниющих водорослей. Луну скрывала пелена туч, тяжелая, как железная кастрюля с длинной ручкой. Тут и там облака пачкали отражения городских фонарей, напоминавшие пятна прогорклого желтого жира, но вечер был темным и идеально подходил для нашей цели.

Глухой забор из серебристого кедра был высотой с меня и твердым, как кирпичная стена. На тропу выходила калитка.

Мы миновали ее и прошли к восточной части заднего двора, смежной с участком Самардянов.

Изгородь была очень крепкой, потому что столбы скреплялись тремя поперечинами. Эти поперечины послужили нам лестницей.

Мангоджерри взлетела на забор как перышко. Опираясь задними лапами на поперечину, а передними держась за столб, она осмотрела задний двор.

Когда кошка посмотрела на нас сверху вниз, Рузвельт прошептал:

– Похоже, в доме никого нет.

Один за другим мы относительно бесшумно перелезли через изгородь. С участка Самардянов мы через тот же кедовый забор перебрались во владения Ландсбергов. В этом доме горел свет, но мы незаметно проскользнули мимо и через низкий штакетник вторглись на участок семьи Пересов, а оттуда на следующий, неуклонно двигаясь на восток. Сложности возникли лишь у дома Владских. Золотой ретривер Бобо лаять не стал, но измолотил нас хвостом, а потом попытался зализать до смерти.

Преодолев очередной высокий забор, мы оказались в землях Стэнуиков. Слава богу, Бобо не залаял, только жалобно заскулил, встал на задние лапы, положил передние на ограду и закрутил хвостом, как пропеллером.

Я всегда считал Роджера Стэнуика достойным человеком, продавшим свой талант Уиверну из самых благородных побуждений, во имя научного прогресса и развития медицины. Его единственным грехом был недостаток, свойственный и моей матери: наивность. Гордость своим не подлежащим сомнению интеллектом, слепая вера в то, что наука может решить все проблемы и объяснить что угодно, сделали его одним из невольных архитекторов Судного дня.

Так я думал до сих пор. Но теперь добрые намерения Стэнуика вызывали у меня большие сомнения. Как выяснилось из завещания Делакруа, Стэнуик участвовал и в проекте моей матери, и в «Загадочном поезде». Он был более зловещей фигурой, чем казался с виду.

Все двуногие благополучно перебрались через кусты к деревьям, окаймлявшим тщательно ухоженный участок, надеясь, что их не увидели в окно. И только у забора выяснилось, что Мангоджерри исчезла.

В панике мы вернулись назад, обшарили кусты и живую изгородь, шепотом произнося кличку, которую и громко-то выговорить трудно, пока не обнаружили кошку у самого крыльца. На абсолютно черном газоне она казалась серой тенью.

Мы присели на корточки вокруг маленькой предводительницы группы, и Рузвельт напряг мозг, чтобы понять, о чем думает кошка.

– Она хочет войти в дом, – прошептал Фрост.

– Зачем? – спросил я.

– Там что-то неладно, – пробормотал Рузвельт.

– Что именно? – вмешалась Саша.

– Там живет смерть, – перевел Фрост.

– Но двор она содержит в порядке, – сказал Бобби.

– Доги ждет, – напомнила Саша кошке.

Рузвельт сказал:

– Мангоджерри говорит, что людям в доме нужна помощь.

– Откуда она знает? – спросил я, заранее зная ответ. Мы с Сашей и Бобби прошептали его хором:

– Кошки знают правду.

Мне хотелось схватить Мангоджерри под мышку и побежать, словно она была мячом для регби. Но у кошки были когти и зубы, и она могла сопротивляться. Кроме того, нам было нужно ее добровольное участие в предстоящих поисках. Мангоджерри могла бы отказаться помогать, если бы я обошелся с ней как со спортивным инвентарем и пинком забил в ворота Уиверна.

Вынужденный получше рассмотреть дом в стиле королевы Виктории, я понял, что нахожусь в Зоне Сумерек. Окна второго этажа освещало лишь безошибочно узнаваемое мерцание телеэкранов, а две комнаты первого этажа – видимо, кухня и столовая – были озарены дрожащим оранжевым пламенем свеч или керосиновых ламп.

Наш хвостатый гид вскочил и устремился к дому. Кошка дерзко поднялась по ступеням и исчезла в тени заднего крыльца.

Может быть, этот феномен семейства кошачьих обладал развитым чувством гражданской ответственности. Может быть, этические принципы не позволяли Мангоджерри проходить мимо человека, попавшего в беду. Однако я подозревал, что ею руководит свойственное кошкам любопытство, которое так часто заводит их в беду.

Какое-то время мы продолжали сидеть полукругом, пока Бобби не спросил:

– Слушайте, тут действительно погано или это мне только кажется?

Неформальное голосование на сто процентов подтвердило точку зрения Бобби.

После этого мы неохотно пошли за Мангоджерри, которая настойчиво скреблась в дверь.

Сквозь стекло хорошо просматривалась кухня, настолько викторианская, что я не удивился бы, увидев, что на ней пьют чай Чарльз Диккенс, Уильям Гладстон[31] и Джек-Потрошитель. Комната была освещена стоявшей на овальном столе керосиновой лампой, словно кто-то из здешних жителей был моим собратом по ХР.

Самой смелой оказалась Саша. Она постучала.

Никто не ответил.

Мангоджерри продолжала скрестись.

– У нас другая цель, – сказал ей Бобби.

Саша нажала на ручку, и та опустилась.

Мы надеялись, что дверь закрыта на засов, но напрасно. Она была не заперта.

Едва Саша приоткрыла ее на несколько сантиметров, как Мангоджерри прошмыгнула в щель и была такова.

– Смерть, много смертей, – пробормотал Рузвельт, видимо не потерявший с ней связи.

Я бы не удивился, если бы в дверях появился доктор Стэнуик в таком же костюме биологической защиты, как у Ходжсона, с лицом, кишащим ужасными паразитами, и белоглазой вороной на плече. Этот человек, совсем недавно казавшийся мне умным, добрым и лишь слегка чудаковатым, внезапно стал загадочным злодеем вроде незваного гостя на пиру, описанного По в «Маске Красной Смерти».

Роджер и Мэри Стэнуик, которых я знал много лет, производили впечатление странноватой, но тем не менее счастливой пары. Обоим было по пятьдесят с небольшим. Он носил бакенбарды, пышные усы и редко показывался на людях без костюма и галстука; казалось, что он тоскует по крахмальным воротничкам и карманным часам, но считает их слишком эксцентричными для современного ученого; однако это не мешало ему носить старомодные сюртуки и тратить уйму времени на уход за трубкой а-ля Шерлок Холмс. Мэри, пухлощекая дородная матрона, коллекционировала старинные чайницы с восточным орнаментом и картины девятнадцатого века со сказочными сюжетами; гардероб миссис Стэнуик доказывал, что она скрепя сердце мирится с модами конца тысячелетия, но в глубине души тоскует по ботинкам на пуговицах, турнюрам и зонтикам. Роджер и Мэри не подходили Калифорнии и еще меньше подходили этому веку; тем не менее они водили красный «Ягуар», любили поразительно глупые, помпезные фильмы и вели себя как образцовые граждане постиндустриального общества.

Саша окликнула Стэнуиков через открытую дверь кухни.

Мангоджерри без задержки миновала кухню и скрылась в доме.

Не получив ответа на свое третье: «Роджер, Мэри, привет!» – Саша вынула из кобуры «38-й» и шагнула вперед.

Мы с Бобби и Рузвельтом пошли следом. Если бы Саша носила юбки, мы могли бы спрятаться за ними, но «смит-вессон» все же был бы надежнее.

На крыльце казалось, что в доме тихо, но стоило уйти с кухни, как из передней комнаты послышались голоса. Правда, разговаривали не с нами.

Мы остановились и прислушались, не разбирая слов. Однако вскоре зазвучала музыка и стало ясно, что эти голоса звучат по радио или телевидению.

Сашино вторжение в столовую было поучительным и довольно интригующим. Держа пистолет обеими вытянутыми руками ниже уровня глаз, она быстро проскользнула в дверь, встала слева от проема и прижалась спиной к стене. После этого Саша скрылась из виду. Я видел лишь ее руки. Она повела стволом сперва налево, потом направо, потом снова налево, перекрывая всю комнату. Действия Саши были автоматическими, инстинктивными и такими же хорошо поставленными, как ее голос.

Может быть, она годами смотрела по телевидению фильмы из жизни полиции. Ага…

– Чисто, – прошептала она.

Над нами маячили высокие резные шкафы с распахивающимися дверцами; за чуть наклонными стеклами тускло светились фарфор и серебро. Хрустальная люстра не была включена, но на ее подвесках играли отсветы пламени горевшей неподалеку свечи.

В центре обеденного стола находилась окруженная восемью или десятью свечами большая чаша для пунша, наполовину заполненная тем, что показалось нам фруктовым соком. С одной стороны стояло несколько чистых бокалов; по всему столу были рассыпаны пустые пластмассовые пенальчики из-под лекарств, продающихся по рецепту.

Было слишком темно, чтобы читать этикетки, но никто из нас и не собирался ничего трогать. «Здесь живет смерть», – сказала кошка, и это навело нас на мысль о том, что в доме совершено преступление. Зрелище обеденного стола заставило нас поглядеть друг на друга и подумать одно и то же. Но никто не произнес этого слова вслух.

Я мог включить фонарик, но решил не привлекать к нам внимания. В данных обстоятельствах оно было бы нежелательным. Кроме того, название лекарства не имело значения.

Саша провела нас в просторную гостиную, которая была освещена экраном телевизора, встроенного в резной французский шкаф со стеклянными дверцами. Даже при этом скудном свете я видел, что комната забита, как кладбище старых автомобилей. Однако здесь стоял не металлолом, а реликвии викторианской эпохи: резная мебель с инкрустациями в стиле неорококо, богато расшитые гобелены, обои с готическим рисунком, тяжелые бархатные шторы с бахромой, египетский диван с резной спинкой, обитый парчой, мавританские лампы в виде черных херувимов с тюрбанами, безделушки, тщательно расставленные на полках и столиках.

В этом месте, ломившемся от сокровищ, выглядели декоративно даже трупы.

Мерцающий телеэкран освещал мужчину, вытянувшегося на египетском диване. Он был одет в черные брюки и белую рубашку. Перед тем как лечь, мужчина снял туфли, поставил их на пол и аккуратно заправил шнурки внутрь, как будто боялся испачкать обивку. Рядом с туфлями стоял бокал, взятый из столовой (судя по всему, то был уотерфордский хрусталь); в нем еще оставалось немного сока. Левая рука свешивалась с дивана; кисть лежала на персидском ковре ладонью вверх. Правая рука была прижата к груди. Голова лежала на двух вышитых подушечках, лицо было накрыто куском черного шелка.

Саша прикрывала нас с тыла. Ее интересовали не столько трупы, сколько возможность нападения.

Черная ткань на лице не вздымалась и не опадала. Человек не дышал.

Я знал, что он мертв, и знал, что именно его погубило. То была не заразная болезнь, а смертельная доза фенобарбитала или его заменителя. И все же мне не хотелось снимать с него шелковую маску – по той же причине, которая мешает ребенку, боящемуся буки, откинуть простыню, встать с матраса, нагнуться и пошарить под кроватью.

Я неохотно взялся за уголок двумя пальцами и стащил ткань с лица мужчины.

Он был жив. Во всяком случае, так мне показалось сначала. Его глаза были открыты, и я увидел, что они двигаются.

Я затаил дыхание и только потом понял, что ошибся. В глазах мужчины отражалось движущееся изображение на телеэкране.

Света было достаточно, чтобы узнать покойника. Его звали Том Спаркман. Он был помощником Роджера Стэнуика, преподавал в Эшдоне и, без сомнения, принимал деятельное участие в уивернских разработках.

На теле не было никаких признаков разложения. Оно не могло лежать здесь долго.

Я нехотя прикоснулся ко лбу Спаркмана тыльной стороной ладони и прошептал:

– Еще теплый.

Вслед за Рузвельтом мы прошли к софе с резной спинкой, на которой лежал второй мужчина с руками, сложенными на животе. Этот был в туфлях; на ковре лежал разбитый бокал.

Рузвельт снял кусок черного шелка, скрывавший лицо человека. Здесь было темнее: телевизор стоял дальше, и опознать труп было трудно.

Я включил фонарик и через две секунды выключил его. Трупом номер два был Леннарт Торегард, шведский математик, работавший в Эшдоне по четырехгодичному контракту и ведший там спецкурс. Конечно, это было прикрытие, а основным местом его работы являлся Уиверн. Глаза Торегарда были закрыты, лицо спокойно. Слабая улыбка наводила на мысль, что он умер во сне.

Бобби двумя пальцами пощупал запястье шведа и покачал головой. Пульса не было.

По потолку и стенам заметались тени крыльев летучей мыши, и Саша тут же среагировала на это движение.

Но тени были всего лишь тенями от неожиданно вспыхнувшего телеэкрана.

Третий труп лежал в огромном кресле, вытянув ноги и положив руки на подлокотники. Бобби стянул с него шелковый капюшон, я включил и выключил фонарик, и Рузвельт прошептал:

– Полковник Эллуэй.

Полковник Итон Эллуэй был заместителем командира Форт-Уиверна и остался в Мунлайт-Бее, уйдя в отставку после закрытия базы. Уйдя в отставку. Вернее, сменив китель на гражданскую одежду, чтобы было удобнее продолжать тайную деятельность.

За неимением других трупов, которые следовало опознать, я наконец обратил внимание на экран. Телевизор был подключен к кабельному каналу, по которому передавали диснеевский мультфильм «Король-лев».

Мы немного постояли и прислушались.

Из других комнат доносились другие голоса и другая музыка.

Однако ни музыка, ни голоса не принадлежали живым.

«Здесь живет смерть».

Мы оставили гостиную с мертвыми гостями (м-да…), осторожно пробрались по коридору и вошли в кабинет. Саша и Рузвельт остались у дверей.

Дверца шкафа была открыта. Стоявший в нем телевизор тоже показывал «Короля-льва». Громкость была минимальной. Натан Лейн и компания распевали «Акуна Матату».

Здесь мы с Бобби обнаружили лишь двух членов клуба самоубийц. Мужчину, сидевшего за письменным столом, и женщину, раскинувшуюся в моррисовском кресле. Рядом с каждым стоял пустой бокал.

У меня больше не хватало духу откидывать покрывала. Черный шелк мог быть атрибутом тайного культа и иметь символическое значение, понятное только тем, кто вместе прошел этот ритуал самоуничтожения. Я надеялся, что это является признаком раскаяния за участие в разработках, которые довели человечество до нынешнего состояния. Если эти люди действительно испытывали угрызения совести, то их смерть должна была вызывать уважение и тревожить их сон было кощунством.

Прежде чем уйти из гостиной, я снова накрыл лица Спаркмана, Торегарда и Эллуэя.

Казалось, Бобби понимал причину моей нерешительности. Он сам снял вуаль с человека за письменным столом, и я включил фонарик в надежде узнать труп. Но этот красивый мужчина с тщательно подстриженными седыми усами не был знаком ни одному из нас. Бобби опустил шелк на место.

Женщина, лежавшая в моррисовском кресле, также оказалась незнакомкой, но когда я направил на нее луч, то не смог сразу выключить фонарь.

Бобби тихо присвистнул и всосал воздух сквозь зубы, а я пробормотал:

– О боже…

Рука дрожала, и я изо всех сил пытался ее удержать.

Поняв, что дело плохо, Саша и Рузвельт прошли в комнату. Оба не сказали ни слова, но выражение их лиц красноречиво говорило о страхе и отвращении.

Глаза мертвой были открыты. Левый был обычным карим глазом. Правый был зеленым и каким угодно, только не обычным. Белка в нем почти не осталось. Радужная оболочка была огромной и золотистой, ее окружение – золотисто-зеленым, а черный зрачок – не круглым, но овальным, как у гадюки.

Орбита, окружавшая этот страшный глаз, была чудовищно деформирована. Если присмотреться, можно было заметить небольшие, но страшные изменения всей правой половины когда-то красивого лица: лба, виска, щеки, челюсти…

Ее рот был открыт в безмолвном крике. Губы вывернулись наружу, обнажив зубы, большинство которых выглядело нормально. Однако некоторые из них, особенно с правой стороны, заострялись к концам, а один из клыков начинал приобретать форму сабли.

Я провел лучом по ее телу вплоть до рук, лежавших на коленях. Странно, но руки были как руки. Ладони сжимали четки: черные бусины, серебряная цепочка, маленькое серебряное распятие…

Эти бледные руки были стиснуты жестом такого отчаяния, что я выключил свет. Меня переполняла жалость. Глядеть на это мрачное свидетельство человеческого горя было бестактно и недостойно.

И все же с той минуты, как мы обнаружили в гостиной первое тело под черной шелковой вуалью, я знал, что эти люди покончили с собой не только из-за чувства вины за содеянное. Может быть, кое-кто из них испытывал это чувство; может быть, даже все, но они приняли участие в этом химическом харакири главным образом потому, что менялись и отчаянно боялись того, кем они становятся.

До сих пор эффект разбойника-ретровируса, передававшего ДНК других видов клеткам человеческого организма, был минимальным. Люди менялись только психически, если не считать еле заметного животного блеска глаз у тех, кто был заражен сильнее других.

Некоторые из «яйцеголовых» были убеждены, что физические изменения невозможны. Они считали: раз клетки тела изнашиваются и постоянно заменяются другими, то новые клетки останутся свободными от цепочек ДНК животных, зараженных в первом поколении, даже в том случае, если будут инфицированы клетки, отвечающие за рост органов тела.

Однако изуродованный труп в моррисовском кресле доказывал, что они жестоко просчитались. Изменения психики прекрасно сочетались с чудовищной физической деградацией.

Каждый инфицированный получал дозу чуждой ДНК, отличавшейся от других. Это означало, что в каждом конкретном случае эффект был особым. Некоторые из заразившихся могли вообще не претерпевать никаких изменений, ни умственных, ни физических, потому что получали фрагменты ДНК из такого количества источников, что кумулятивное действие сказывалось лишь на общем состоянии организма, вызывая быстро распространяющийся рак и летальные автоиммунные болезни. Другие сходили с ума, низведенные до состояния недочеловека, испытывающего страсть к убийству и чудовищные животные инстинкты. Те же, кто вдобавок к изменениям психики претерпевали и физическую метаморфозу, коренным образом отличались друг от друга, составляя кошмарный зоопарк.

Казалось, рот забила пыль, распухшее горло саднило. Даже сердце работало с перебоями; стук, отдававшийся в ушах, был сухим, безжизненным и незнакомым.

Пение и комические ужимки персонажей «Короля-льва» не доставляли мне никакой радости.

Я надеялся, что Мануэль не ошибался, когда говорил про скорое получение вакцины и лекарства.

Бобби бережно опустил лоскут шелка на искаженное мукой лицо женщины.

Когда его рука оказалась слишком близко, я судорожно вцепился в фонарик, словно тот был оружием. Мне казалось, что глаза женщины вот-вот задвигаются, раздастся рычание, блеснут заостренные зубы и брызнет кровь или что она накинет на шею Бобби четки и привлечет его в свои смертельные объятия.

Оказалось, что не только я обладаю чересчур богатым воображением. Бобби с опаской покосился на женщину. Руки у него заметно дрожали.

Когда мы вышли из кабинета, Саша помедлила, а затем снова вернулась в комнату. Она больше не сжимала «38-й» обеими руками, но держала его наготове, как будто считала, что в полном бокале джонстаунского пунша – местного варианта коктейля «Врата небесные» – недостаточно яда, чтобы удержать это создание в моррисовском кресле.

На первом этаже были еще комната для рукоделия и прачечная, но они оказались пустыми.

Очутившись в коридоре, Рузвельт шепотом окликнул Мангоджерри, потому что мы не видели кошку с той минуты, как вошли в дом.

Тихое «мяу», за которым последовали два более громких, перекрывающих голоса героев мультфильма, заставили нас прибавить шагу.

Мангоджерри сидела на столбе у подножия лестницы. Ее зеленые глаза устремились на Рузвельта, а потом на Сашу, которая негромко, но решительно предложила поскорее убраться из этого дома.

Без кошки наши шансы на успешные поиски равнялись нулю. Мы были заложниками ее любопытства… или других чувств, которые заставили животное повернуться к нам спиной, сигануть по перилам наверх и исчезнуть на темной площадке верхнего этажа.

– Что она делает? – спросил я Рузвельта.

– Хотел бы я знать. Для связи требуются два объекта, – пробормотал он.


Глава 20 | Скованный ночью | Глава 22