home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 23

Шоссе Гадденбека – пустынная полоса гудрона с двухрядным движением, тянущаяся на восток вдоль южной границы Форт-Уиверна, а затем сворачивающая на юго-восток, к нескольким ранчо в наименее населенной части штата. Летняя жара, зимние дожди и бич Калифорнии – землетрясения заставили полотно дороги потрескаться, покрыли его выбоинами и размыли обочины. Шоссе отделяла от обнимавших его чувственно закругленных холмов лишь полоса разнотравья, ранней весной на короткое время расшитая полевыми цветами.

Мы ехали, не видя фар встречных машин. Вдруг Саша резко затормозила, остановилась и сказала:

– Гляньте-ка.

Я выпрямился. То же сделали Бобби и Рузвельт, а Мангоджерри тревожно всмотрелась в лобовое стекло. Тем временем Саша дала задний ход и вернулась метров на пять.

– Чуть не переехала их, – пробормотала она. Фары освещали такое количество лежавших на дороге змей, которого хватило бы, чтобы заполнить террариумы всех зоопарков страны.

Облокотясь на переднее сиденье, Бобби тихонько присвистнул и сказал:

– Должно быть, где-то здесь открылись ворота ада.

– Все гремучки? – спросил Рузвельт, снимая компресс с распухшего глаза и прищуриваясь.

– Трудно сказать, – ответила Саша. – Но похоже, что так.

Мангоджерри встала лапами на мое правое колено, передние поставила на приборную доску, вытянула голову и издала один из характерных кошачьих звуков – полушипение-полурычание, означавшее крайнюю степень омерзения.

Даже с расстояния метров в семь-восемь было невозможно подсчитать количество копошившихся на шоссе ядовитых змей, но вылезать из машины и производить точную перепись мне как-то не хотелось. На первый взгляд их было от семидесяти до ста.

По опыту я знал, что гремучие змеи скорее вольные охотники и, как правило, не собираются вместе. Сразу несколько штук может увидеть лишь тот, кому посчастливится наступить в их гнездо; однако никакое гнездо не смогло бы вместить такое количество пресмыкающихся.

Но поведение этих гадов было еще более странным, чем то, что они собрались под открытым небом. Они извивались и ползали друг через друга, образуя медленно и сладострастно копошащуюся массу; среди этих заплетенных кос одновременно поднимались в воздух восемь-десять голов и три-четыре длинных шеи. Они щелкали челюстями, обнажали клыки, выбрасывали языки и снова опускались в кучу, а на смену им приходили новые, не менее злобные; один наряд часовых сменялся другим.

Было похоже, что Медуза из классического древнегреческого мифа прилегла вздремнуть на шоссе Гадденбека, бросив свою затейливую прическу из змей на произвол судьбы.

– Ты хочешь проехать через них? – спросил я.

– Едва ли, – ответила Саша.

– Закрой все форточки и вперед, – предложил Бобби. – Добрая будет охота. Рузвельт ответил:

– Моя мама всегда говорит: «Терпение вознаграждается».

– Змеи здесь не из-за нас, – сказал я. – Им нет до нас дела. Они нам не мешают. Просто мы попали сюда в неудачное время. Они уползут, и скорее раньше, чем позже.

Бобби похлопал меня по плечу.

– Малый, ма Рузвельта выражается куда лаконичней. Каждая змея, занимавшая позицию стража, тут же обращала внимание на нас. В зависимости от угла падения света их глаза горели или вспыхивали красным, белым, реже зеленым пламенем, как самоцветы.

Я догадывался, что их привлекает свет. Пустынные гремучки, как и большинство змей, почти глухие. Но видят они хорошо, особенно по ночам, когда их щелевидные зрачки расширяются, повышая чувствительность сетчатки. Чутье у змей, может быть, и не такое тонкое, как у собак. Во всяком случае, их редко пускают по следу сбежавших из тюрьмы или заставляют обнюхивать багаж в поисках контрабанды; однако, кроме неплохого носа, у них есть еще один орган обоняния – орган Якобсона, который состоит из двух мешочков, выстланных чувствительной тканью и расположенных в небе. Именно поэтому змеи так часто высовывают раздвоенный язык: этот язык вылизывает из воздуха микроскопические частички, несущие запах, и доставляет их к мешочкам, которые анализируют гроздья молекул на вкус. Сейчас гремучие змеи то и дело лизали воздух, ловя наш запах и пытаясь решить, насколько лакомая добыча скрывается за светом фар.

Я много узнал о пустынных гремучках, с которыми делил первую, более теплую часть ночи. Они не лишены своеобразной красоты.

Странное стало еще более странным, когда один из извивавшихся часовых резко откинулся назад и укусил другого, поднявшегося рядом. Укушенная гремучкадала сдачи; они сплелись в клубок, упали на шоссе, и копошившаяся куча поглотила их. На минуту это скопище забыло прежнюю лень. Змеи свивались, распрямлялись, как хлещущие бичи, и набрасывались друг на друга, словно сердитая пара, начавшая драку, разожгла в колонии гражданскую войну.

Когда орда снова утихомирилась, Саша спросила:

– Змеи часто кусают друг друга?

– Обычно нет, – ответил я.

– Не думаю, что они чувствительны к собственному яду, – заметил Рузвельт, снова прикладывая к левому глазу пакет со льдом.

– Ну, – уронил Бобби, – если нас приговорят к возвращению в среднюю школу, можно будет подготовить на эту тему доклад.

Тут одна из змей вновь подняла голову, лизнула воздух в поисках жертвы, укусила второго часового, а третья ловко укусила первую. Троица рухнула на дорогу, и в стане пресмыкающихся началась новая междуусобица.

– То же, что у птиц, – сказал я. – И у койотов.

– Ив доме Стэнуиков, – добавил Рузвельт.

– Психологический взрыв, – откликнулась Саша.

– Они уходят, – сказал Рузвельт.

Действительно, извивающиеся легионы, если можно так выразиться, выступили в поход. Они переползали двухрядное шоссе, правую узкую обочину и исчезали в высокой траве и полевых цветах.

Однако процессия не кончалась. Первая сотня змей давно растворилась в траве, но через левую обочину ползли все новые и новые десятки, как будто перед нами был вечный змеиный двигатель.

Наверно, в южную пустошь перекочевали три-четыре сотни все более возбуждавшихся змей, пока дорога не очистилась окончательно. Когда на шоссе не осталось ни одного извивающегося тела, мы некоторое время сидели молча и хлопали глазами, словно только что проснулись.

Ма, я люблю тебя и всегда буду любить. Но о чем ты думала, черт побери?

Саша включила двигатель и поехала вперед.

Мангоджерри снова издала звук, выражавший отвращение, и сменила позицию. Она поставила передние лапы на дверь и смотрела в боковое стекло на темные поля, где исчезло полчище змей, искавшее забвения.

Проехав еще милю, мы добрались до Вороньего холма, за которым нас должен был ждать Доги Сассман. Если только ему тоже не преградили дорогу змеи.

Я не знал, почему Вороний холм назвали Вороньим. Его форма ничем не напоминала птицу, да и вороньих стай здесь было не больше, чем в других местах. Это название не происходило от фамилии какой-нибудь известной местной семьи или знаменитого разбойника. Индейское племя кроу[35] проживало в Монтане, а не в Калифорнии. Здесь не рос кустарник «воронья лапа», и история не сохранила свидетельств о гуляках, которые собирались на этом холме, чтобы всласть пображничать, поорать и похвастаться своими подвигами.

Вершину холма венчало нагромождение серо-белых скал, резко отличавшихся от окружающего мягкого песчаника и торчавших наружу, как кость зарытого здесь скелета бегемота. На передней части этого естественного памятника был вырезан силуэт вороны. Когда-то я думал, что холм назвали в ее честь, однако это было не так. Грубый, но выразительный силуэт прекрасно передает не только птичье высокомерие, но и нечто зловещее, как будто является тотемом воинственного клана, предупреждающим путников: не ступайте на нашу территорию, идите в обход, а не то будет худо. Одной июльской ночью сорок четыре года назад это изображение сделал человек или группа людей, оставшихся неизвестными. Любопытство заставило меня изучить его происхождение. Я предполагал, что оно относится к другому веку и, возможно, было выбито в скале еще до того, как на континент ступила нога европейца. В образе вороны было что-то беспокойное, привлекавшее к нему мистиков, которые совершали дальние путешествия, дабы прикоснуться к нему. Однако старожилы говорили, что холм назывался Вороньим еще во времена их дедушек, и пожелтевшие страницы справочников подтверждали это. Казалось, изображение воплощает в себе некое древнее знание, утерянное цивилизованными людьми. И все же анонимный резчик, видимо, хотел создать только живописную местную достопримечательность.

Эта ворона ничем не напоминала птицу из послания, оставленного Лилли Уинг, если не считать того, что обе источали злобу. Если верить Чарли Даю, вороны, или вороны, или черные дрозды, оставленные на местах других похищений, тоже не были похожи на это изображение. Имейся такое сходство, Чарли его заметил бы.

Тем не менее от этого совпадения по спине бежали мурашки.

Пока мы ехали к гребню, каменная ворона следила за нами. Плоские поверхности изображения в свете фар казались белыми, в то время как следы резца оставались темными. Камень был неоднородным; в нем то и дело попадались вкрапления какого-то блестящего минерала – возможно, слюды. Композиция была составлена так искусно, что самое большое из этих вкраплений стало птичьим глазом, который теперь горел живым блеском и вызывал то самое странное чувство, которое некоторые заезжие мистики называли «тайным знанием». Правда, я никогда не мог понять, как может что-то знать неодушевленный обломок скалы.

Я заметил, что все в «Форде», включая кошку, с опаской косились на каменную ворону.

Когда мы проезжали мимо этой фигуры, тени, заполнявшие ее контуры, должны были отпрянуть, а само изображение исчезнуть во тьме. Но вместо этого – если только меня не подвело зрение – тени на мгновение вытянулись, нарушая законы физики, и устремились за светом. Когда ворона осталась позади, я мог поклясться, что от камня отделилась тень и взлетела, как настоящая птица.

Пока мы спускались по восточному склону Вороньего холма, я молчал, воздерживаясь от комментариев, но тут Бобби сказал:

– Не нравится мне это место.

– Мне тоже, – согласился Рузвельт.

– Ditto,[36] – сказал я.

Бобби буркнул:

– Нормальным людям нечего делать в такой дали от берега.

– Ага, – откликнулась Саша. – Наверно, мы находимся в опасной близости от края Земли.

– Точно, – ответил Бобби.

– Ты не видел карт того времени, когда Землю считали плоской? – спросил я.

– О, я вижу, ты тоже из этих… шарообразных, – уронил Бобби.

– Картографы действительно показывали край Земли, с которого море низвергалось в пропасть, а иногда писали рядом предупреждение: «Там живут чудовища».

После короткого, но красноречивого общего молчания Бобби пробормотал:

– Неудачный пример, брат.

– Ага, – сказала Саша, снижая скорость и вглядываясь в темные поля к северу от шоссе Гадденбека. Видимо, она высматривала Доги Сассмана. – У тебя нет анекдота про Марию-Антуанетту на гильотине?

– Вот это было бы к месту, – согласился Бобби. Рузвельт испортил веселье сообщением, которое было вовсе не к месту:

– Мангоджерри говорит, что ворона слетела со скалы.

– При всем моем уважении к мисс Мангоджерри, – сказал Бобби, – она всего лишь траханая кошка.

Рузвельт прислушался к недоступному нам голосу, а затем промолвил:

– Мангоджерри говорит, что она, может, и траханая кошка, но в социальной иерархии стоит на две ступеньки выше тупого серфера. Бобби засмеялся.

– Она этого не говорила.

– Других кошек здесь нет, – отозвался Рузвельт.

– Вы сами сказали это! – уперся Бобби.

– Не я, – возразил Рузвельт. – Я не употребляю таких выражений.

– Значит, кошка? – скептически спросил Бобби.

– Кошка, – упрямо ответил Фрост.

– Бобби только недавно поверил в существование разумных животных, – объяснил я Рузвельту.

– Эй, кошка, – сказал Бобби.

Мангоджерри встала с моих колен и повернулась к нему.

Бобби промолвил:

– Один-ноль в твою пользу, киска.

Мангоджерри протянула переднюю лапу.

Спустя мгновение до Бобби дошло. С лицом, раскрасневшимся от волнения, он протянул ладонь и обменялся с Мангоджерри рукопожатиями.

Хорошая работа, ма, подумал я. Отлично. Будем надеяться, что, когда все закончится, мы останемся с умными кошками, а не с обезумевшими рептилиями.

– Вот и все, – сказала Саша, когда мы достигли подножия холма.

Она включила привод на четыре колеса и свернула с шоссе на север. Мы ехали медленно, потому что Саша выключила фары и зажгла намного более тусклые габаритные огни.

Мы пересекли пышный луг, проехали дубовую рощу, оказались у сетчатой изгороди Форт-Уиверна и остановились рядом с самой большой спортивной машиной, какую мне доводилось видеть. Это был черный «Хаммер», гражданский вариант военного «Хамви», подвергшийся переделке сразу же после того, как он сошел с подиума демонстрационного зала. У этого автомобиля были огромные шины, делавшие его выше стандартной модели; кроме того, длина «Хаммера» увеличивалась на несколько футов за счет дополнительного багажника.

Саша выключила свет, заглушила мотор, и мы вышли из «Форда».

Мангоджерри вцепилась в меня, решив, что я хочу спустить ее на землю. Я понимал ее волнение. Трава здесь была ростом по колено. Увидеть в ней гремучку было бы непросто даже при дневном свете, а избежать укуса еще сложнее: потревоженная змея двигается очень быстро. Когда наружу вышел Рузвельт, я передал кошку ему.

В «Хаммере» открылась дверь водителя, и наружу вышел Доги Сассман, напоминавший накачанного стероидами Санта-Клауса, который выбирается из саней, сконструированных Пентагоном. Он захлопнул за собой дверь и потушил горевший в машине свет.

Рост Доги составляет метр восемьдесят. Сассман уступает Рузвельту Фросту пятнадцать сантиметров, но это единственный из моих знакомых, в присутствии которого Рузвельт кажется маленьким. Доги весит лишь на сорок пять килограммов больше, однако я никогда не видел, чтобы сорок пять килограммов создавали большее впечатление. Он кажется массивнее Фроста не на сорок процентов, а на все сто, даже на двести, и выше его, хотя последнее – оптический обман. Это настоящий сухопутный левиафан, парень, который может за ленчем поспорить с Годзиллой, как лучше давить городские небоскребы.

Доги носит свое тело со сверхъестественным изяществом и не кажется толстым. О да, Доги действительно большой, очень большой, но не рыхлый. Складывается впечатление, что он сделан из одушевленного бетона, не подверженного артериосклерозу, пулям и времени. В Доги не меньше мистического, чем в каменной вороне на вершине Вороньего холма.

Может быть, волосы и борода способствуют тому, что люди принимают его за инкарнацию Тора, бога грозы и дождя у древних скандинавов, потомки которых ныне поклоняются лишь поп-звездам. Его непокорные светлые волосы, пышность которых могла бы оскорбить чувства кришнаита, достают до середины спины, а борода столь густа и волниста, что он бреется не иначе как газонокосилкой. Пышная прическа придает мужчине ауру власти; доказательством являются многие президенты США, не обладавшие никакими другими достоинствами. Я думаю, волосы и борода вносят вклад в то впечатление, которое он производит, хотя полностью объяснить эту тайну не могут ни волосы, ни величина, ни искусная татуировка, покрывающая все его тело, ни голубые глаза, полыхающие, как газовые горелки.

В ту ночь на нем был черный десантный костюм на «молнии», заправленный в черные сапоги. Этот наряд мог бы придать ему вид младенца из Бробдингнега в пижаме доктора Дентона.[37] Однако Доги выглядел как парень, которого Сатана вызвал в ад, чтобы прочистить каминную трубу, забитую узловатыми и упрямо отказывающимися гореть душами десятка серийных убийц.

– Привет, Ужасман, – поздоровался Бобби.

– Привет, Бобстер, – в тон ему ответил Доги.[38]

– Клевые у тебя «колеса», – восхитился я.

– Годятся, чтобы пнуть в зад дьявола, – откликнулся он. Рузвельт сказал:

– А я думал, ты ездишь только на «Харлее».

– Доги, – ответила ему Саша, – водит все виды транспорта.

– Я автомотоманьяк, – признался бородач. – Рози, что у вас с глазом?

– Подрался со священником.

Лед сделал свое дело; глаз, конечно, распух, но уже не представлял собой щелку.

– Нужно ехать, – сказала Саша. – Сегодня ночью здесь скверно, Доги.

Он кивнул.

– Койоты воют, как никогда в жизни.

Мы переглянулись, и я вспомнил Сашино предсказание, что нам еще предстоит встреча с койотами, сделанное тогда, когда стая выходила из оврага позади дома Лилли Уинг.

Вокруг было тихо, как в соборе. Под низким небом раскинулись безмолвные поля и холмы: ветер был еле заметным, как дыхание умирающей монахини. Листья дубов шелестели, словно воспоминания, высокая трава едва шевелилась.

Доги подвел нас к задней части переделанного «Хаммера» и открыл багажник. Внутреннее освещение было не таким ярким, как обычно, потому что половина лампочек была заклеена изолентой, но даже такой свет казался маяком в этой беззвездной, стосковавшейся по луне травянистой степи.

В багажнике лежали два ружья. Это были помповые «ремингтоны» с пистолетными рукоятками, еще более удобные, чем классический «моссберг», конфискованный у Бобби Мануэлем Рамиресом. Доги сказал:

– Сомневаюсь, что вы, два безголовых серфера, попадете из пистолета в серебряный доллар, поэтому берите ружья. Я знаю, стрелять вы умеете. Но тут более крупный калибр, так что будьте готовы к сильной отдаче. С этими «пушками» даже такие мазилы, как вы, могут не заботиться о меткости и остановить кого угодно.

Он вручил одно ружье мне, другое Бобби и дал каждому по коробке патронов.

– Зарядите, а остальное рассуйте по карманам, – велел он. – В коробках ничего не оставляйте. Ваши задницы может спасти последний патрон. – Он посмотрел на Сашу, улыбнулся и сказал:

– Как в Колумбии.

– В Колумбии? – переспросил я.

– Однажды у нас там было дело, – ответила Саша. Доги Сассман жил в Мунлайт-Бее шесть лет, а Саша – два. Интересно, когда состоялась эта деловая поездка – до или после того, как каждый из них обосновался в «жемчужине Центрального побережья». До сих пор я считал, что они познакомились в «Кей-Бей».

– Колумбия – в смысле страна? – спросил Бобби.

– Во всяком случае, не студия грамзаписи, – заверил его Доги.

– Уж не за наркотиками ли вы туда ездили? – не унимался Бобби. Доги покачал головой:

– Спасательная операция. Саша загадочно улыбнулась:

– Ну что, Снеговик, тебя наконец заинтересовало мое прошлое?

– Сейчас меня больше интересует будущее. Доги повернулся к Рузвельту и сказал:

– Я не знал, что вы будете с нами, и не прихватил для вас оружия.

– У меня есть кошка.

– Кошка-убийца?

Мангоджерри зашипела.

Это шипение напомнило мне о змеях. Я тревожно оглянулся и подумал, что наши старые знакомые могли бы предупредить о своем приближении звуком трещоток.

Доги закрыл багажник и промолвил:

– Пора двигаться.

Кроме грузового отсека, в котором лежали две двадцатилитровые канистры с бензином, две картонные коробки и туго набитый рюкзак, переделанный «Хаммер» имел кабину, в которой могло поместиться восемь человек. За двумя ковшеобразными передними сиденьями находились две скамьи, на каждую из которых могло усесться три взрослых мужчины, хотя и не таких больших, как Доги.

Инкарнация Тора села на свое место. Рузвельт расположился рядом и, фигурально выражаясь, вынул пистолет, посадив на колени нашего длиннохвостого сыщика. Мы с Бобби и Сашей сели на переднюю скамью.

– Почему мы не въехали в Уиверн со стороны реки? – спросил Бобби.

– Единственное место, где можно спуститься в русло Санта-Розиты, – ответил Доги, – это пандус дамбы в пределах города. Но сегодня ночью Мунлайт-Бей так и кишит мерзавцами.

– Анчоусами, – перевел Бобби.

– Нас бы заметили и остановили, – объяснила Саша. «Хаммер», освещенный лишь габаритными огнями, проехал сквозь огромную дыру в заборе. Зазубренные концы сетки переплелись как клубок, брошенный игривым котенком.

– Ты все это сделал сам? – спросил я.

– Направленный заряд, – ответил Доги.

– Взрыв?

– Всего лишь немного пластита.

– А это не привлекло внимания?

– Если рассыпать взрывчатку тонкой линией там, где нужно проделать проход, звук будет похож на удар в большой барабан.

– Даже если кто-то окажется близко и услышит, – сказала Саша, – все произойдет так быстро, что он не успеет определить направление.

Бобби проворчал:

– Работа на радиостанции требует намного больше знаний, чем я думал…

Доги спросил, куда мы направляемся, и я описал склады в юго-западной части базы, где в последний раз видел Орсона. Казалось, Сассман знаком с Форт-Уиверном, потому что ему потребовалось всего лишь несколько указаний.

Мы припарковались у огромной, автоматически поднимающейся двери. Находившаяся рядом с ней дверь в человеческий рост была открыта и выглядела такой, какой я ее оставил вчера ночью.

Я вышел из «Хаммера», держа в руках ружье. Ко мне присоединились Рузвельт с Мангоджерри. Остальные ждали в машине, чтобы не мешать кошке брать след.

Эта площадка, утопавшая в тени, слабо пахнувшая бензином и маслом, захламленная пустыми канистрами, бумажным мусором и листьями, окруженная гофрированными стенами огромных складов, никогда не была очень веселым местом, подходящим для королевской свадьбы, но сегодня здесь стояла особенно гнетущая атмосфера.

Должно быть, вчера ночью коренастый псих с коротко стриженными черными волосами, поняв, что мы с Орсоном идем за ним, позвонил по сотовому телефону своему помощнику – возможно, высокому атлету-блондину со сморщенным шрамом на левой щеке, несколько часов назад укравшему двойняшек Стюартов, – передал ему Джимми, а затем повел нас с Орсоном на склад с намерением убить меня.

Я вынул из внутреннего кармана куртки скомканную пижаму Джимми Уинга, с помощью которой преступник создал ложный след. К чести Орсона, он заколебался лишь на время, но след не потерял. Я сам полез на склад, сбитый с толку странным шумом и приглушенным голосом.

Хлопчатобумажная пижама казалась маленькой, как одежда для куклы.

– Не знаю, пригодится ли, – сказал я. – В конце концов, кошки – не ищейки.

– Посмотрим, – ответил Рузвельт.

Мангоджерри понюхала курточку деликатно, но с интересом. Потом она начала изучать окрестности: понюхала землю, пустую канистру, заставившую ее чихнуть, желтые цветочки и чихнула снова, на сей раз сильнее. Затем она вернулась, понюхала пижаму еще раз и опять пошла по следу, двигаясь по широкой спирали и время от времени поднимая голову, чтобы глотнуть воздуха. Она казалась сбитой с толку. Мангоджерри подошла к складу, подняла заднюю лапу, стряхнула с нее цементную пыль, понюхала ее, потом вернулась, еще раз понюхала пижаму, с полминуты изучала ржавый патрон, лежавший на земле, задержалась, чтобы поскрести лапой за правым ухом, вернулась к желтым цветочкам, вновь чихнула, возглавив мой «Перечень людей и животных, которых вам хотелось бы задушить», но вдруг напряглась, направила зеленые глаза на нашего переводчика и зашипела.

– Нашла, – сказал Рузвельт.

Мангоджерри побежала по дорожке, и мы пошли за ней. К нам присоединился Бобби с ружьем; Доги и Саша ехали на «Хаммере».

В отличие от маршрута, которым я двигался вчера ночью, мы прошли по гравийной дорожке, миновали легкоатлетический стадион, заросший крапивой, пыльный плац, ряды побитых непогодой бараков, не известный мне жилой массив неподалеку от Мертвого Города, с такими же коттеджами и бунгало, и снова оказались в промышленной зоне. После получаса быстрого шага мы пришли туда, где мне хотелось оказаться меньше всего на свете: к семиэтажному ангару с фигурной крышей, огромному, как футбольное поле, и скрывавшему в своих подземельях яйцевидную комнату.

Когда стало ясно, куда мы идем, я решил, что подъезжать ко входу не следует, поскольку двигатель «Хаммера» работает куда громче механизма швейцарских часов. Я показал Доги на проулок между двумя небольшими служебными зданиями примерно в сотне метров от места нашего назначения.

Доги заглушил мотор, выключил габаритные огни, и «Хаммер» исчез в темноте.

Когда мы собрались у машины, чтобы рассмотреть огромный ангар издали, ночь начала дышать. Со стороны Тихого океана, находившегося в нескольких милях к западу, прилетел холодный ветер и задребезжал оторванным куском жести на ближайшей к нам крыше.

Я вспомнил слова Рузвельта, подсказанные Мангоджерри у дома Стэнуиков: «Здесь живет смерть». От ангара исходили те же флюиды, но намного более сильные. Смерть действительно обитала в доме Стэнуиков, но там была ее летняя резиденция. Ее постоянное место жительства находилось здесь.

– Этого не может быть, – с унылой надеждой сказал я.

– Они здесь, – возразил Рузвельт.

– Но мы были здесь прошлой ночью, – возразил Бобби. – Черт побери, вчера их здесь не было!

Рузвельт взял кошку на руки, погладил пушистую голову, пощекотал под подбородком, что-то пробормотал и сказал:

– Кошка говорит, что они здесь были и есть сейчас. Бобби насупился.

– Тут смердит.

– Как в калькуттской канализации, – поддержал я.

– В Калькутте вполне приличная канализация, – возразил Доги. – Можешь мне поверить.

Я решил обойтись без риторического вопроса и вместо этого сказал:

– Если ребятишек украли только для того, чтобы изучать и тестировать, поскольку анализы крови показали, что они обладают иммунитетом к ретровирусу, то они должны быть в генетических лабораториях. Дети могут находиться где угодно, только не здесь.

Рузвельт сказал:

– Мангоджерри говорит, что лаборатория, из которой она убежала, находится далеко на востоке, на пустыре, где когда-то было артиллерийское стрельбище. Она скрыта очень глубоко под землей. Но, по крайней мере, Джимми здесь. И Орсон тоже.

После небольшой заминки я спросил:

– Они живы? Рузвельт ответил:

– Мангоджерри не знает.

– Кошки знают правду, – напомнила ему Саша.

– Но не это, – ответил Фрост.

Мы смотрели на ангар, и я был уверен, что каждый из нас вспоминает аудиозавещание Делакруа. Красное небо. Черные деревья. И трепет внутри.

Сассман вынул из «Хаммера» рюкзак, надел его на спину и сказал:

– Пошли.

Когда на мгновение в багажнике зажегся свет, я увидел оружие Доги. Штука была убийственная. Заметив мой интерес, он промолвил:

– Автомат «узи». С увеличенным магазином.

– Он что, продается открыто?

– Продавался бы, если бы не был автоматом. Доги направился к ангару. Ветер развевал пышную гриву и волнистую бороду, делая его похожим на викинга, оставляющего ограбленную деревню и возвращающегося на корабль с мешком добычи. Для полноты картины ему не хватало только рогатого шлема.

Перед моим умственным взором предстал Сассман в таком шлеме и смокинге, танцующий с супермоделью танго на соревнованиях по бальным танцам.

У моего богатого воображения, как и у монеты, есть лицевая и оборотная стороны.

Проход для людей, проделанный в одной из двенадцатиметровых стальных дверей ангара, был закрыт. Я не мог вспомнить, закрыли ли мы с Бобби его накануне. Может быть, и нет. Удирая отсюда, мы были не в том настроении, чтобы наводить порядок, выключать свет и запирать за собой замок.

У дверей Доги вынул из карманов десантного костюма два фонарика и протянул их Саше и Рузвельту, чтобы у нас с Бобби были свободны обе руки для стрельбы из ружей.

Сассман толкнул дверь. Она открывалась внутрь.

Сашина манера переступать порог была еще более безукоризненной, чем манера вести радиопередачи. Она скользнула влево от двери, включила фонарь и осветила пещеро-образный ангар, который был слишком велик для того, чтобы луч долетел до его противоположной стены. Но она ни в кого не выстрелила, и никто не выстрелил в нее; из этого следовало, что наше присутствие здесь еще не обнаружено.

Бобби последовал за ней, держа ружье на изготовку. Вслед за Бобби вошел Рузвельт с кошкой в руках. За ним шел я; замыкающим был Доги. Он тихо закрыл за нами дверь, восстановив прежний порядок.

Я выжидающе посмотрел на Рузвельта.

Он погладил кошку и прошептал:

– Теперь вниз.

Я знал дорогу и потому возглавил группу. Вторая звезда справа, и прямо на восток, пока не наступит утро. Следить за пиратами и крокодилами с тикающими часами внутри Цитата из сказки английского писателя Дж. Барри «Питер Пэн»>.

Мы пересекли пустое пространство под рельсами, по которым когда-то двигался портальный кран, и прошли мимо массивных стальных опор, поддерживавших эти рельсы, осторожно обходя глубокие канавы в полу, где раньше помещались гидравлические механизмы.

Пока мы шли, с высоких стальных рельсов спрыгивали мечи тени и сабли света и молча фехтовали друг с другом на стенах и изогнутом потолке. Большинство стекол в высоких окнах было выбито, но в немногих оставшихся вспыхивали отражения, похожие на белые искры, сыплющиеся от скрещенных клинков.

Внезапно меня остановило чувство не правильности происходящего, которое я не мог как следует описать: еле заметное изменение состояния воздуха; слабое покалывание в лице; дрожание волосков в слуховых каналах, отзывавшихся на звуки, которые находились за пределами моего восприятия.

Должно быть, Саша и Рузвельт ощутили то же самое, потому что они развернулись, описав лучами круг.

Доги обеими руками держал «узи».

Бобби оказался возле одной из цилиндрических стальных опор, поддерживавших рельсы крана. Он протянул руку, прикоснулся к колонне и прошептал:

– Брат…

Придвинувшись к нему, я услышал звон, настолько слабый, что невозможно было понять, откуда он доносится. Тем более что он приходил и уходил. Я притронулся к опоре кончиками пальцев и ощутил, что сталь вибрирует.

Внезапно резко изменилась температура воздуха. В ангаре стало нестерпимо холодно, но через секунду стало теплее градусов на пятнадцать-двадцать. Это было бы невозможно даже в том случае, если бы в здании работало давно отключенное отопление.

Саша, Доги и Рузвельт присоединились к нам, инстинктивно образовав круг, чтобы защититься от нападения со всех сторон.

Вибрация опоры становилась сильнее.

Я посмотрел на восточный конец ангара. Дверь, в которую мы вошли, находилась примерно в десяти метрах. Лучи фонарей доставали до нее, но не могли прогнать все тени. Отсюда я видел конец более короткого пролета нависавших над головой рельсов крана. Все казалось таким же, как в ту минуту, когда мы вошли в здание.

Однако до западного конца помещения лучи не доставали: он лежал в восьмидесяти-ста метрах от нас. Насколько я мог видеть, тоже не было ничего необычного.

Меня тревожила лишь неподатливая тьма, скопившаяся в последнем двадцати-тридцатиметровом участке. Она не была сплошной. То было сочетание черного и темно-серого, монтаж теней.

У меня сложилось впечатление, что там скрывается какой-то неясно вырисовывающийся огромный предмет. Высокий и сложный по очертаниям. Что-то черное, серое и так хорошо замаскированное темнотой, что глаз не мог уловить его абрис.

Бобби прошептал:

– Саша, посвети сюда.

Она направила луч на пол.

Свет отразился от одного из загнутых металлических швеллеров в дюйм толщиной, крепившихся к цементному полу там, где когда-то стояла тяжелая техника. Такие пластины встречались здесь на каждом шагу.

Я не понял, почему Бобби привлек наше внимание к столь малозначительному объекту.

– Чистый, – сказал он.

И тут до меня дошло. Прошлой ночью – и всякий раз, когда я посещал этот ангар, – швеллеры и крепившие их болты были запачканы маслом и покрыты пылью. Но этот сверкал чистотой, словно его поставили совсем недавно.

Держа в одной руке кошку, Рузвельт посветил на пол, потом на стальную колонну и рельсы над нашими головами.

– Все чище, – пробормотал Доги, но он имел в виду не прошлую ночь, а момент, когда наша экспедиция вошла в ангар.

Хотя я убрал руку, однако продолжал чувствовать, что вибрация опоры возрастает, так как от всей окружавшей нас двойной колоннады и от рельсов, поддерживаемых этими колоннами, исходил слабый звон.

Посмотрев в дальний, темный конец здания, я готов был поклясться, что там движется что-то громадное.

– Брат! – окликнул меня Бобби. Я посмотрел на него. Он задыхался, глядя на свои часы. Я проверил свои. Цифры бежали в обратную сторону. Внезапный страх обрушился на меня, как холодный дождь. По ангару разливался странный красный свет, у которого не было видимого источника; казалось, засветились молекулы воздуха. Может быть, этот свет был опасен для больных ХР, но в данный момент это волновало меня меньше всего. Красный воздух мерцал, и хотя темнота в здании отступала, видимость почти не улучшалась. Этот странный свет скрывал столько же, сколько обнажал, и я чувствовал себя так, словно нахожусь под водой. Под водой, испачканной кровью.

Теперь лучи фонариков были бессильны. Их свет оставался за линзами, накапливался там, быстро становился ярче и ярче, но не мог пройти сквозь стекло и пронзить красный воздух.

Тут и там за колоннадой начали оживать темные фигуры, на месте которых раньше был голый пол. Разнообразные машины. Они выглядели реальными и одновременно нереальными, как при мираже. Призраки машин… становящиеся реальностью.

Вибрация не только усиливалась; менялся ее тон. Он делался все более низким и зловещим. Рокочущим.

На западном конце помещения, где скопилась тревожная тьма, возник кран, с крюка которого свисало что-то большое. Должно быть, мотор.

Хотя страшный красный свет не мешал мне видеть кран и поднимаемый им предмет, я видел также сквозь них, как будто они были стеклянными.

На смену слабому и тонкому звону стали пришел низкий скрежет, и я узнал звук колес, вращающихся стальных колес, вгрызающихся в стальные рельсы.

Кран должен был иметь стальные колеса. Колеса, двигающиеся по рельсам.

–..с дороги, – сказал Бобби. Когда я посмотрел на него, Бобби двигался между опорами, как слаломист, обходя столбы и прижимаясь к ним спиной.

Рузвельт, открыв глаза так же широко, как и кошка, тоже бежал в сторону.

Кран был более твердым, чем секунду назад, и менее призрачным. Большой мотор – или то, что нес кран, – свисал с конца крюка ниже рельсов; этот груз был размером с легковой автомобиль, и он должен был пройти как раз через то место, на котором мы стояли; сам кран прошел бы над нашими головами.

И он действительно приближался, двигаясь быстрее, чем могло перемещаться такое тяжелое оборудование, потому что физически он не приближался к нам; я догадывался, что это время бежит назад, к тому моменту, когда мы и кран займем то же самое пространство в тот же самый миг. Черт побери, какая разница, двигается ли кран или время, если результат будет один? Два тела не могут одновременно занимать то же пространство. Если они попытаются это сделать, произойдет либо ядерный взрыв, который будет слышен аж в Кливленде, либо одно из тел – мое или машино-образного предмета, свисающего с крюка, – перестанет существовать.

Я тоже начал двигаться, вцепился в Сашу и притянул ее к себе, но знал, что вовремя оказаться в безопасном месте мы уже не успеем.

Время.

Мы попали в тот момент прошлого, когда ангар был заполнен вспомогательным оборудованием, когда кран был готов воплотиться в реальность… И тут температура внезапно упала. Мутный красный свет померк. Скрежет стальных колес снова стал тихим звоном.

Я ожидал, что кран отступит, снова вернется к западному концу здания и станет менее материальным. Однако когда я поднял глаза, мерцающий мираж крана прошел над нами и груз, который он нес, ударил Сашу, а потом меня.

«Ударил» – не то слово. Я не знаю, что это было. Призрачный кран прокатился над головой, и призрачный груз поглотил меня, прошел сквозь меня и исчез на другой стороне моего тела. В меня ударил холодный ветер, но на моей голове не пошевелился ни один волосок. Все это происходило внутри меня; ледяное дыхание пронзило клетки моего тела, играя на костях, как на флейте. Какое-то мгновение я думал, что оно сдует связи между молекулами, из которых я состоял, и превратит меня в пыль.

Остатки красного света исчезли, и из фонарей вновь вырвались лучи.

Я все еще был цел и невредим, как физически, так и умственно.

– Нечестно! – выдохнула Саша.

– Убийца, – подтвердил я.

Дрожа всем телом, она прижалась к одной из опор.

Доги стоял всего лишь в двух метрах за моей спиной. Он видел, как призрачный груз прошел сквозь нас и исчез, не добравшись до него.

– Ну что, пора домой? – лишь наполовину в шутку спросил он.

– Чтобы выпить стакан теплого молока.

– И шесть таблеток прозака.

– Добро пожаловать в лабораторию с привидениями, – сказал я.

Присоединившись к нам, Бобби пробормотал:

– То, что вчера ночью происходило только в яйцевидной комнате, теперь распространилось на все здание…

– Из-за нас? – спросил я.

– Не мы его строили, брат.

– Но положили начало строительству прошлой ночью, снабдив его энергией?

– Сомневаюсь, что два фонарика сделали нас главными здешними мерзавцами. Рузвельт сказал:

– Нужно скорее уносить отсюда ноги. Все это место… скоро исчезнет.

– Так думает Мангоджерри? – спросила Саша. В обычных случаях внушительная внешность Рузвельта Фроста, которой позавидовал бы любой предприниматель, может заставить тебя застыть на месте. Но увидев, что один его глаз полон мрачного изумления от только что пережитого, а второй распух, заплыл и налился кровью, я подумал, что мне следовало собрать вещички и самому лечь под этот злосчастный кран. Он сказал:

– Мангоджерри так не думает. Она знает. Все, что здесь есть, исчезнет. И очень скоро.

– Тогда давайте спускаться и искать ребятишек и Орсона. Рузвельт кивнул.

– Давайте спускаться.


Глава 22 | Скованный ночью | Глава 24