home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава пятая

МЫ — БРОДЯЧИЕ АРТИСТЫ, МЫ В ДОРОГЕ ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

Не упрекай никого, но будь всегда на страже своих собственных недостатков.

Йоязу

Они сейчас находились на перевале, куда поднимались долго и тяжело.

Здесь, на верхотуре, с кислородом дело обстояло крайне неважнецки, не хватало его для полноценного дыхания. Оттого последние километры подъема сложились уж вовсе нелегко. Артем только диву давался выносливости своих новых друзей, япошек: даже он, тренированнейший из циркачей, и то начал спотыкаться, а старик, японки и япончата несгибаемо шли вперед, каким-то чудом держались на ногах, не хныкали и об отдыхе не просили. Только разве лицами посерели да дышали, как рыбы на берегу, часто и глубоко.

В общем, взобрались на вершину хребта, обойдясь без потерь, а также без обмороков и инфарктов. «Порадуйтесь, самый тяжелый путь нами пройден, — сказал Такамори, объявляя привал. — Больше не будет подъемов, теперь мы пойдем только под гору».

(Кстати, о здоровье и долголетии. Еще раз получилось у бродячих японцев удивить воздушного гимнаста Топильского. Вчера вечером у давешней альпинистки обнаружился порез на ноге. Ей закатали штанину, вымыли рану сперва простой водой, потом каким-то отваром. После чего, размочив в воде большие сушеные листья, наложили их на рану и сверху замотали тряпицей. Утром тряпицу сняли, листья выбросили. Порез — Артем видел собственными глазами — затянулся, его покрыла свежая розовая кожица.

Собственно, никакого чуда Артем в этом не усмотрел. Лесные ребята сами себе устроили школу выживания наивысшего коэффициента сложности — тут воленс-неволенс обучишься примитивной военно-полевой медицине. А поскольку фармацевтические комбинаты в округе, по всему похоже, напрочь отсутствуют, то медикаменты приходится добывать буквально из-под ног — собирать травы-муравы, а также корешки, почки, кору, древесные грибы, грибы обыкновенные и прочую целебную флору. Думается, товарищи яма-буси не обходят стороной и целебную фауну — всякий там барсучий жир, медвежью желчь, тигриный глаз, ну и, разумеется, легендарный птичий помет-мумие.

Между прочим, вот вам и отгадка, откуда у убежденных лесных жителей предметы, какие в лесу никак не изготовишь, вроде ножей, топориков, «кошек»-кагинав и прочего металла. Да обменивают их у деревенских и городских жителей на пучки травы, на травяные бальзамы с эликсирами и на прочее мумие, а также, не исключено, и на знахарские услуги. Может быть, «спящие в горах», они же «горные мудрецы», вдобавок умеют врачевать не только людей, но и домашнюю скотину — за что можно получить дополнительный гонорарный довесок.)

После не шибко богатого на разносолы перекуса женщины и дети отдыхали на тюках с поклажей, укрывшись от холодного ветра за высокими грязно-желтыми камнями. А Артем с Такамори стояли на краю уступа, в шаге от крутого и глубокого обрыва. Перед ними расстилалась горная страна во всей своей первозданной, дикой, изначальной красе: склоны, пропасти, снега, причудливой формы скалы, скудная растительность, парящий над черно-белым безмолвием орел. И ни следа человеческого присутствия.

— Долина Дымов за той грядой, — Такамори вытянул руку. — Мы почти пришли, остался последний переход. Долина — надежное место. Со всех сторон окружена отвесными скалами. Попасть в долину можно только через узкий проход в горах, вход в который трудно найти из-за густых зарослей кустарника.

— Все хотел спросить, — сказал Артем, поежившись под меховой безрукавкой от пробирающего насквозь ветра. — Вам приятнее, когда вас величают «горными мудрецами» или называют «спящими в горах»?

Такамори поворачивал голову, следя взглядом за орлом.

— Есть еще одно прочтение иероглифа «яма-буси »…

— А, ну да, «горные воины», — догадался Артем благодаря неведомым образом всплывшей в голове подсказке. — Тогда ответ понятен. Впрочем, как говорят на наших берегах, хоть горшком назови, только в печку не ставь.

Настроение у Артема было не ахти, хреновенькое, прямо скажем, было у него настроение. Схлынула эйфория, вызванная тем радостным обстоятельством, что он остался жив, когда по всем законам природы вроде бы должен был умереть. Но не век же радоваться одному и тому же, чай, не деревенский дурачок. И накатил депрессняк. А чего ему, собственно, не накатить? Очутился черт знает где, как в том анекдоте, «адын, савсэм адын», среди иноверцев и инородцев, и есть серьезные подозрения, что уже не вернуться ему никогда домой, к друзьям, к цирковым, к запахам грима, к волнению перед выходом на арену, к любимой работе, к русской кухне, к красивейшим русским девчонкам, какими переполнены движущиеся навстречу эскалаторы метро, — ко всему этому уж не вернуться никогда. Никогда… А слово-приговор «никогда» кого хочешь загонит в депрессняк.

Сегодня, на двух предыдущих привалах, Артем расспрашивал Такамори обо всякой всячине, пользуясь тем, что заграничному морячку дальнего плавания многие вопросы простительны. Например, Артем спрашивал Такамори, известна ли ему штука под названием «Панасоник», которая сама песни поет и музыку играет. Нет, неизвестна, впервые слышит. «А знает ли уважаемый Такамори о такой штуке, которая ездит сама, без лошади, на четырех колесах? Эту штуку еще могут звать „тойота" или „хонда". А ежели такая штука ездит на двух колесах, то ее вполне могут звать „суцзуки"». Да, улыбнулся Такамори, господин Суцзуки ему хорошо известен. Когда они жили на западном склоне гор Хида, то обменивали у него целебные травы на рис. «Мы, горные мудрецы, разбираемся в целебных травах как никто другой на Островах, — в словах Такамори прозвучала гордость. — А между нами говоря, Ямамото-сан, изрядный прохвост этот твой Суцзуки, вечно пытался нас обвесить, приходилось следить за ним в оба глаза».

Артему приходилось описывать вещи, вместо того чтобы обойтись одним словом — в японском толковом словаре, вложенном неизвестными доброхотами в его память, отсутствовали необходимые слова. И не только те, что обозначали понятия родной Артему эпохи: компьютер, телефон, автомобиль, электричество, презервативы, дельтапланы и футбол. В его словарном запасе не было и слов более ранних эпох, таких как дирижабль, паровоз, мушкет, цилиндр, фрак, спички, газета, велосипед, очки. Вот и приходилось все это описывать.

«А! — понимающе закивал Такамори, когда Артем описал принцип действия телефона. — Колдовской камень Абасири. В наших сказках колдуны тоже им пользуются для разговоров через моря и горы». Очень заинтересовало старого японца описание пороха и ружей. «Жаль, что это всего лишь вымысел, — вздохнул Такамори. — А как было бы хорошо бить в глаз врагов наших самураев на расстоянии в три полета стрелы, не подпуская их ближе». Понравились Такамори и очки — очень бы ему сейчас пригодилась такая чудесная вещь, потому что глаза уже не те, уже не так далеко видят. Потом Артем, не выдержав, впрямую спросил, какой нынче месяц и год. Свой странноватый вопрос он объяснил корягой. Дескать, будучи выброшенным морской волной на берег, стукнулся головой о корягу. В результате чего из головы выскочили некие отдельные знания, как изо рта, бывает, выскакивает зуб-другой от сочного удара кулаком в челюсть. На свой прямой вопрос Артем получил такой же прямой ответ: третий год и четвертый месяц эпохи Сидзё. От подобного ответа акробат-россиянин загрустил еще больше[2].

М-да, пока он разберется в эпохах Сидзё и сопоставит их с известным ему летосчислением, пройдет немало времени, а хотелось бы прямо сейчас прикинуть, какой год на дворе, потому что все более укрепляются опасения, что год этот вовсе не соответствует тому, из которого прибыл некий циркач по имени Артем. Более того — и век, похоже, не соответствует. Добро бы тысячелетие оказалось хотя бы предыдущим, то есть вторым, а не каким-нибудь первым или того пуще — из серии «до нашей эры».

Эти опасения только усилились после того, как Артем на привалах выжал из Такамори все, что тот знает о своей стране. Знал Такамори не столь уж много, потому что большую часть жизни просидел в лесу. Однако и того, что он сообщил, оказалось достаточно, чтобы Артем загрустил.

Они сейчас находятся на самом главном острове страны Ямато — на острове Хонсю. Правят страной император Сидзё, а также сиккэн Ясуто-ки из рода Ходзё и сёгун Ёрицуне, хотя о последнем не стоило и упоминать, потому что бакуфу давно уже утратило былое влияние… В этом месте рассказа Артем попросил разъяснений, и они были ему даны.

Бакуфу (буквальное значение этого слова Артем как раз таки понимал — «полевая ставка») — это правительство, созданное Минамото Ёримото после окончательной победы рода Минамото над родом Тайра. «Неужели ты, Ямамото, ничего не слышал о войне Минамото и Тайра? О, это была великая и страшная война». Девять лет самураи двух самых знатных родов страны Ямато беспощадно уничтожали друг друга. В результате род Тайра был полностью истреблен, а Ёримото получил власть над страной и добился от императора титула сегуна. Для управления страной Ёримото создал правительство бакуфу и назначил во все провинции сюго (военных губернаторов) и дзито (вотчинных администраторов). Бакуфу разместилось в селении Камакура, которое очень быстро превратилось в город. Таким образом, сейчас у страны как бы две столицы: Киото, где находится император, его двор и Совет регентов, и Камакура, где находится сёгун и бакуфу. Что касается сегунов… После смерти Минамото Ёримото его потомки не сумели удержать власть, и она перешла к клану Ходзё. Это случилось после того, как род Ходзё подавил восстание императора Готобы против бакуфу. После чего был создан Совет регентов, который возглавляют члены рода Ходзё, получившие наследственный титул сиккэнов. Сейчас Совет регентов возглавляет сиккэн («правитель» — значение этого слова тоже было понятно Артему) Ясутоки Ходзё. Он по сути дела и правит страной. А нынешний сёгун Ёрицуне сейчас может лишь предаваться воспоминаниям о былом величии сегунов…

В общем, одной этой короткой бомбардировки именами и названиями Артему хватило, чтобы голова загудела, а настроение пошло вниз. Все же он нашел в себе силы еще кое о чем поспрашивать Такамори. Например, он спросил: «А даймё это кто такой?» (Буквальное-то значение этого слова Артем понимал — «великий господин». Но его интересовало, так сказать, социальное значение слова.)

— Кто такой даймё? Выше даймё из самураев только сёгун, — ответил старик. — Даймё — это те, кто получил во времена Минамото большие земельные наделы и право иметь собственные дружины самураев.

— Все, я понял, — сказал Артем, поднимая руки. — Вопросов больше нет…

Пожалуй, еще не затухла до конца надежда на розыгрыш. Да, тлела еще угольком надежда, что малоизвестный акробат Топильский оказался главным действующим лицом сложного, весьма затратного телепроекта «Розыгрыш» и в один прекрасный момент из-за скал выкатятся тележки с камерами, оттуда же выскочит бойкий, развязный телеведущий с микрофоном, украшенным логотипом телеканала, а длинноногие модельки поднесут Артему извинительный букет. Ведь безумство телевизионщиков удержу не знает…

Еще одну обнадеживающую версию подкинул артемовский внутренний голос.

«Эй, ты, — сказал внутренний голос, — как тебя там… Мог бы сам сообразить, что и в наше время, то есть в начале третьего тысячелетия, живут не одни продвинутые народы. На планете хватает диких племен и хватает всяких сектантов, сознательно уходящих от мирской суеты, бросающих вызов вашей сволочной цивилизации. Да и в твоей России, между прочим, есть москвичи, у которых в каждом кармане по мобильному телефону, а есть сибирские староверы, обитающие в глухой тайге и пробавляющиеся исключительно натуральным хозяйством. Вчухиваешь, о чем я? О том, что необязательно тебя закинуло в прошлое или, как ты давеча думал, эта японщина — твой личный посмертный удел. Может быть, все объясняется вполне рационалистически. Ты угодил к сектантам, играющим в отшельников и в древнюю Японию. Придумали себе подходящую веру, свихнулись на ней маленько. Или не маленько… Если ты не забыл, тебе вчера под можжевеловое пойло скормили как раз таки это единственно верное учение. А где-то рядом бродят сектанты, играющие в самураев и враждующие с нашими сектантами. Японцы любят всякие секты. Вспомни хотя бы Аум Сенрикё. А еще больше они любят военно-патриотические игры. Вот тебе и вся разгадка, без мистики и фантастики…

Вот разве что внезапно проснувшееся у тебя знание японского… М-да, задачка… Ну-у, наверное, разбужена генетическая память, а в роду у тебя, не иначе, были японцы».

Конечно, спору нет, бредовую идею изложил внутренний голос, но если так разобраться, то чем она, скажите, бредовее идей про провалы в прошлое или про бесконечно растянувшийся последний миг умирающего сознания?

Как бы там ни было, а пока все оставалось на своих местах: они со стариком-японцем стояли на краю уступа в двух шагах от бездны.

— Пойдем, Такамори, — сказал Артем. — Здесь холодно.

— Холодно, — согласился Такамори. — Зато красиво. Через созерцание этой красоты ты познаешь истинное могущество, Ямамото, и невольно осознаешь, насколько слаб ты сам. Твои потуги достичь могущества кажутся тебе смешными и жалкими, как если бы ты вдруг возжелал выпить море. Но потом ты понимаешь, что ты часть всего этого, законная часть, заметь. И ты понимаешь, что если ты будешь жить в согласии с миром, сольешься с этой силой, доверишься ей, то ощутишь, как она передается и тебе.

Во время произнесения Такамори последних слов где-то совсем рядом сорвался в пропасть камень. Будто Такамори специально подгадал. Или он владеет колдовством? «Во-во, — без малейшего веселья подумал Артем, — уже пошло. Скоро начисто забуду про физику с химией, буду по каждому поводу вопить „Чур меня, чур! Изыди, демон!", стану верить в чох и птичий грай».

— Ладно, Ямамото, пойдем, — наконец смилостивился Такамори. — Пора отправляться в путь. Сегодня к заходу солнца мы будем уже в Долине…

К заходу и были. Единственный нормальный вход действительно оказался надежно прикрыт кустарником. Даже зная о нем, Такамори не сразу его отыскал. Сквозь этот чертов кустарник еще и пришлось продираться, цепляясь одеждой за колючки и царапая кожу. А туннель, то бишь разлом в скале, ведущий из большого горного мира в малый мир долины, напомнил Артему классический питерский проходняк — такой же темный, сырой и опасный для ног. К ненормальным же путям проникновения в Долину Дымов можно было отнести отвесные склоны, с которых при должной сноровке и экипировке могли спуститься разве что отчаянные альпинисты, горные егеря из «эдельвейс» или герой Сильвестра Сталлоне из фильма «Скалолаз».

Долина Дымов Артему в общем и целом понравилась. Уютное место, можно жить. Долина небольшая, длиной около километра, в самом широком месте не превышает двухсот метров. Долина надежно укрыта от ветров и непогод. В обступающих долину скалах хватает пещер, пещерок и ниш, причем далеко не все из них сырые, большинство как раз сухие, пригодные для житья-бытья. Долина, как бомж грязью, заросла высоким, в человеческий рост кустарником. Впрочем, эта беда легко поправима, всего-то и надо, что денек помахать топориком, прорубить проходы, после чего ходи себе спокойно куда захочешь.

В долине имелся свой собственный, можно сказать, домашний водопад. Поток вырывался из узкой расселины в скале и с высоты двухэтажного дома низвергался в крохотное озерцо. В долине совершенно нет снега, и вообще здесь гораздо теплее, чем снаружи. Ничего странного — ущелье надежно укрыто от ветров. А кроме того, Артем заметил там и сям поднимающиеся вверх тонкие белесые струйки. Особенно хорошо это видно, если забраться повыше — такие дымки курятся по всей долине. Отсюда, конечно же, происходит и название — Долина Дымов. «Термальные источники, что же это еще может быть, — подумал Артем. — Значит, где-то они должны выходить на поверхность. Потом следует расспросить Такамо-ри, а если он не в курсе, то самому все самым тщательнейшим образом разведать. Не исключено, что в одной из здешних пещер удастся обнаружить горячую воду, а если повезет, то и целебный сероводородный источник. Во тогда жизнь пойдет малинова. С собственной-то баней да бальнеологической лечебницей в придачу. Впору будет открывать курорт для лечения подраненных самураев и стричь капусту с престарелых сегунов за омолодительные процедуры».

Долина Дымов невольно заставляла вспомнить старый советский фильм «Земля Санникова», уж очень много схожего было вокруг с местом обитания киношных дикарей. Разве что окрестные горы пока не дрожат и земля под ногами не трясется. Впрочем, и в кинишке землетрясение тоже, помнится, не с первых кадров началось. Так что все еще впереди, тем более если вспомнить, что Япония — страна землетрясений.

Короче говоря, Артем пришел к выводу, что Долина Дымов — прямо-таки шикарное место для проживания лесных бродяг, пятизвездочный отель для неприкаянных скитальцев и бомжей. И отсюда сразу возникает вопросец: а чего ж они, когда знали про такой расчудесный распадок, бродили по откровенно гиблым местам, почему только смертельная угроза вынудила их податься в Долину? Загадка… Ясное дело, Такамори бывал в Долине, иначе откуда ж он так хорошо знал дорогу. Однако все остальные, похоже, так же как и Артем, попали сюда впервые. Что Артем, что женщины и дети одинаково вертели головами в разные стороны, одинаково восхищались водопадом и изобилием птичьих гнезд, одинаково не знали, к какой пещере направиться. Правда, и Такамори вел себя не столь уверенно для человека, отлично знакомого с местностью. Он то и дело останавливался, вынуждая тормозить всех остальных, подолгу стоял в задумчивости и озирался, он не сразу привел к искомой пещере, сперва пару раз сворачивал не туда. В общем, он вел себя как человек, бывавший здесь когда-то, но очень и очень давно. Вход в пещеру находился на некоторой высоте, и к нему вели вырубленные в скале ступени. В пещере обнаружилось немало любопытного. Лежанки из бамбука, частично сгнившие, частично пригодные к дальнейшему употреблению, выбитые в стене полочки, на которых дожидалась новых хозяев деревянная и глиняная посуда, выложенные из камней рядом друг с другом три очага, над которыми можно было разглядеть змеистую трещину — не иначе, допотопная кухонная вытяжка. В одном из ответвлений пещеры, в тесном, узком пенальчике, Артем обнаружил мудреную конструкцию из бамбуковых палок, в которой ему сразу увиделось нечто смутно знакомое. Ну да, это напоминает сушилку для одежды! А в центре пещеры на полу валялись неприглядного вида лохмотья, в которых Артему при известном напряжении мысли и воображения удалось опознать бывшие соломенные циновки…

«Наверное, я должен сейчас с энтузиазмом броситься сооружать всякие полезные механизмы. Проложить систему из бамбуковых трубок, желобков и древесных плах. Вспомнить про всякие противовесы, шестеренки и архимедовы винты. Понаделать тут делов. Чтобы к горным вершинам взмывали примитивные лифты. Чтобы крутились тут какие-нибудь гончарные круги, приводимые в движение силой воды, весело поскрипывали ветряные молотилки. Короче, стать японским Леонардо да Винчи. И жизнь удастся…»

Как-то больше по инерции шутилось Артему, а на душе-то на самом деле было препаскуднейше. До этого черные мысли не допущали до ума тяготы дороги (когда тело борется с нагрузками, то как-то не до мыслей вообще и не до всяческих мерихлюндий в частности). А стоило оказаться в безопасном месте, в считанных шагах от отдыха, как горой навалилась все та же хмарь, что набухала внутри.

«И вот здесь я теперь буду жить? Это теперь мой дом? Кроме этого, у меня ничего не будет — и это навсегда? Все… приехали?»

Вдруг страшно захотелось водки. Той самой, которую в прежней жизни употреблял крайне редко и осторожно. Потому как профессия такая: накануне выпьешь на грамм больше — на сантиметр не долетишь до встречной трапеции. Но сейчас хотелось не меньше чем вусмерть надраться, залить пустоту на душе…

Лелеял он в себе, раздувал уголек надежды, что все еще, быть может, не так безнадежно, что наваждение вдруг возьмет да развеется, да, видимо, уголек тот окончательно угас… И слово «одиночество» зависло над головой дамокловым мечом.

«Черт побери! — Злость черной мутью поднялась со дна. — Есть же люди, которым все опостылело, жизнь не в жизнь, которые душу продадут, лишь бы уехать к черту на кулички и начать все заново. Почему не их?! За что меня?! Мне-то ничего другого не надо было! Меня-то устраивал мой цирковой мир! Я был счастлив и ничего другого не желал».

А сам Артем сейчас душу бы продал за бутылку водки. Чтоб в умат и забыться…

Под ногой хрустнуло, и это вывело Артема из задумчивости. Он опустил взгляд под ноги — глиняные черепки. Надо полагать, какой-нибудь мелкий зверек постарался, прыгал тут везде, проверял, можно ли чем-то поживиться, и сбросил с полки на пол какие-нибудь кувшины или миски.

— Смотрите! — это глазастый ребенок подобрал что-то с пола и выбежал на середину пещеры, где было посветлее.

— Гляди, Ямамото-сан! — Постреленок протянул подобранное оказавшемуся поблизости Артему. Пришлось смотреть.

Вырезанная из дерева, потемневшая от времени фигурка. Тщательно прорезана плутоватая щекастая физиономия с глазами-щелочками, торчащие из спутанной шевелюры рожки, худосочная козлиная бороденка, выпуклый волосатый живот и кривые ноги с толстыми ляжками. Манерой исполнения поделка напоминала знаменитые японские нэцкэ, только те, помнится, вырезались из кости, а не из дерева.

— Не ты обронил? — спросил Артем, отдавая фигурку подошедшему Такамори.

— Не я, — серьезно ответил Такамори, который, похоже, вообще не умел быть несерьезным и не умел понимать все иначе, чем буквально.

И тут вдруг с Такамори стали происходить поразительные вещи: глаза распахнулись во всю возможную ширь, руки, сжимающие фигурку, явственно задрожали, лицо закаменело. «Эге-ге, — подумал Артем, — а ты у нас, оказывается, не такой уж и бесстрастный старичок». А потом по лицу Такамори пробежала, быстро сменяя друг друга, целая палитра эмоций: безмерное удивление, неприкрытая радость и… испуг.

— Что-то случилось? — вежливо поинтересовался Артем.

Такамори быстро спрятал фигурку за пазуху:

— Ничего. Просто… Просто кто-то вырезал злого духа, имени которого я не хочу называть. Лучше, если его никто не будет видеть. Мало ли… Ты слышал такую пословицу: назови кого-нибудь вором — и он украдет? Дурное начало очень липкое, пристает легко, оттереться потом сложно.

— А-а, понятно, — протянул Артем, ничуть не доверив объяснениям Такамори. Старик явно темнил, сочинил что-то наспех, более-менее правдоподобное, чтобы отвязаться от расспросов. Да и пес с ним, впрочем. Только сейчас и размышлять, что над загадочным поведением Такамори.

— Мы все станем жить в одной пещере? — спросил Артем.

— Здесь хватит места для всех, — сказал Такамори, оглядываясь. — Зачем искать другие пещеры?

— У себя, на своем берегу, я привык проживать в отдельных пещерах, — сказал Артем. — А пещера, в которой жили все скопом, у нас носила название «коммуналка».

— Коммунарка, — повторил, попробовал на вкус незнакомое слово Такамори, не сумев справиться с незнакомым звуком «л». — Мне нравится. Очень певуче. Похоже на тихий шелест травы под порывами несильного ветра. А ты, Ямамото, раз так, найди себе отдельную пещеру, здесь хватает пещер.

— О'кей, как говорят на нашем берегу, что означает «полностью согласен».

Артем направился к выходу, бормоча под нос:

— В певучем слове «коммуналка», мой друг Такамори, слышится шипение примусов, визгливая ругань на кухнях, тяжелый стук кулака по двери уборной и требовательный бас «Другим тоже надо!». Счастливые вы люди, японские бродяги, живете на вольном воздухе, ваши мозги свободны от тяжких дум про какие-то там квадратные метры, вон у вас сколько этих метров, и ни за один платить не надо. И я теперь с вами будут хлебать это счастье полной ложкой…

Артем присел на вырезанные в скале ступени… Вот что удивительно — Такамори с его идиотской фигуркой и бурной на нее реакцией повернул его мысли от меланхолии к простым, без трагической примеси размышлениям. Видимо, сознание стремилось уйти из опасной зоны и нашло для того зацепку.

«Итак, что же получается? — задумался Артем, глядя на погрузившуюся в вечер Долину Дымов. — С тех пор как люди наведывались сюда последний раз, прошло лет пять, вряд ли больше — иначе сгнило бы все подчистую. Но в свое время это место основательно обжили. Наш Такамори здесь бывал, но в составе другой компании. Долина просто создана для проживания в ней лесных бродяг, но почему-то наши горные скитальцы здесь не живут. Теперь складываем все слагаемые и получаем в сумме… в сумме получаем… Санаторий!»

У этих господ, именующих себя разными наименованиями, одно другого звучнее, есть местечко, куда они приползают залечивать раны, восстанавливать силы, отдыхать от самурайского преследования и успокаивать нервы. Как говорится, тут у них любовь с интересом, тут у них л-лежбище. Долина Дымов — это самый запасной из вариантов яма-буси, когда совсем уж припечет. Как сейчас припекло: мужчин почти не осталось, тем более что на Артема, как на чужака, Такамори рассчитывать не может — залетный морячок Ямамото в любой момент может сделать яма-бусям ручкой и слинять в одному ему ведомом направлении.

Тогда делаем еще один шаг по пути, выстланному логикой, и получаем совсем удивительный вывод: Долина Дымов должна являться, не может не являться Величайшей Тайной этих яма-буси. Почему же тогда его, чужака, гайдзина, допустили к Величайшей Тайне, коей владеют лишь избранные, лишь вставшие на путь… как там его… обретения могущества, прошедшие по этому пути какое-то расстояние, доказавшие свою верность, ну и так далее? Неужели только из-за того, что он храбро вмешался в кровавую битву и спас ребятенка? Что-то здесь не так. Спросить, что ли, у Такамори напрямую? А почему бы не спросить, что мешает!

Артем взял и спросил. Вернулся в пещеру, взял старика-предводителя под локоток: «Можно тебя на минуту, Такамори-сан», вывел из пещеры и, глядя в глаза, влепил вопрос в лоб, как пулю:

— Скажи мне, чем я заслужил такое доверие? Почему ты привел меня сюда, в место, куда и не всем яма-буси, полагаю, разрешен доступ? А ты привел сюда малознакомого гайдзина.

На худом морщинистом лице старика проскользнула тень какой-то эмоции, но поди догадайся, какой, поди проникни сквозь узкие глазные щели.

— Ты такой же отверженный, как и мы, — сказал Такамори. — Тебе отныне нет места среди людей равнины. Тебя запомнил сбежавший самурай, можешь не сомневаться — он запомнил тебя и подробно опишет твою внешность остальным. Ее даже нет нужды старательно описывать. И без его рассказа люди равнины, увидев перед собой гайдзина, или убьют, или заточат в бамбуковую клетку, как дикого зверя. У тебя нет другого выбора, Ямамото, кроме как быть с нами и помогать нам.

Вроде бы прозвучало вполне убедительно. Но почему-то Артем не поверил речам Такамори безоговорочно и до конца. Его не покидало убеждение, что старик чего-то недоговаривает. Ну не могло, к примеру, тому же Такамори не приходить в голову такое простое соображение, что голова малознакомого гайдзина — потемки, стало быть, невозможно предсказать, что выкинет в следующую минуту гайдзин. А вдруг ему придет в голову отправиться на поклон к сегунам и самураям, дескать, я вам расскажу, где прячутся «спящие в горах», а вы уж меня за это щедро наградите. А ведь на плечах Такамори забота о женщинах и детях. Выходит, он не только великую тайну чудо-долины, но и судьбу женщин и детей вверил в ненадежные гайдзинские руки. Что это? Врожденное благородство? Точный расчет? Ну скажите на милость, что мешало Такамори столкнуть непредсказуемого чужака с того уступа, откуда они любовались горным пейзажем, а потом рассказать своим, дескать, оступился косолапый гайдзин, вот ведь увалень какой, но зато теперь нам, бабоньки и девоньки, некого опасаться.

— А по-твоему, я не могу быть заслан самураями? — задал Артем вопрос, который с его стороны задавать было, возможно, и неразумно. — Разве не могло такого быть, что хитрые самураи разыграли нападение, пожертвовали четырьмя не самыми полезными своими товарищами ради того, чтобы внедрить меня в ряды яма-буси? И передо мной поставили задачу — я должен выведать, где находится знаменитая Долина Дымов?

— Это как-то не приходило мне в голову, — сказал Такамори, его лоб прорезала глубокая вертикальная складка, старик погрузился в раздумье.

Да, наверное, не следовало Артему клеветать на самого себя, самому порочить свое доброе имя. Но сделанного не воротишь, задний ход этому вездеходу не дашь, этого воробья в клетку не загонишь…

— Но разве засланный человек стал бы сейчас говорить так, как говоришь ты, Ямамото?

— Стал бы, — заверил старика Артем. — Чтобы еще больше втереться в доверие.

— Нет, — облегченно выдохнул Такамори. — Это невозможно.

— Почему?

— Потому что самураи убеждены, что любая ложь и любые уловки ценятся наравне с трусостью. Самураи никогда не прибегнут к тому, о чем ты говоришь. Тогда они запятнают себя бесчестьем. А бесчестье, по их убеждениям, подобно рубцу на дереве, который от времени не уничтожается, а увеличивается в объеме.

— Вот оно как, — проговорил Артем.

— Пора устраиваться на ночлег, Ямамото.

Такамори повернулся, собираясь вернуться в пещеру.

— А мне вот чтой-то не спится, пойду проветрюсь, сон нагуляю, — сказал Артем.

Ему действительно не спалось, несмотря на усталость от долгого перехода, но еще больше ему хотелось побыть в одиночестве и разобраться с путаницей в мыслях. А путаница была полнейшая…

— И еще очень хочется завыть на луну, — пробормотал воздушный гимнаст.


Глава четвертая МЕНЯ ЗОВУТ ЯМАМОТО | По лезвию катаны | Глава шестая НОЧЬ И ЕЩЕ РАЗ НОЧЬ