home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 4

Крыло носа. Уголок рта. Мой мизинец скользнул по упругой губе и влажным зубам.

Я вскрикнул, отпрянул и нажал на кнопку фонарика.

Хотя луч был направлен на пол, мне хватило отраженного света, чтобы рассмотреть стоявшую передо мной «сущность». У нее не было ни клыков, ни глаз, горящих адским огнем, и состояла она из вещества более твердого, чем эктоплазма. «Сущность» была облачена в легкие брюки «чинос», желтую рубашку-поло и светло-коричневую спортивную куртку. В этой фигуре не было ничего замогильного. Она скорее напоминала уличного хулигана.

Этот малый лет тридцати, ростом в метр семьдесят с небольшим, был коренаст и напоминал быка, который стоит на задних ногах, обутых в кроссовки «Найк». У него были коротко остриженные, черные волосы, желтые безумные глаза гиены и толстые алые губы. Он казался слишком громоздким для того, чтобы беззвучно скользить сквозь непроглядный мрак. Его зубы были мелкими, как зернышки кукурузы, а улыбка напоминала наложенное щедрой рукой холодное блюдо. Малый расточал ее, размахивая зажатой в руке дубинкой.

К счастью, то был не отрезок водопроводной трубы, а толстая палка длиной сантиметров в семьдесят. Малый стоял слишком близко, чтобы размахнуться и описать ею смертоносную дугу. При виде дубинки я не отшатнулся, а шагнул еще ближе, чтобы уменьшить силу удара. Одновременно я навел на парня «глок», надеясь, что вид пистолета заставит его отступить.

Но он не стал вздымать дубинку над головой, как лесоруб поднимает топор, а отвел ее в сторону, словно игрок в гольф. Дубинка ударила меня в левый бок, чуть ниже подмышки. Удар не был сокрушительным, но все же оказался куда болезненнее, чем японский массаж. Фонарик выпал и закувыркался по полу.

Желтые глаза вспыхнули. Я знал, что он увидел пистолет в моей правой руке и что это стало для него неприятным сюрпризом.

Кувыркающийся фонарик ударился о противоположную стену, не разбив стекла, закрутился на месте, словно пойнтер, гоняющийся за собственным хвостом, и покрыл световыми спиралями блестящие голубые стены.

Пока фонарик со стуком катился по полу, улыбающийся противник приготовился нанести мне еще один удар, на сей раз держа дубину как бейсбольную биту.

Покачнувшись от первого удара, я предупредил его:

– Назад!

Но в желтых глазах не появилось страха; широкое круглое лицо было яростным и беспощадным.

Я увернулся и одновременно нажал на спусковой крючок. Дубинка прорезала воздух с силой, вполне достаточной, чтобы раздробить мой левый висок. Девятимиллиметровая пуля со звоном отлетела от стены к стене, никому не причинив вреда. По бетонному коридору покатилось громкое эхо.

Сила инерции заставила моего противника развернуться на триста шестьдесят градусов. Между тем фонарик продолжал крутиться, и искаженные тени нападавшего снова и снова бежали по стенам, словно карусельные лошадки. Я сменил позицию, прижавшись спиной к противоположной глухой стене. Малый отделился от своей вращающейся тени и снова бросился на меня.

Комплекция парня напоминала куб из старых автомобилей, сплющенных прессом, глаза были яркими, но без глубины, покрытое желваками лицо покраснело от гнева, а в застывшей на нем улыбке не было и намека на юмор. Казалось, он родился, вырос и учился только для одной цели: чтобы забить меня насмерть.

Этот человек мне не нравился.

Но я не хотел убивать его. Я уже говорил, что не мастер по части убийств. Я увлекаюсь виндсерфингом, читаю стихи, немного пишу сам и считаю себя кем-то вроде человека эпохи Возрождения. Мы, люди Возрождения, не склонны считать кровопролитие лучшим и самым легким решением проблемы. Мы думаем. Размышляем. Раскидываем мозгами. Оцениваем возможный эффект и анализируем сложные моральные последствия наших поступков, предпочитая действовать не насилием, а убеждением, и надеемся на то, что любое противостояние может закончиться пожатием рук и уверениями во взаимном уважении, если не объятиями и приглашением на обед.

Он снова занес палку.

Я сделал нырок и отскочил в сторону.

Дубинка ударилась о стену с такой силой, что мне послышался глухой треск дерева, и выпала из онемевших пальцев моего врага, заставив того грубо выругаться.

Все-таки жаль, что это была не водопроводная труба. Тогда отдача выбила бы ему несколько молочно-белых младенческих зубов, заставила заплакать и позвать маму.

– Ну все, хватит, – сказал я.

Он сделал непристойный жест, опустил сильные руки, поднял с пола дубинку и снова шагнул ко мне.

Похоже, он нисколько не боялся моего пистолета. Наверно, мое нежелание стрелять убедило его, что духу у меня хватит максимум на предупредительный выстрел в воздух. Он не производил впечатления разумной личности, а глупые люди часто слишком уверены в себе.

Язык его тела, хитрое выражение глаз и внезапная ухмылка сказали мне, что сейчас он попытается применить хитрость. Это будет ложный замах. Когда я среагирую на него, малый ткнет меня дубиной в грудь, надеясь сбить с ног, а затем размозжить голову.

Как ни нравилось мне считать себя человеком эпохи Возрождения, было видно, что убеждение здесь не поможет, а становиться мертвым человеком Возрождения мне почему-то не хотелось. Поэтому я не стал ожидать ложного замаха и разбираться в новой тактике своего противника, а попросил прощения у поэтов, дипломатов и джентльменов всех времен и народов и нажал на спусковой крючок.

Я надеялся ранить его в плечо или в руку, хотя подозревал, что рассчитать такой выстрел можно только в кино. В реальной жизни играют свою роль страх, неточность движений и судьба. Чаще всего, несмотря на благие намерения, пуля вышибает из человека мозги или вонзается в грудь, попадая в самое сердце… если не убивает добрую бабушку, пекущую оладьи в шести кварталах отсюда.

На этот раз я, хотя не собирался давать предупредительный выстрел, не попал ни в плечо, ни в руку, ни в голову, ни в сердце. Вообще ни во что кровоточащее. Страх, неточность движений, судьба. Пуля врезалась в дубинку, и в лицо моего врага полетели щепки и осколки дерева.

Внезапно убедившись в собственной смертности и опасности поединка с лучше вооруженным противником, подонок швырнул в меня свою самодельную дубинку, повернулся и побежал к нише лифта.

Я видел момент броска, но, видно, к тому времени мой Большой Мешок Правильных Движений совершенно опустел. Вместо того чтобы уклониться от летящей дубинки, я рванулся ей навстречу, получил удар в грудь и упал.

Сознания я не потерял, но когда мне удалось подняться, парень уже был в конце коридора. Ноги у меня были длиннее, однако я понимал, что догнать его будет нелегко.

Если вы считаете, что можете выстрелить человеку в спину, я вам не компания, независимо от обстоятельств. Мой соперник благополучно свернул за угол ниши и включил собственный фонарик.

Хотя мне хотелось раздавить эту гадину, найти Джимми Уинга было намного важнее. Мальчика могли ранить и оставить умирать.

Кроме того, на верху лестницы похитителя ждал зубастый сюрприз. Орсон не позволит малому вылезти из шахты.

Я поднял фонарик и быстро пошел к третьей двери. Она была приоткрыта, и я распахнул ее настежь.

Из трех обследованных мною помещений это было самым маленьким. Оно не составляло и половины двух первых, так что луч достигал стен. Джимми тут не было.

Единственным интересным предметом здесь была скомканная желтая тряпка, лежавшая метрах в трех от порога. Я едва обратил на нее внимание, торопясь к следующей двери, но все же вошел внутрь и той же рукой, в которой держал пистолет, подобрал половик.

Это был вовсе не половик, а пижамная куртка из тонкого хлопка. Надевающаяся через голову. Как раз того размера, который впору пятилетнему мальчику. На груди красовалась надпись, сделанная красными и черными буквами:

«РЫЦАРЬ ДЖЕДИ».

От внезапного предчувствия у меня пересохло во рту. Когда мы с Орсоном уходили из дома Лилли Уинг, я скрепя сердце думал, что мальчика уже не спасти. И все же вопреки всему продолжал надеяться. Находясь между жизнью и смертью, особенно здесь, в Мунлайт-Бее, ожидающем конца света, мы нуждаемся в надежде так же, как в еде, питье, любви и дружбе. Однако весь фокус состоит в том, что надежда – вещь зыбкая, что это не железобетонный мост через пропасть, отделяющую данный момент от светлого будущего. Надежда – это всего лишь дрожащие бусинки росы, висящие на паутинке, и ее одной недостаточно, чтобы долго выдерживать страшный вес страдающего разума и измученной души. Я любил Лилли много лет – сейчас как друга, а прежде намного сильнее, чем любят самых близких друзей, – и хотел избавить ее от худшего из зол: потери ребенка. Хотел этого сильнее, чем думал сам, и бежал по мосту надежды, по высокой изогнутой радуге, которая сейчас бесследно рассосалась в воздухе, оставив подо мной пропасть.

Я схватил пижаму и вернулся в коридор. – Джимми! – негромко позвал кто-то. Прошло какое-то время, прежде чем я узнал собственный голос. Я окликнул его снова – на сей раз во всю мощь легких. Но это было бессмысленно. Ни на шепот, ни на крик никто не ответил. Ничего удивительного. Иного я и не ждал. Я злобно скомкал пижаму и сунул ее в карман куртки. Когда иллюзорная надежда рассеялась, я увидел истину. Мальчика здесь не было. Ни в одной из комнат этого коридора, ни этажом выше, ни этажом ниже. Я гадал, каким образом похитителю удалось спуститься по лестнице с Джимми в руках, но Джимми был не с ним. Желтоглазый ублюдок каким-то образом узнал, что его преследует человек с собакой. Он оставил Джимми в другом месте, предварительно сняв с него пижаму, впитавшую запах мальчика, и унес ее с собой в крысиные катакомбы под складами, чтобы сбить нас со следа.

Я помнил, каким нерешительным стал Орсон, до того уверенно приведший меня к дверям склада. Он нервно сновал взад и вперед.

После того как я вошел в здание склада, верный Орсон оставался рядом со мной, пока мы не услышали шум, доносившийся из подвала. Обнаружив фигурку Дарта Вейдера, я забыл о заминке Орсона и решил, что вот-вот найду Джимми.

Я устремился к нише лифта, гадая, почему не слышно ни рычания, ни лая. Я был уверен, что похититель сильно удивится, обнаружив наверху ожидающего его пса. Но если этот ублюдок знал, что его преследуют, и взял на себя труд воспользоваться пижамой, чтобы оставить ложный след, он мог подготовиться к встрече с собакой.

Я направил луч фонарика сначала вверх, а затем вниз, на дно шахты. Но следов моего противника не было ни тут, ни там.

Наверно, он спустился. Наверно, он знает эту часть уивернского лабиринта лучше, чем я. Если ему известен коридор, связывающий нижний этаж склада с другим подземельем, он наверняка воспользовался черным ходом.

Тем не менее я собирался подняться и найти Орсона. Его затянувшееся молчание тревожило меня.

Я мог рискнуть подняться, пользуясь одной рукой, но держать фонарик, пистолет и одновременно сохранять равновесие было невозможно. Понимая, что в отсутствие видимой цели «глок» бесполезен, я сунул его в кобуру и включил свет.

Поднимаясь со второго подземного этажа на первый, я все больше и больше приходил к мысли, что похититель вовсе не спустился на нижний уровень. Нет, он поднялся на один этаж и притаился там. Я был в этом уверен. Он ждал там, как тролль, и посмеивался, собираясь наброситься на меня, когда я буду пробираться мимо. Стоит там, оскалив свои кукольные зубки, и готовится огреть меня по башке новой дубинкой. Если не найдет оружия получше. Например, отрезок трубы. Топор. Подводное ружье с зазубренным гарпуном для охоты на акул. Тактическую ракету с ядерной боеголовкой.

Я стал подниматься медленнее и наконец остановился, не добравшись до прямоугольной черной дыры в стене шахты. Стоя немного ниже, я попытался посветить в нишу, но отсюда мне был виден лишь ее потолок, и ничего больше.

Я висел на лестнице, вслушивался в тишину и не знал, на что решиться.

В конце концов я сумел преодолеть свой страх, напомнив себе, что промедление смерти подобно. К тому же по пути вниз меня не сцапал никакой злобный тарантул-мутант с ядовитыми жвалами.

Ничто не придает смелости лучше, чем нежелание выглядеть дураком.

Я воспрял духом, быстро миновал первый подземный этаж, благополучно избежал как удара тупым предметом, так и острых челюстей гигантского представителя семейства арахнидов, и выбрался в кабинет, где оставил Орсона.

Мой пес исчез.

Снова достав пистолет, я быстро вышел из кабинета в огромное здание склада.

Тени разлетались в разные стороны, но затем собирались за моей спиной и становились еще темнее.

– Орсон!

Когда у моего собачьего брата не оставалось выбора, он становился первоклассным бойцом, на которого можно было положиться. Он не позволил бы похитителю пройти мимо… или как минимум нанес бы ему серьезный урон. Но ни в кабинете, ни в главном помещении следов крови не было.

– Орсон!

От гофрированных стальных стен отразилось эхо. Повтор этих двух слогов, напоминавший звук далекого церковного колокола, напомнил мне о похоронах, и в мозгу тут же возникла ужасная картина: мой дорогой Орсон лежит бездыханный, и в его мертвых глазах отражаются звезды.

От страха во рту так пересохло, а горло так распухло, что я с трудом проглотил слюну.

Дверь, у которой он стоял, была, как и прежде, открыта настежь.

Я вышел наружу. Луна, сильно сместившаяся к западу, по-прежнему покоилась на облачной перине. Небо освещали только звезды.

Чистый холодный воздух был неподвижным и острым, как висящее над головой лезвие гильотины.

В луче фонарика блеснули вывернутый электрический патрон, долго валявшийся здесь и ставший оранжевым от ржавчины, пустая банка из-под масла, ждавшая сильного порыва ветра, который унесет ее куда-нибудь еще, сорняк, выросший из трещины в асфальте и дерзко распустивший желтые цветы над этой малопитательной почвой.

Больше ничего на дорожке не было. Ни человека, ни собаки.

Если что-то лежало дальше, я смог бы увидеть его, только восстановив свое ночное зрение. Я выключил фонарик и сунул его за пояс.

– Орсон! – крикнул я во весь голос. Человек, с которым мы столкнулись в подвалах склада, и так знал, где я.

– Орсон!

Наверно, пес убежал вскоре после того, как я его оставил. Он мог убедиться, что мы шли по ложному следу. Мог уловить свежий запах Джимми, быстро прикинуть, что лучше – ослушаться моего приказа или найти пропавшего ребенка, покинуть склад и снова отправиться на охоту. Сейчас он мог быть с мальчиком, готовый схватиться с похитителем, когда тот вернется за своей жертвой.

Для дешевого философа, только что разглагольствовавшего о том, что надежда висит на паутинке, я слишком быстро строил новый радужный мост.

Я снова набрал в легкие воздуха, но не успел крикнуть, как услышал лай Орсона.

Вернее, я надеялся, что это Орсон. С таким же успехом л о могла быть собака Баскервилей. Определить, откуда донесся звук, было невозможно.

Я позвал пса еще раз.

Никакого ответа.

Терпение, напомнил я себе и принялся ждать. Иногда нам не остается ничего другого. Вернее, так бывает чаще всего. Нам нравится думать, что мы управляем станком, который ткет будущее, но на педаль этого станка нажимает нога судьбы.

Издалека донесся новый лай, на этот раз более яростный.

Теперь я определил направление и побежал туда, сворачивая с дорожки на дорожку, топча тень за тенью, петляя среди заброшенных складов, огромных, черных и холодных, как храмы жестоких богов забытых религий, и выскочил на широкую мощеную площадку, которая могла быть автостоянкой или местом парковки фургонов, ожидавших погрузки.

Я долго бежал сначала по булыжнику, а затем по густой высокой траве, выросшей после дождей, когда луна наконец выплыла из-за облаков. При этом свете я увидел ряды низких строений, находившихся примерно в полумиле отсюда. То были домики семейных военнослужащих, которые по тем или иным причинам предпочитали жить на базе.

Хотя лай умолк, я продолжал двигаться в его направлении, уверенный, что найду Орсона – и, возможно, Джимми. Трава снова сменилась потрескавшимся асфальтом. Я перепрыгнул канаву, забитую палыми листьями, обрывками бумаги и другим мусором, и оказался на улице, с обеих сторон обсаженной старыми гигантскими магнолиями. Половина деревьев цвела, и залитые лунным светом тротуары покрывала узорчатая тень листьев, но половина стояла сухой, вцепившись в небо черными узловатыми сучьями.

Лай раздался снова. Теперь он был ближе, но все еще недостаточно близко, чтобы точно определить место. На этот раз он сменился сопением, рычанием, а затем жалобным воем.

Сердце забилось о ребра сильнее, чем в тот момент, когда мне угрожала дубинка. Я затаил дыхание.

Аллея, по которой я бежал, была проложена среди унылых рядов разрушающихся одноэтажных домиков. В стороны от нее уходила сеть других улиц.

Снова лай, снова вой, а затем тишина.

Я замер посреди улицы и завертел головой из стороны в сторону, напряженно вслушиваясь, пытаясь справиться с одышкой и ожидая новых звуков битвы.

Живые деревья были такими же неподвижными, как и те, которые стояли без листьев.

Дыхание восстановилось быстро. Но хотя я стоял тихо, ночь была еще тише.

Форт-Уиверн в его нынешнем состоянии становится более понятным, если думать о нем как о парке аттракционов, копии Диснейленда, созданной злобным двойником Уолта Диснея. Главное в здешнем парке – не магия чуда, но сверхъестественная угроза, празднующая не жизнь, а смерть.

Диснейленд разделен на части, называющиеся «Сегодняшние Соединенные Штаты», «Страна Будущего», «Страна Приключений», «Страна Фантазии». Но в Уиверне тоже есть свои аттракционы. Три тысячи домиков и примыкающих к ним строений, среди которых я находился, составляли страну, называвшуюся Мертвым Городом. Если в Форт-Уиверне водились призраки, они должны были сделать своим обиталищем именно это место.

Стоявшую здесь тишину нарушил лишь звук, с которым луна вновь закуталась в свое облачное одеяло.


Глава 3 | Скованный ночью | Глава 5