home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 26

Одна кошка, четверо ребятишек, один пес, одна сочинительница песен и ди-джей, один переводчик со звериного, один викинг и ребенок с плаката, посвященного Судному дню – это я, – бежали, карабкались, бежали, падали, вставали, снова бежали по сухому руслу стальных рек, бронзовых рек, медных ручьев в ярком свете, отражавшемся от стен, и в водовороте тьмы, бившем крыльями там, куда не достигал свет, слыша наверху грохот невидимых поездов и хриплый скрежет вагонных колес, ощущая запах йода, то удушливый, то такой слабый, что начинало казаться, будто удушливость тебе почудилась, в потоках прошлого, обрушивавшихся на нас, как прилив, а затем отступавших перед натиском настоящего. Испуганные повторяющимися звуками падающей воды или чего-нибудь похуже, мы наконец добрались до покатого бетонного тоннеля и вышли в нишу у лифта, где лежал оставленный нами Бобби, еще живой.

Пока Доги соединял повода в панели управления, а Рузвельт, несший Мангоджерри, загонял детей в лифт, мы с Сашей и Орсоном окружили Бобби.

Он выглядел как Смерть в пасмурный день.

Я сказал:

– Хорошо выглядишь.

Бобби заговорил с Орсоном голосом таким слабым, что тот едва перекрывал звуки рушившихся миров и рушившихся времен, которые теперь доносились со всех сторон.

– Привет, мохнатая морда.

Орсон лизнул Бобби в щеку, понюхал его рану и тревожно посмотрел на меня.

– Ты сделал это, ХР-мен, – сказал Бобби.

– Это был фантастический рейд пятерых, а не подвиг одного супергероя, – возразил я.

– Ты вернулась как раз вовремя, чтобы провести свое полуночное шоу, – сказал Бобби Саше, и у меня появилось скверное чувство, что он по-своему попрощался с нами.

– Радио – моя жизнь, – ответила она. Здание тряслось, грохот поезда перешел в рев, и с потолка посыпалась цементная пыль. Саша сказала:

– Нужно занести тебя в лифт.

Но Бобби посмотрел на меня и промолвил:

– Возьми меня за руку, брат.

Я взял его за руку. Она была ледяной.

Боль исказила его лицо, и он сказал:

– Кранты.

– Ни за что.

– У меня мокрые штаны, – прерывающимся голосом сообщил он.

Холод от его руки вонзался в мою ладонь, поднимался по предплечью и вгрызался в сердце.

– Ничего страшного, брат. Уринофория. Ты делал это и раньше.

– Я не в неопрене.

– Зато ты облагородил свой нынешний наряд. Он засмеялся, но смех быстро перешел в кашель. Доги объявил:

– Лифт готов.

– Сейчас мы перенесем тебя, – сказала Саша, когда с потолка начали валиться кусочки бетона.

– Никогда не думал, что умру так неэлегантно, – сказал Бобби, сжав мою руку.

– Ты не умираешь, – заверил я.

– Я люблю тебя… брат.

– А я тебя, – ответил я, и от этих слов мое горло стиснулось так, словно его закрыло заслонкой.

– Полный абзац, – сказал он слабеющим голосом; последний слог был еле слышен.

Взгляд Бобби остановился на чем-то далеком; ладонь, лежавшая в моей руке, обмякла.

Мое сердце покатилось по склону, как кусок скалы, и рухнуло в ненавистную тьму.

Саша приложила руку к его шее, чтобы ощутить пульс.

– О боже…

– Пошли отсюда. Немедленно, – настойчиво сказал Доги.

Голосом таким хриплым, что я не признал его за свой, я сказал Саше:

– Давай грузить его в лифт.

– Он умер.

– Помоги мне погрузить его в лифт.

– Крис, милый, он умер.

– Мы возьмем его с собой, – сказал я.

– Снеговик…

– Мы возьмем его с собой!

– Подумай о детях. Они…

Я был в отчаянии. Я сошел с ума. Темный водоворот горя помутил мой разум, лишив здравого смысла, но я не собирался оставлять его здесь. Я бы скорее умер вместе с ним, рядом с ним, чем оставил его здесь.

Я схватил Бобби за плечи и начал втаскивать его в лифт, понимая, что пугаю ребятишек, которые и без того напуганы до смерти, какими бы современными, хладнокровными и крутыми они ни казались. Я не ждал, что перспектива подниматься из ада в одном лифте с трупом заставит их запрыгать от радости, и не осуждал их. Так и должно было быть.

Когда Саша и Доги поняли, что я, черт побери, никуда не поеду без Бобби Хэллоуэя, они помогли мне втянуть его в кабину.

Грохот, завывание башни, треск, щелчки и хлопки, казалось говорившие о неминуемом скором взрыве, внезапно прекратились, дробь кусочков бетона смолкла, но я знал, что это ненадолго. Мы попали в «глаз бури» времени, в самый центр урагана. Приближалось худшее.

Как только Бобби оказался внутри, двери стали закрываться. Орсон успел заскочить к нам в последнюю секунду, и ему чуть не прищемило хвост.

– Что за чертовщина? – спросил Доги. – Я не нажимал на кнопку.

– Кто-то вызвал нас сверху, – сказала Саша. Включился мотор, и кабина начала подниматься. Я уже и так отчаялся и сошел с ума, но окончательно лишился рассудка, когда понял, что мои руки мокры от крови Бобби. С горя мне пришло в голову, будто я могу сделать то, что изменит все на свете. Прошлое и настоящее есть настоящее в будущем, а будущее вмещает в себя прошлое, как писал Т. С. Элиот; следовательно, время изменить нельзя и что будет, то и будет. То, что может случиться, является иллюзией, потому что единственная вещь, которая может случиться, случается, и мы ничего не можем с этим поделать, потому что обречены на это судьбой и оттраханы роком, хотя мистер Элиот излагал это иными словами. С другой стороны, Винни Пух, куда менее глубокий мыслитель, чем мистер Элиот, верил в возможность всего на свете, потому что он был единственным плюшевым медведем на свете с головой, «полной ничего»; могло быть и так, что мистер Пух фактически являлся мастером дзен, знающим о смысле жизни не меньше мистера Элиота. Лифт поднимался – мы были на этаже Б-5, – и Бобби лежал на полу мертвый, а мои руки были мокрыми от его крови, и тем не менее в моем сердце жила надежда, которой я не понимал, но когда я попытался понять, почему она жива, то сообразил, что ответ заключается в необходимости соединить прозрения мистера Элиота с прозрениями мистера Пуха. Когда мы достигли этажа Б-4, я опустил взгляд на Орсона, которого считал мертвым, но который был снова жив, воскрешенный так же, как воскресла фея Динь-Динь, выпившая чашку с ядом, чтобы спасти Питера Пэна от дьявольских козней убийцы Крюка. Я был по ту сторону безумия, охваченный припадком лунатизма, больной от ужаса, от отчаяния и отсутствия надежды, и не мог не думать о милой Динь-Динь, спасенной неистовой верой всех детей-мечтателей в мире, хлопающих маленькими ладошками в знак того, что они верят в волшебные сказки. Должно быть, подсознательно я знал, что делаю, но когда я вынимал «узи» из рук Доги, я понятия не имел, как собираюсь поступить с этой штукой. Судя по выражению лица принца вальсов, я выглядел еще более безумным, чем был на самом деле.

Б-3.

Двери лифта открылись на этаже Б-3, коридор которого был залит тусклым красным светом.

В этом таинственном свете стояли пять высоких, неясных, искаженных темно-каштановых фигур. Они могли быть людьми, а могли быть и чем-нибудь похуже.

С ними было создание поменьше, тоже темно-каштановое, с четырьмя лапами и хвостом, которое могло быть кошкой.

Несмотря на все эти «могло быть», я не мешкал, потому что до дела оставалось всего несколько драгоценных секунд. Я вышел из лифта в тусклое красное свечение; едва это случилось, как коридор залил яркий свет люминесцентных ламп.

Рузвельт, Доги, Саша, Бобби, Мангоджерри и я – я сам, Кристофер Сноу, – стояли в коридоре и с тревогой смотрели на двери лифта.

Минуту назад на этаже Б-6, когда мы погрузили в лифт тело Бобби, кто-то наверху нажал на кнопку вызова. Этим «кем-то» был Бобби, живой Бобби, каким он был в начале ночи.

В этом странном и печальном здании прошлое, настоящее и будущее присутствовали одновременно.

Мои друзья – и я сам – смотрели на меня с изумлением, как будто я был призраком. Я повернулся направо, к двум приближавшимся охранникам, которых остальные еще не видели. Один из этих охранников и произвел выстрел, который убил Бобби.

Я выпустил очередь из «узи» и срезал обоих еще до того, как они успели открыть огонь.

От сделанного у меня свело живот, и я попытался успокоить свою совесть тем, что эти люди все равно были бы убиты Доги после того, как они застрелили Бобби. Я только ускорил это событие, заодно изменив судьбу Бобби и сумев спасти одну жизнь. Впрочем, возможно, извинениями именно такого рода вымощена прямая дорога в "ад.

Стоявшие за моей спиной Саша, Доги и Рузвельт высыпали в коридор.

На лицах наших «вторых я» было написано ошеломление, сравнимое по объему только с количеством орехового масла на банановых сандвичах, которое окончательно доконало беднягу Элвиса Пресли.

Я не понимал, как это могло случиться, потому что раньше этого не случалось. Мы не встречали себя в этом коридоре на пути вниз, когда ехали искать ребятишек. Но если мы встретили себя сейчас, почему я не помню об этом?

Парадокс. Парадокс времени, понял я. Ты знаешь меня и математику, меня и физику. Я – это еще и Пух, и Элиот. У меня болела голова. Я изменил судьбу Бобби Хэллоуэя, и это казалось мне чистым чудом, а не просто математикой.

Лифт был заполнен тусклым красным светом и неясными темно-каштановыми фигурами детей. Его двери начали закрываться.

– Держи! – крикнул я.

Нынешний Доги заблокировал дверь, стоя наполовину в люминесцентном свете коридора, наполовину в сумрачном красном свете лифта.

Пронзительный электронный звук стал громче. Он внушал страх.

Я вспомнил довольное ожидание Джона Джозефа Рандольфа, его уверенность в том, что все мы скоро окажемся на другой стороне, на боковой ветке времени, имени которой он не назвал. Он сказал, что поезд уже вышел со станции. Внезапно меня осенило: он мог иметь в виду, что это загадочное путешествие совершит все здание. Не яйцевидная комната и то, что находится под ней, но все содержимое ангара и шести этажей над ним.

С новым чувством беспокойства я попросил Доги заглянуть в лифт и проверить, там ли Бобби.

– Я здесь, – откликнулся Бобби из коридора.

– А там ты куча дохлого мяса, – сказал я ему.

– Не может быть.

– Может.

– Брось.

– Как штык.

Не знаю почему, но мне казалось, что возвращаться наверх, в ангар, за пределы этой зоны перепутанного времени, с двумя Бобби, живым и мертвым, не стоит.

Все еще держа дверь, Доги-из-настоящего шагнул в лифт, помешкал и вернулся в коридор.

– Там Бобби нет!

– А где же он? – спросила Саша-из-настоящего.

– Дети говорят, что он… ушел. Они на ушах стоят.

– Тело исчезло, потому что здесь его не убили, вот и все, – объяснил я, что было так же вразумительно, как объяснение термоядерной реакции словами «это взрыв».

– Ты сказал, что я был мертв, – напомнил Бобби-из-прошлого.

– Что здесь происходит? – спросил Доги-из-прошлого.

– Парадокс, – ответил я.

– Что это значит?

– Надо стихи читать, – с крайней досадой ответил я.

– Хорошая работа, сынок, – стройным хором сказали оба Рузвельта и удивленно посмотрели друг на друга.

– Садись в лифт, – сказал я Бобби.

– Куда мы едем? – спросил он.

– Наружу.

– Что с детьми?

– Мы нашли их.

– А Орсон?

– Он в лифте.

– Клево.

– Ты наконец сдвинешь с места задницу? – рявкнул я.

– Ты чего вызверился? – спросил он, сделав шаг вперед и хлопнув меня по плечу.

– Ты не знаешь, что я вытерпел.

– Убили-то меня, а не тебя, – ответил он, исчез в мутно-красном лифте и стал еще одним темно-каштановым пятном.

Саша, Доги, Рузвельт и даже Крис-Сноу-из-прошлого выглядели растерянными, и Крис-из-прошлого спросил меня:

– А что нам делать?

Обратись к самому себе, я сказал:

– Ты меня разочаровываешь. Я думал, хотя бы ты пораскинешь мозгами. Ради бога, Элиот и Пух!

Когда прерывистый гул моторов яйцевидной комнаты стал громче и по полу прошла слабая, но зловещая дрожь, как от начавших вращаться гигантских вагонных колес, я сказал:

– Спускаться вниз и спасать детей и Орсона.

– Ты уже спас их.

Голова у меня пошла кругом.

– Если ты не спустишься и не спасешь их, может получиться так, что мы этого не сделали.

Рузвельт-из-прошлого взял на руки Мангоджерри-из-прошлого и сказал:

– Кошка понимает.

– Тогда марш за чертовой кошкой! – зарычал я.

Все из настоящего, кто еще оставался в коридоре – Рузвельт, Саша я и Доги, державший дверь, – шагнули обратно в красный свет, но, когда мы оказались в кабине с детьми, красного света там не было. Горела только лампочка накаливания, расположенная на потолке.

Однако коридор вновь стал мутно-красным, и мы-из-прошлого минус Бобби вновь превратились в темно-каштановые фигуры.

Доги нажал на кнопку наземного этажа, и дверь закрылась.

Орсон пролез между мной и Сашей и прижался ко мне.

– Привет, брат, – тихо сказал я.

Он завилял хвостом.

Все было хорошо.

Пока мы возмутительно медленно двигались наверх, я посмотрел на часы. Светящиеся символы изменялись, но не двигались ни вперед, ни назад, как было до сих пор. Вместо них на циферблате медленно пульсировали какие-то странные световые зигзаги, которые могли быть искаженными цифрами. Я с ужасом подумал, не значит ли это, что мы начали двигаться по боковой ветке времени на ту, другую, сторону, куда так стремился попасть Рандольф.

– Вы были мертвый, – сказал Аарон, обращаясь к Бобби.

– Уже слышал.

– Но ты не помнишь, что был мертв? – спросил Доги.

– Да нет.

– Он не помнит, что был мертв, потому что не умирал! – слишком горячо сказал я.

Я все еще испытывал скорбь, и в то же время меня переполняла дикая радость, маниакальное ликование, и все это образовывало гремучую смесь чувств. К ней присоединялся страх, питавший сам себя и росший как на дрожжах. Мы еще не выбрались отсюда, и нам еще было что терять, потому что, если сейчас умрет один из нас, едва ли я сумею вынуть из шляпы еще одного кролика. Тем более что у меня и шляпы-то не было.

Пока мы ползли наверх, к этажу Б-2, внутри шахты стал нарастать грохот, словно мы были в подводной лодке, вокруг которой рвались глубинные бомбы. Механизм лифта начал поскрипывать.

– Если бы это была я, я бы помнила, – заявила Венди.

– Он не умер, – уже спокойнее сказал я.

– Нет, умер! – стоял на своем Аарон Стюарт.

– Конечно, умер, – подтвердил Энсон. Джимми Уинг сказал:

– Вы написали в штаны.

– Никогда! – возразил Бобби.

– Вы сами так сказали! – заупрямился Джимми Уинг. Бобби с сомнением посмотрел на Сашу, и она сказала:

– Ты умирал, так что это простительно.

Светящиеся зигзаги на моих часах побежали в окошках быстрее, чем раньше. Может быть, «Загадочный поезд» уже отошел от станции и набирал скорость. Боковая ветка.

Когда мы подъезжали к этажу Б-2, здание затряслось так, что кабина стала биться о стенки шахты и мы схватились за поручни и друг за друга, чтобы сохранить равновесие.

– Штаны у меня сухие, – заметил Бобби.

– Потому что ты не умирал. – Я повысил голос. – Это значит, что ты никогда не мочился в штаны!

– Мочился, – сказал Джимми Уинг. Чувствуя мое состояние, Рузвельт сказал:

– Успокойся, сынок.

Орсон поставил лапу на мою кроссовку, намекая, что я должен слушаться Рузвельта. Доги спросил:

– Если он никогда не умирал, почему мы помним, что он умирал?

– Не знаю, – несчастным тоном ответил я.

Казалось, лифт приклеился к этажу Б-2. Внезапно двери открылись, хотя Доги нажимал только на кнопку "Г".

Может быть, дети не видели того, что происходило в коридоре, но мы, стоявшие впереди, оцепенели от ужаса. За порогом нас должны были ждать стены, либо ободранные до голого бетона, либо оборудованные, как несколько лет назад. Вместо этого мы увидели ландшафт. Тлеющее красное небо. Маслянистые черные грибы, образовывавшие искривленные скопления, отдаленно похожие на деревья; из вздутых узлов на стволах тек мерзкий темный сок. С некоторых ветвей свисали такие же коконы, как в бунгало Мертвого Города, – блестящие, жирные, чреватые злобной жизнью.

Мы на мгновение застыли. Со стороны фантастического ландшафта не доносилось ни запаха, ни звука, и я начал надеяться, что это всего лишь видение, а не физическая реальность. Но затем мое внимание привлекло какое-то движение за порогом, и я увидел, как косяк двери ощупывают трепещущие красно-черные усики ползучей лианы, прекрасные и опасные, словно гнездо только что вылупившихся коралловых змей. Они росли, как в документальном фильме, снятом на высокой скорости, и тянулись в кабину.

– Закрой дверь! – гаркнул я.

Доги нажал на кнопку «закрывание дверей», а затем на кнопку "Г".

Дверь не закрылась.

Когда Доги снова нажал пальцем на кнопку, что-то затмило потусторонний красный свет не далее как в метре от нас, наплывая слева.

Мы схватились за оружие.

Это был человек в биозащитном костюме. На лбу его шлема было выведено «Ходжсон», но лицо было лицом обычного человека, не изъеденным паразитами.

Мы были в прошлом и одновременно на другой стороне. Хаос.

Извивающиеся усики черно-красной лозы диаметром с дождевого червя свесились на коврик лифта, Орсон понюхал их. Усики поднялись, как кобры, готовые вцепиться ему в нос, и пес отпрянул.

Чертыхаясь, Доги треснул кулаком по кнопке «закрывание дверей», а затем снова по кнопке "Г".

Сверхъестественную тишину и оцепенение нарушил ворвавшийся в кабину ветер. Он обогнул нас и вылетел наружу, словно был живым существом.

Стараясь не наступить на усики лианы, которые могли пробить подошву и вонзиться в пятку, я бешено рванул дверь налево. Она не сдвинулась с места.

Вместе с вонью до нас донесся слабый, но жуткий звук, словно исторгнутый тысячами жертв пыток, но их заглушил раздавшийся где-то далеко нечеловеческий вопль.

Ходжсон придвинулся к нам, освобождая место другому человеку в биозащитном костюме, появившемуся в поле нашего зрения.

Дверь начала закрываться. Усики захрустели. Панели задергались, едва не отступили, но затем все же сомкнулись, и кабина поползла вверх. Отрубленные усики, источавшие желтую жидкость и горький запах серы, бешено закорчились, а затем рассосались и превратились в жидкую грязь.

Здание дрожало так, словно было домом грома, кузницей, где Тор ковал свои молнии-стрелы.

Видимо, тряска повредила мотор или кабели лифта (возможно, и то и другое), потому что мы поднимались медленнее, чем раньше, преодолевая по сантиметру в секунду.

– Теперь у мистера Хэллоуэя штаны сухие, – сказал Аарон Стюарт, возвращаясь к прерванному разговору, – но я слышал запах пи-пи.

– Мы тоже, – хором сказали Энсон и Джимми. Орсон фыркнул, подтверждая свое согласие.

– Это парадокс, – серьезно сказал Рузвельт, приходя мне на помощь.

– Опять это слово, – откликнулся Доги. Он насупил брови и следил за указателем над дверью, ожидая, когда загорится лампочка «Б-1».

– Парадокс времени, – сказал я.

– Но как он работает? – спросила Саша.

– Как тостер, – ответил я. Это означало «отстань, не знаю».

Доги прижал палец к кнопке «Г» и не отпускал его. Мы не хотели, чтобы дверь открылась на Б-1. Б – это «бедлам». Б – это «бред». Б – это «будь готов к мучительной смерти».

Аарон Стюарт сказал:

– Мистер Сноу… Я тяжело вздохнул.

– Да?

– Если мистер Хэллоуэй не умер, то чья кровь у вас на руках?

Я посмотрел на свои руки. Они были мокрыми от крови Бобби, которая осталась на них, когда я затаскивал его тело в лифт.

– Чудно, – признался я.

Венди Дульсинея спросила:

– Если тело исчезло, то почему не исчезла кровь с ваших рук?

Во рту у меня было слишком сухо, язык слишком распух, а горло слишком сжалось, чтобы я мог ответить.

Трясущийся лифт на что-то наскочил, раздался скрежет металла, и мы наконец доползли до этажа Б-1. Где и остановились.

Доги приник к кнопкам «закрывание дверей» и "Г".

Мы больше не поднимались.

Дверь неумолимо раскрылась. Все та же жара, влажность и зловоние. Я ожидал, что вот-вот в кабину ворвется чуждое живое растение, обовьет и задушит нас.

В своем отрезке времени мы поднялись на один этаж, но в стране Нигде Уильям Ходжсон все еще был на том же месте, на котором мы его оставили. И показывал на нас.

Человек позади Ходжсона – Ламли, как гласила надпись на шлеме, – тоже обернулся в нашу сторону.

Над черными деревьями с воплем летела тварь, у которой были лоснящиеся черные крылья, хлыстообразный хвост и мускулистые чешуйчатые лапы ящерицы. Она казалась каменной химерой, сорвавшейся с крыши готического собора и пустившейся в полет. Пикируя на Ламли, тварь выпустила очередь снарядов, похожих на косточки персиков, но намного более смертоносных и, без сомнения, полных бешеной жизни. Ламли вздрогнул, задергался, как будто в него попало несколько крупнокалиберных пуль, и на его космическом костюме появилось несколько отверстий, подобных тем, которые мы видели в яйцевидной комнате прошлой ночью на костюме бедняги Ходжсона.

Ламли вскрикнул, словно его ели заживо, и Ходжсон в ужасе попятился от нас.

Двери лифта начали закрываться, но летающая тварь резко изменила направление и с криком устремилась к нам.

Едва створки сомкнулись, как по ним забарабанили твердые предметы и на стали вспухли бугорки, похожие на следы бронебойных пуль. Сила удара была такова, что еще чуть-чуть, и «персиковые косточки» проникли бы в кабину.

Лицо Саши стало белым как тальк.

Должно быть, мое лицо было еще белее, оправдывая фамилию.

Казалось, побледнела даже черная шерсть Орсона.

Мы поднимались к наземному этажу сквозь гром и грохот, пронзительный скрежет стальных колес по стальным рельсам, хриплые свистки, вопли и пульсирующее жужжание электроники, но, кроме этих звуков сталкивающихся миров, мы слышали другой шум, более близкий и более страшный. Что-то находилось на крыше кабины лифта. Скользкое и ползучее.

Это мог быть всего лишь оборванный кабель, что объясняло бы наше скрипучее и дергающееся продвижение наверх. Но надеяться на хорошее не приходилось. Там была живая тварь. Живая и настырная.

Я не представлял себе, каким образом что-то могло проникнуть в шахту лифта при закрытых дверях. Разве что смещение двух реальностей должно было закончиться с минуты на минуту. Но тогда это нечто, сидевшее на крыше, могло в любой момент пройти сквозь потолок, как призрак сквозь стену, и оказаться среди нас.

Доги продолжал пристально смотреть на указатель этажей, но все остальные – взрослые, дети и животные – повернулись лицом к угрожающим звукам.

В центре потолка был аварийный люк. Путь наружу. И внутрь.

Снова взяв у Доги «узи», я прицелился в потолок. Саша последовала моему примеру.

Я не слишком рассчитывал на эффективность нашего оружия. Если меня не подводила память, Делакруа упоминал, что по крайней мере некоторые члены экспедиции на другую сторону были хорошо вооружены. Но это их не спасло.

Лифт со скрипом, треском и кряканьем полз наверх.

Внутренняя сторона люка площадью в квадратный метр не имела ни петель, ни рукоятки, ни запора. Чтобы выйти, достаточно было нажать изнутри. Должно быть, для спасателей снаружи имелась либо рукоятка, либо выемка для пальцев.

У летающей химеры были руки с толстыми когтеобразными пальцами. Может быть, они окажутся слишком велики для выемки?

Раздался громкий безобразный скрежет. Что-то скоблило стальную крышу, пытаясь прорваться внутрь. Треск, тяжелый удар, кряканье. Тишина.

Дети вцепились друг в друга.

Орсон глухо зарычал.

Я тоже.

Казалось, стены сжались, словно кабина хотела превратиться в коллективный гроб. Воздух уплотнился. Каждый вдох давался с трудом. Лампочка замигала.

Аварийный люк затрещал и прогнулся внутрь, словно на него давила гигантская масса. Рамка не давала ему открываться внутрь.

Спустя мгновение масса переместилась, но панель не вернулась на прежнее место. Она была искорежена. Стальная пластина. Согнута, как пластмасса. Для этого требовалась такая сила, что страшно подумать.

Пот заливал глаза. Я вытер их тыльной стороной ладони.

– Есть! – воскликнул Доги, когда на указателе зажглась буква "Г".

Но до желанного освобождения было еще далеко. Дверь не открывалась.

Кабина начала прыгать вверх и вниз, поднимаясь и падая примерно на полметра, как будто кабели, ограничители, направляющие и шкивы были готовы разлететься на части, вместе с нами рухнуть на дно шахты и превратиться в груду металлолома.

Сидевшая на крыше химера – если не что-то похуже – рванула аварийный люк. Ее предыдущие усилия искривили панель в раме, и люк заклинило.

Дверь по-прежнему не открывалась. Доги злобно ударил по кнопке «открывание дверей».

Тварь, сидевшая наверху, яростно дернула люк, и зверски искореженная рамка пронзительно заскрипела.

Наконец-то дверь лифта открылась. Я повернулся к ней, уверенный, что мы находимся в стране Нигде и что к хищнику, сидящему на крыше, сейчас присоединятся его собратья.

Мы находились на наземном этаже. В ангаре было более шумно, чем в здании вокзала, где пассажиры празднуют Новый год в компании с завывающими волками под музыку панк-группы с термоядерными усилителями.

Но все же это был ангар: ни красного неба, ни черных деревьев, ни ползучих лиан, подобных гнезду коралловых змей.

Люк над головой пронзительно заверещал. Окружавшая его рамка разлетелась на куски.

Лифт запрыгал еще сильнее. Пол кабины поднимался и опускался в такт с полом ангара, как двигаются плавучая пристань и корабельная палуба при порывистом ветре.

Я отдал Доги «узи», схватил ружье и вслед за Сассманом вышел в ангар, перепрыгнув через ныряющий порог. Бобби и Орсон последовали за мной.

Саша и Рузвельт быстро выводили детей из лифта. Последней вышла Мангоджерри, бросив любопытный взгляд на потолок.

Когда Саша навела на кабину ружье, которое она так и не успела вернуть Бобби, аварийный люк вылетел из потолка, и химера провалилась внутрь. В момент падения ее кожаные крылья были сложены, но затем они распрямились, заполнив весь лифт. Мускулы на лоснящихся чешуйчатых лапах напряглись, словно она собиралась прыгнуть вперед. Хвост захлестал по стенкам кабины. Серебряные глаза вспыхнули. Ее пасть казалась выстланной алым бархатом, но длинный раздвоенный язык был черным.

Вспомнив о косточкоподобных метательных снарядах, поразивших Ламли и Ходжсона, я криком предупредил Сашу. И тут химера издала вопль. Выстрел из ружья заставил ее попятиться. Ответить она уже не успела. Лифт развалился на части, и кабина рухнула вниз вместе с вопящей тварью, приводными кабелями, противовесами, шкивами и стальными балками.

Так как у чудовища были крылья, я ждал, что оно выберется из-под обломков и прилетит к нам, но затем понял, что шахты больше не существует. Я смотрел в звездную бездну, которую видел раньше там, где следовало быть лестнице.

Как ни дико, но в эту минуту я подумал о магическом платяном шкафе Льюиса, служившем дверью в таинственную страну Нарния, о зеркалах и кроличьих норах Кэрролла, которые вели в удивительное королевство игральных карт. Однако это безумие оказалось временным.

Оправившись, я последовал примеру Винни Пуха и стойко перенес все, что видел и продолжал видеть. Я вел наш неустрашимый отряд через ангар, где происходили сверхъестественные и чрезвычайно опасные события, через невозможную страну прошлого, настоящего, будущего и бокового времени, поздоровался со случайным призраком рабочего в каске, навел ружье на трех призраков, показавшихся мне опасными, в то же время изо всех сил пытаясь не завести остальных в пространство, которое было занято предметами, материализовавшимися из другого времени, и если вы думаете, что все это было легко, то вы как.

Временами мы оказывались на темном и заброшенном складе, затем в мутно-красном свете сдвинутого времени, но через десять шагов выходили в хорошо освещенное шумное пространство, населенное призраками, такими же твердыми, как и мы сами. Худшее наступило тогда, когда мы вышли из красного тумана и увидели черные грибы, похожие на деревья и вздымавшиеся в красное небо, на котором тускло горели два солнца, висевшие над самым горизонтом. Но спустя мгновение мы снова очутились среди призраков рабочих, затем в темноте и в конце концов у выхода.

Ничто и никто не преследовал нас в ночи, но мы бежали со всех ног, пока не остановились у «Хаммера». Там мы обернулись и посмотрели на ангар, попавший в бурю времени. Бетонный фундамент, гофрированные стены и изогнутая крыша в стиле «Куонсет» горели пульсирующим красным светом. Из высоких стрельчатых окон вырывались белые лучи, не уступавшие яркостью лучу маяка, и метались по небу, чертя на нем яркие дуги. Судя по звукам, внутри здания тысяча слонов орудовала в тысяче посудных лавок, происходило танковое сражение и рыскали толпы пьяных погромщиков, жаждавших крови. Почва под нашими ногами дрожала, как во время землетрясения, и я сомневался, что мы находимся на безопасном расстоянии от ангара.

Я ждал, что здание взорвется или загорится, но вместо этого оно начало исчезать. Красное свечение ослабело; лучи, вырывавшиеся из высоких окон, погасли, и мы стали следить за тем, как огромное строение то вспыхивает, то гаснет. Две тысячи дней и ночей пролетели за две минуты; лунный свет сменялся солнечным, а затем темнотой, и гофрированные стены казались освещенными стробоскопом. Внезапно ангар начал разбираться, как будто время потекло вспять. На его поверхности кишели рабочие, двигавшиеся спинами вперед; вокруг возникли леса и строительная техника; крыша исчезла, стены поползли вниз, машины начали высасывать бетон из фундамента обратно в смесители, а кран выдернул из земли стальные сваи, как кости динозавра из палеонтологического раскопа, затем исчезли все шесть подземных этажей; экскаваторы яростно забросали землей некогда вырытые ими ямы; затем над стройплощадкой пронесся последний луч красного света, и все стихло.

Ангар и то, что было под ним, перестали существовать. Это зрелище привело ребятишек в такой восторг, словно они за один вечер познакомились с Элизабет Тейлор, покатались на спине бронтозавра и совершили короткое путешествие на Луну.

– Все закончилось? – спросил Доги.

– Или никогда не бывало, – предположил я.

– Но это было, – сказала Саша.

– Остаточный эффект. Побочный остаточный эффект. Я думаю, все это место всосалось… в прошлое.

– Но если оно никогда не существовало, – спросил Бобби, – почему я помню, что был внутри него?

– Кончай, – предупредил я.

Мы залезли в «Хаммер» – пять взрослых, четыре возбужденных ребенка, один сбитый с толку пес и одна невозмутимая кошка, – и Доги повез нас к бунгало Мертвого Города, где мы нашли гниющий труп Делакруа и где на потолках висели коконы, напоминавшие сосиски. Надо было закончить работу по изгнанию бесов.

По дороге возмутитель спокойствия Аарон Стюарт сделал мрачный вывод:

– Наверно, мистер Хэллоуэй умер.

– Мы это уже проходили! – нетерпеливо ответил я. – Он не умер.

– Умер, – согласился с братом Энсон.

– Я могу быть мертвым, – сказал Бобби, – но штаны у меня сухие.

– Умер, – подтвердил Джимми Уинг.

– Может быть, действительно умер, – задумчиво пробормотала Венди.

– Какого черта? – взорвался я, поворачиваясь к ним лицом. – Он не умер! Это парадокс, но он не умер! Все, что от вас требуется, – это поверить в сказки, хлопнуть в ладоши, и фея Динь-Динь оживет! Неужели это так трудно понять?

– Успокойся, Снеговик, – посоветовала мне Саша.

– Я и так спокоен!

Я все еще гневно смотрел на ребятишек, сидевших на третьей, последней лавке. Орсон находился в грузовом отсеке за их спинами. Он поднял лохматую башку и посмотрел на меня поверх голов детей, словно тоже хотел сказать:

«Остынь».

– Я в полном порядке, – успокоил я пса.

Он недоверчиво фыркнул.

Бобби был мертв. Как пень. Мертвее не бывает. Ладно. И хватит об этом. Здесь, в Уиверне, жизнь продолжается, и иногда даже для мертвых. Кроме того, мы находились больше чем в полумиле от берега, поэтому ничего важного здесь происходить не могло.

– Сынок, пожалуй, с Динь-Динь ты попал в точку, – сказал Рузвельт, то ли стремясь успокоить меня, то ли сам начиная сходить с ума.

– Ага, – сказал Джимми Уинг. – Динь-Динь.

– Динь-Динь, – дружно кивнули двойняшки.

– Да, – сказала Венди. – Как я сама не догадалась?

Мангоджерри мяукнула. Я не понял, что это значит.

Доги свернул на тротуар, проехал по тропинке и остановился на газоне у бунгало.

Дети остались в машине с Орсоном и Мангоджерри.

Саша, Рузвельт и Доги заняли оборонительную позицию вокруг «Хаммера».

По совету Саши Доги включил в перечень две канистры бензина. Питая преступное намерение причинить еще больший ущерб собственности правительства, мы с Бобби понесли к бунгало пятьдесят литров вполне прилично горящей жидкости.

Возвращаться в этот миленький домик было так же приятно, как идти к зубному врачу, однако мы были ребята бравые и поднялись на крыльцо быстро, но тихо.

В гостиной мы бережно поставили канистры на пол, словно боялись разбудить чутко спящего человека.

Коконы на потолке исчезли.

Сначала я подумал, что обитатели этих шелковых трубочек вышли на свободу и теперь бродят по бунгало, приобретя форму, которая могла бы доставить нам неприятности. Но потом до меня дошло, что ни в углах, ни на полу нет ни одной паутинки.

Одинокий красный носок, который когда-то мог принадлежать одному из детей Делакруа, лежал там же, где и прежде, и был все еще покрыт пылью. В основном бунгало осталось таким, каким я его запомнил.

В столовой тоже не было никаких коконов. Как и на кухне. Труп Лиланда Делакруа исчез. Так же, как фотографии его родных, стеклянный подсвечник, обручальные кольца и револьвер, из которого он застрелился. Старый линолеум все еще скрипел и потрескивал, но я не заметил на нем никаких пятен биологического происхождения, которые говорили бы о том, что недавно здесь лежало разложившееся тело.

– "Загадочный поезд" никогда не был построен, – сказал я, – поэтому Делакруа никогда не ходил… на ту сторону. Никогда не открывал дверь.

Бобби продолжил:

– Никогда не заражался и не сходил с ума. И никогда не заражал свою семью. Так, значит, все они живы?

– О господи, надеюсь. Но как он мог не быть здесь, если он здесь был и мы помним это?

– Парадокс, – ответил Бобби с таким видом, словно был полностью удовлетворен этим невразумительным объяснением. – Так что будем делать?

– Сожжем, – заключил я.

– На всякий случай, да?

– Нет. Просто я пироманьяк.

– Не знал этого за тобой, брат.

– Запалим эту свалку.

Когда мы облили бензином кухню, столовую и гостиную, я сделал паузу, потому что мне послышалось, что в бунгало кто-то ходит. Но как только я начинал прислушиваться, шум прекращался.

– Крысы, – сказал Бобби.

Это встревожило меня, потому что если Бобби тоже что-то слышал, то слабые звуки не были плодом моего воображения. Хуже того, они не были похожи на звуки, производимые грызунами: кто-то скользил по жидкости.

– Здоровенные крысы, – сказал он горячо, но не слишком убежденно.

Я попытался убедить себя в том, что мы с Бобби наглотались паров бензина, а потому не можем доверять своим чувствам. И все же надеялся услышать голоса, эхом отдающиеся в мозгу: «Стой, стой, стой, стой…»

Мы вышли из бунгало, и никто нас не съел.

Последними двумя литрами бензина я облил крыльцо, ступеньки и дорожку.

Доги отогнал «Хаммер» подальше на улицу. Лунный свет озарял Мертвый Город, и казалось, что за каждым окном притаился злобный соглядатай.

Оставив пустую канистру на крыльце, я заторопился к Доги и попросил поставить колесо «Хаммера» на крышку канализационного люка. Обезьяньего люка. Когда я вернулся во двор, Бобби зажег бензин. Голубовато-оранжевое пламя побежало по дорожке, по ступенькам крыльца, и Бобби сказал:

– Когда я умирал…

– Да?

– Я визжал как поросенок, которого режут, распускал сопли и ронял свое достоинство?

– Ты держался молодцом. Конечно, за исключением того, что намочил штаны.

– Теперь они не мокрые.

Пламя добралось до залитой бензином гостиной, и над бунгало забушевала огненная буря. Любуясь оранжевым светом, я сказал:

– Когда ты умирал…

– Да?

– Ты сказал: «Я люблю тебя, брат». Он состроил гримасу:

– Тьфу!

– А я ответил, что это взаимно.

– Мы что, рехнулись?

– Ты умирал.

– Но я же здесь!

– Да, неловко получилось, – согласился я.

– Применим обычный парадокс.

– Как это?

– Будем помнить все остальное, но забудем мои предсмертные слова.

– Слишком поздно. Я уже разослал приглашения на свадьбу, договорился со священником, владельцем банкетного зала и хозяйкой цветочного магазина.

– Я надену белое, – сказал Бобби.

– Будешь выглядеть как трансвестит. Мы отвернулись от горевшего бунгало и вышли на улицу. По мостовой плясали искривленные тени. Когда мы подошли к «Хаммеру», раздался знакомый яростный крик, к которому присоединились десятки других хриплых голосов. Я посмотрел налево и увидел отряд уивернских обезьян, марширующий в полуквартале от нас.

«Загадочный поезд» и связанные с ним ужасы могли рухнуть в тартарары, но дело Глицинии Джейн Сноу жило и побеждало.

Мы залезли в «Хаммер», Доги запер все окна и двери, и тут на машину посыпались резусы.

– Давай, жми, мяу, гав, дуем отсюда! – завопили все, хотя Доги в понуканиях не нуждался.

Он нажал на газ, заставив часть отряда взвыть от досады, когда задний бампер выскользнул из их жадных лап.

Но мы еще не вырвались из окружения. Обезьяны вцепились в багажник на крыше.

Один мерзкий тип висел на задних лапах вниз головой и колотил в заднее стекло, выкрикивая какие-то грязные оскорбления. Орсон грозно рычал на него, одновременно пытаясь удержаться на ногах, потому что Доги решил избавиться от приматов маневром слаломиста.

Еще одна обезьяна свесилась с крыши на лобовое стекло. Она глядела на Доги и ограничивала ему обзор. Одной лапой дрянь цеплялась за «дворник», в другой держала камень. Камень ударил по стеклу. Первый удар оно выдержало, но после второго в нем появилась пробоина в форме звезды.

– Пошел к черту, – сказал Доги и включил «дворник».

Щетка прищемила резусу руку и напугала его. Тварь завизжала, разжала лапу, перекувырнулась через капот и упала на мостовую.

Двойняшки Стюарты радостно завопили.

Рузвельт, сидевший перед Сашей, держал на руках кошку. Что-то громко ударило в боковое стекло, заставив Мангоджерри удивленно вякнуть.

Там висела вниз головой еще одна обезьяна. В отличие от первой в ее правой лапе был гаечный ключ. Она держала его задом наперед, используя рукоятку как молоток. Конечно, для работы такой способ не годился, но ключ был намного лучше камня, и когда не по годам развитая обезьяна взмахнула им еще раз, закаленное стекло разбилось вдребезги.

Едва окно покрыли тысячи мелких трещинок, как Мангоджерри прыгнула с коленей Рузвельта на спинку переднего сиденья, с нее – на лавку между Бобби и мной и сиганула в третий ряд, к детям.

Кошка двигалась так быстро, что оказалась среди ребятишек раньше, чем куча осколков обрушилась на колени Рузвельта. Обе руки Доги были заняты баранкой, а никто из остальных не мог выстрелить в нарушителя границы без риска попасть в голову нашего переводчика, что было бы черной неблагодарностью. Оказавшись внутри, обезьяна проскользнула мимо Рузвельта, щелкнула зубами, когда Фрост попытался схватить ее, и быстро, как кошка, перескочила на среднее сиденье, где находились мы с Сашей и Бобби.

Как ни странно, она бросилась на Бобби, видно, по ошибке приняв его за сына Глицинии Джейн Сноу. Ма была его создателем, что в кругах обезьян делало меня потомком Франкенштейна. Гаечный ключ глухо стукнул Бобби по голове, но не так сильно, как хотелось бы резусу, потому что размахнуться ему было негде.

Бобби изловчился и обеими руками схватил обезьяну за шею. Тварь выпустила ключ и начала вырываться. Только отчаянный ненавистник обезьян мог бы решиться применить оружие в такой тесноте. Пока Доги продолжал вести машину зигзагами, Саша открыла окно со своей стороны, и Бобби протянул незваного гостя мне. Я просунул руки под руки Бобби и применил удушающий захват. Хотя все это произошло слишком быстро, чтобы успеть подумать, что мы делаем, рычащий и плюющийся резус заставил нас почувствовать свое присутствие. Обезьяна брыкалась и извивалась с удивительной силой, учитывая, что в ее легкие не поступало кислорода, а кровоснабжение мозга было на нуле. Пятнадцатикилограммовый примат хватал нас за волосы, пытался выцарапать глаза, хлестал хвостом и яростно извивался, стремясь освободиться. Саша повернула голову вбок; я перегнулся через нее, просунул обезьяну в окно, отпустил, и Саша быстро подняла стекло, едва не прищемив мне пальцы.

Бобби сказал:

– Давай больше так не делать.

– О'кей.

Еще одно визжащее вместилище блох свесилось с крыши, пытаясь влезть в разбитое окно, но Рузвельт треснул его кулаком, похожим на кувалду, и тварь улетела в ночь, как будто ею выстрелили из катапульты.

Доги все еще вел «Хаммер» зигзагами, и обезьяна, висевшая вниз головой на багажнике, болталась взад-вперед, как маятник. Орсон не удержался на ногах, но тут же вскочил, зарычал и продемонстрировал резусу зубы, показывая, что будет, если тот посмеет забраться внутрь.

Посмотрев на раскачивавшуюся обезьяну, я увидел, что отряд продолжает погоню. Слаломные трюки Доги стряхнули нескольких нападавших, но замедлили наше продвижение, и бестии с горящими глазами настигали машину. Тогда Сассман перестал вилять, нажал на газ и быстро свернул за угол. Мы чуть не попадали с мест, когда он резко утопил педаль тормоза, чтобы не врезаться в стаю койотов.

Койоты, которых было пятьдесят-шестьдесят, раздались в стороны и пропустили машину.

Я боялся, что они попытаются влезть в разбитое окно. Справиться с этими зубастыми созданиями было бы труднее, чем с обезьянами. Но они, не проявляя интереса к жестянке с человеческим мясом, снова сомкнули ряды за задним бампером.

Преследовавший нас отряд свернул за угол и встретил стаю. Изумленные обезьяны взвились в воздух, словно подброшенные трамплином. Они были умны и немедленно отступили. Койоты погнались за ними.

Дети повернулись и радостно заулюлюкали им вслед.

– Это не мир, а помесь цирка с зоопарком, – сказала Саша.

Доги увозил нас из Уиверна.

Пока мы были под землей, облака рассеялись, и высоко в небе повисла луна, круглая, как часы.


Глава 25 | Скованный ночью | Глава 27