home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава седьмая

ЯПОНСКИЙ ПЛЕННИК

Хотя они могут ранить твое чувство, но ты должен простить им, этим трем — ветерку, что развеял твои иветы, облаку, что заслонило от тебя месяи, человеку, который пробует завести с тобой ссору!

Прими Широкава

Артем лежал и смотрел. И то, что он видел, можно было уложить в два слова — махровое средневековье.

С его наблюдательного пункта, благо он располагался на горе, открывался преотличнейший вид не только на город Ицудо, но и на замок, находящийся примерно в паре километров от города.

Собственно, сие поселение городом можно было назвать лишь с ба-альшой натяжкой. Не было самого главного, что отличает селение, пускай и занимающее обширную площадь, от города, а именно — ярко выраженного городского центра, где должны находиться самые богатые и высокие дома, главная улица, административные здания, рынки… Впрочем, рынков как устойчивого места обмена одних товаров на другие в Ицудо — по утверждениям Омицу — нет. Что-то подобное — она слышала — есть лишь в Киото и в Камакура. Туда привозят свои товары китайские купцы и в местах, где они выставляют на обмен привезенное, и образовались — «как ты их называешь, Ямамото» — рынки.

В городе Ицудо ни рынков, ни ярко выраженного городского центра не наблюдалось. Дома зажиточных горожан, которые можно было отличить по крытым черепицей крышам и по внушительным размерам, стояли вперемешку с домами горожан победнее: крытые соломой крыши, перед домом нет даже декоративных ворот, совсем небольшой двор. Более того — откровенно бедняцкие лачуги не были вытеснены на окраину, а спокойно соседствовали как с домами первого, так и второго разрядов. Рисовые поля и огороды тоже были повсюду: и слева, и справа, и даже в условном центре города.

К городу от замка вела дорога, и на ней, несмотря на раннее утро, было вполне оживленно: вот прошел человек в островерхой соломенной шляпе, несущий за плечами плетеный короб, вот две женщины в кимоно и под зонтами просеменили по дороге и направились к какому-то дому с двускатной, доходящей почти до самой земли крышей. (Впрочем, крыши у всех домов, какие видел сейчас Артем, были двускатные, разве что разной длины. Большинство домов приподняты на сваях: одни выше, другие ниже. Но есть и такие, что стоят прямо на земле.)

Ага, вот не по главной, правда, дороге, идущей через весь город, а по переулку прошествовал откровенный самурай: два меча за поясом, правая рука на рукояти катаны, выбритый полукругом лоб, волосы собраны на затылке в пучок. Самураю, похоже, некуда было спешить. Он остановился и долго во что-то всматривался.

Артем разглядел на западной окраине города многоступенчатую пагоду буддийского храма. А совсем близко от него наблюдалось строение попроще — наверняка синтоистский храм…

На что угодно можно забиться, что из деревни Ицудо начал превращаться в город, когда построили замок. Люди стали селиться вокруг замка, разумно полагая, что в случае чего укроются за его стенами. Обычная история. А замок — Артем не уточнял, но был в этом почти уверен — наверняка отстроили во времена той знаменитой затяжной войны, о которой рассказывал Такамори, войны местных Алой и Белой Розы… чего-то Артем запамятовал, как там прозывались эти самурайские роды. Короче, еще одна обычная история — схлестнулись могущественные кланы. Как Монтекки и Капулетти, как чеченские тейпы…

Замок даймё Нобунага отлично просматривался с занятой Артемом позиции. Замок был что надо. Киношники, профилирующиеся на исторических фильмах, с ума бы посходили от восторга, дай им кто поснимать такое сооружение.

Замок окружает ров с водой. Мост через ров каменный, узкий, неподъемный. Ворота замка деревянные, обитые широкими металлическими полосами. Стены высокие, оканчиваются зубцами. По стене бродят караульные.

Вон к замку проскакал отряд, не иначе, самурайский. Человек двенадцать, все в чешуйчатых доспехах. На скачущем впереди всаднике рогатый шлем. К седлу последнего всадника приделан шест с флагом, флаг узкий. На расстоянии не определишь, какого цвета сей штандарт и что на нем изображено. А что-то изображено, определенно…

Пялиться и дальше на картинки из учебника истории надоело. Да и не трепетную дрожь они вызывали у Артема, а отвращение и тоску. Это, насмотревшись по телеку всяких «Иван Васильевичей», хорошо пофантазировать на диване — а вот как бы и мне туда попасть, вот бы я развернулся. На самом же деле веселого мало. У Артема так и вообще веселье отсутствовало напрочь. Не было на сегодняшний день у Артема желания сильнее, чем желание вернуться назад, в свой век.

Ну, а пока следовало вернуться в лес. К тому же долго валяться на холодной земле не шибко полезно — так учит медицина. А с земли не поднимешься — склон, на котором находился сейчас Артем, безлесый, да и кустики, на нем произрастающие, не могут похвастаться высотой и густотой.

Артем пополз в направлении леса. Совсем нежелательно, чтобы его заметил кто-то посторонний. Даже если этим посторонним окажется не самурай, а, допустим, простой земледелец. Он может помчаться к самураям, и тогда начнется облава, уйти от которой шансов не особо много. Потому что в облаве непременно примут участие верховые, а лес здесь редкий, на лошадях скакать легко — за короткое время прочешут большую территорию. Словом, могут возникнуть проблемы. А они нам нужны?

Они с Омицу пришли к городу ночью, вернее будет сказать, под утро. Артем остался в лесу, девушка ушла в гости к доверенному человеку… но совсем скоро вернулась и сказала, что придется задержаться до утра, может быть, даже до полудня, потому что ее попросили помочь больному. Больной — дело святое, и Артем сказал, что будет ждать ее возвращения сколько надо.

На крайний случай, доводить до которого не хотелось, у Артема был посох. Вручила ему посох Омицу. Толстая бамбуковая палка с утолщением в виде шара на одном конце, с какими, по увереньям японской девушки, ходили по здешним дорогам многие. Но конкретно эта штучка была с секретом. Внутри помещалась цепь с грузом, похожим на гирьку от ходиков. Из обыкновенной палки за считанные секунды получалось довольно эффективное оружие. А еще утолщение в виде шара можно было заменить на железный наконечник — коли по ситуации тебе требовалось подобие копья.

— Если мимо тебя проедет самурай, — сказала Омицу, — и увидит этот посох, может быть, он и не сделает тебе ничего плохого. Но если увидит у тебя какое-нибудь оружие, он убьет тебя. Оружие может носить только самурай…

Бесстрашие женщин клана Такамори не могло не удивлять Артема. Допустим, если бы сегодня Артем не вызвался сопровождать Омицу, она пошла бы одна. Как ходила до этого. Женщины не боялись заблудиться, Такамори не боялся, что они могут заблудиться, никто из них не боялся нападения злых зверей и людей, хотя из оружия у слабого японского пола были лишь ножи да посохи. Да-а, вот что значит всю жизнь провести в лесу, когда деревья — дом родной, а зверюги — братья тебе и сестры, и не на кого полагаться, кроме как на самого себя…

Выяснение отношений с Такамори не продолжилось ни ночью, ни утром.

Артем отлежался на холодном полу ниши, дождался, когда тело оживет, добрел до общей пещеры, увидел свободный соломенный коврик, наверное, для него и оставленный, упал на него и проспал до утра. Утром Такамори раскланялся с Артемом, как с добрым знакомым. Будто вчера они бутылочку сакэ на пару распили, а не били друг друга смертным боем. Воздушный гимнаст не пытался найти разгадку поведения старика, все равно не удастся. К тому же поутру Артем чувствовал себя так хреново, что уж всяко было не до головоломок.

Хорошо, что он заставил себя через «не могу» сделать зарядку и выкупаться в холодном озере — это отчасти вернуло его в нормальное состояние. Отчасти, но не вполне. Болели ушибленные места. Тупой болью ныл затылок. Набухали синяки. А еще мучили рвотные позывы. Когда они с Омицу шли к городу, он несколько раз отходил в сторону, и спазмы заставляли его перегибаться пополам. Правда, только спазмы, собственно рвоты не было.

«Уйду на фиг от этих баптистов-адвентистов, на хрен мне этот дурдом», — думал Артем после каждого из этих приступов. «А куда? — задавал он себе резонный вопрос, когда приступ проходил. — Эти хоть и с придурью, но в живых оставили. Другие же просто порешат, не заморачиваясь с расспросами…»

Прогулка до города, ожидание Омицу и теперешняя прогулка к реке немного поправили самочувствие гимнаста. Прекратились спазмы, отпустило голову. Вслушиваясь в себя, он приходил к диагнозу, что вроде бы никаких серьезных внутренних повреждений не получил. Или не получил таких, что скажутся в ближайшее время. Скажутся потом, ближе к старости. Например, раньше времени наступит болезнь Паркинсона. Впрочем, при том образе жизни, что он сейчас ведет, шансов дожить до старости у него немного…

Артем вышел к реке. Здесь они договорились встретиться с Омицу, здесь он ее и будет ждать. Он сел на валун, подложив под себя толстую ветку. В руках он просто так, чтобы руки занять, вертел небольшой нож-ядзири, выданный ему Омицу вместе с посохом.

Итак, средневековая Япония. Теперь уже последние крохи сомнения улетучились. Закинуло за тридевять веков, мать вашу так… Насколько Артем помнил, в этой чертовой Японии Средневековье длилось аж до самого конца девятнадцатого века, начиная с века фиг знает какого, но жутко мохнатого, глубоко ушедшего в преданья старины. И нет никакой возможности определить, какое нынче на дворе столетие. Из Такамори, сдается, мало что еще можно выжать полезного, ну разве что вспомнит какую-нибудь легенду из жизни легендарного умника Энно Одзуну… или как его там, беса…

Ну, и как жить дальше?! Как искать дорогу домой? Где искать, он вроде бы решил — в Китае, на месте будущего города Шанхай… А впрочем, и сейчас, может быть, стоит уже Шанхай, почему бы, собственно, ему не стоять. Как туда попадать будем — вот в чем вопрос. И когда отправляться?

Нет, можно, конечно, сидеть в горах до старости, до посинения, до морковкиного заговения, до свиста рака на горе Фудзияма! Через неделю от тоски начнет сводить скулы, через две — накатит чернейшая меланхолия, через месяц — волком взвоешь от беспросветной безнадеги. А через год, конечно, привыкнешь и успокоишься, но зато навсегда и беспросветно одичаешь.

Можно, конечно, жаловаться на судьбу, закинувшую в леса далекого прошлого, а не в будущее, битком набитое космолетами и генетическими чудесами. Но, думается, сколько ни жалуйся, а судьба тебя не перекинет по-новому, дескать, извините, ошиблась. Потому не жаловаться надо, а действовать…

— Тихо, — раздался сзади голос, чьи-то пальцы вцепились в волосы, с силой дернули голову назад, а шеи коснулась холодная сталь. — Тихо, гайдзнн… Разожми пальцы рук.

Артем выполнил приказ незнакомца. Как тут не выполнишь! Ядзири звякнул, упав на камни. Опустив взгляд, Артем увидел, что к его горлу приставлен клинок катаны. Хотя горла лезвие не касалось, оставался какой-то миллиметр зазора. Видимо, настолько остра сабелька, что одно прикосновение режет кожу.

А дальше… Дальше Артем потерял сознание. Его глаза закатились, тело превратилось в вату, плечи обвисли, голова свесилась набок, рот раскрылся, и по губе побежала омерзительная струйка слюны.

Подкравшийся со спины враг такого поворота явно не ожидал. Он, видимо, привык к другому поведению врагов: или к злостному неповиновению, которое пресекается движением клинка, или к трусливой дрожи и к бормотанию «только не убивайте меня, только не убивайте». А тут попался откровенно припадочный малый.

— Эй, красноволосый, вставай! — требовательно прошептал неизвестный. — Вставай живо!

Острая сталь отодвинулась от горла. Артема встряхнули за плечи. Взяв за плечи обеими руками.

Как говорится, что и требовалось доказать. Вражина схавал пирожок с подловатой начинкой, купился на простенький трюк из детско-хулиганско-го набора: прикинуться струхнувшим, чтобы противник расслабился и потерял бдительность.

Артем ожил. Что стоит акробату мгновенно распрямиться, одновременно разворачиваясь и от души всаживая локоть в подбородок врага? Да ничего не стоит! Легкая разминка перед выступлением.

Но Артем не ограничился локтем. «Поплывшему», по-боксерски говоря, противнику гимнаст от всего сердца добавил ладонями по ушам. Чтобы в голове зазвучал столь знакомый боксерам «колокольный звон». А закончил нокаутирующую комбинацию кулаком по темечку…

— А-а! — раздалось за спиной.

Артем оглянулся — от леса к нему мчался второй самурай с обнаженной катаной в руке. Решение следовало принимать мгновенно. Принимать бой или убегать? А на хрена нужен бой с человеком, который обучается владению мечом с самого детства! Во имя чего играть со смертью?

Он выбрал спасение бегством. Но и безоружным оставаться было неразумно. Посох валялся слишком далеко, и Артем подхватил с камней самурайский меч. Краем глаза отметил, что первый самураич зашевелился. По уму, следовало бы довесить ему еще, да некогда.

Артем побежал вдоль реки. Он не сомневался, что удерет, но предельную скорость врубать пока не собирался. Следовало сперва увести преследователей подальше от реки, закружить их в чаще, нарисовать ложный след, а потом скрытно вернуться к реке и дождаться Омицу…

Что-то ударило по ногам, подшибло под колени, Артем потерял равновесие, упал, больно приложившись коленом о круглый валун. Падая, откинул меч в сторону, чтоб самому не напороться на лезвие. Конечно, тут же вскочил. Ой-е, мать твою, как болит колено…

Поздно! Налетал второй самурай, он был уже совсем близко. На одной ноге от него не убежать. «Посох» — взгляд Артема натолкнулся на валяющуюся под ногами бамбуковую палку. Значит, первый самурай не просто очухался, но еще и умудрился метко швырнуть посох, как городошную биту.

И снова Артем не стал хватать посох — все равно не успевал привести его в боевое состояние, вытряхнув цепь с грузилом. Он подхватил отброшенную катану и развернулся лицом к набегающему противнику.

— Йэ-на! — закричал самурай, замахнувшись и ударив.

Артем как сумел сблокировал рубящий удар, подставив клинок под клинок. Сумел, признаться, неважнецки — вражий меч хотя и не перерубил ему шею, но, скользнув по стальной полосе катаны, рассек плечо. Следующим ударом самурай без видимой сложности вышиб из рук Артема оружие и приставил острие меча к его горлу.

Холодная сталь едва-едва, самым кончиком касалась кожи: на миллиметр вперед, и острие вспорет кожу, на миллиметр назад, и разорвется контакт металла и тела. Дистанцию своего меча этот гад чувствовал прекрасно.

Постепенно приходила боль в рассеченное плечо. Как при порезе бритвой — первые мгновения ничего не чувствуешь, потом начинают нарастать жжение и пульсирующая резь. Еще Артем чувствовал, как вокруг раны трико быстро намокает от крови. И продолжало ныть ушибленное колено. Однако какие это, в сущности, пустяки, когда вот-вот снесут голову с плеч.

Артем понимал: чуть дернись — и хана. От стремительного клинка не уйти, а щадить безродного гайдзина никто в этом лесу не станет. И что тут можно сделать? Да ничего… Оставалось лишь смотреть в узкие глаза напротив и лихорадочно искать какой-то выход.

Судя по морщинам вокруг этих самых глаз, стоящий напротив японец был уже немолод. Его физиономию украшала… или, вернее сказать, портила неряшливая куцая бороденка и клочковатые бакенбарды. Мышиного цвета волосы были на редкость грязны. Лоб прикрывал потертый кожаный налобник. Одет самурай был в кимоно и накидку («хаори» — всплыла подсказка, в которой Артем меньше всего нуждался именно сейчас) и широкие, похожие на юбку шаровары («хака-ма», — вот ведь, блин, посыпались знания). Одежда на нем была изношенная и грязная, местами рваная.

— Подожди, Асикага! Не тройгай! Я убью его сам! — Артем расслышал за спиной торопливое шлепанье сандалий по камням.

— Мерзкий гайдзин! — Крепко обиженный Артемом самурай, подбежав, первым делом поднял с камней катану. — Сын шлюхи и брат змеи, акулье дерьмо, слизь и плесень! Чтоб на твою голову пролился дождь из обезьяньих потрохов! Чтоб под твоей ногой вырастали ямы, чтоб твой путь всегда заканчивался болотом! — Он вдруг прекратил размахивать мечом, остановился, перевел взгляд с гайдзина на своего товарища, и в его глазах зажегся неподдельный ужас. — Скажи, Асикага, он… этот гайдзин… он не осквернил мой меч прикосновением?

Он был значительно моложе своего товарища. Вместо усов — хилая грядка едва пробившейся щетины, черные и тоже грязные волосы закручены в косу, которая сложным образом уложена на затылке и заткнута деревянной заколкой. Латаное-перелатаное кимоно и набедренная повязка. Грудь прикрывают укрепленные на шнурах нагрудные пластины — две лакированные деревянные дощечки (правда, от лакировки уже мало что осталось). На ногах, как и у первого, — сандалии-гэта. «И как ему не холодно с голыми ногами?» —невольно удивился Артем.

— Не бойся, Ицумицу, — тот, что постарше, усмехнулся, — он не осквернил твой меч. Он не успел пустить им кровь.

Хозяин имени Ицумицу сразу успокоился.

— Его гайдзинская кровь смоет с меча всю грязь, — уверенно сказал он, подходя и становясь рядом со старшим товарищем. — Я уже могу его убить, Асикага?

Артем подобрался. Отскочить назад, повернуться и бежать. Укол в спину, думается, он получит, но стоит надеяться, что ранение не станет смертельным. Потом забежать в реку и отдаться ее течению. Глубиной речушка в среднем по локоть — коли повезет, быстроводный горный поток (в таких Артем любил купаться в Абхазии) пронесет его над камнями на десяток-другой метров ниже. Выскочить на другой берег и в лес. Если самурайская парочка не сразу сообразит, что надо бежать по берегу, а полезет за ним в воду, то есть шанс оторваться от них. Никаких других идей в голову не приходило.

— Эй, ты, — произнес старший самурайской пары, продолжая держать меч у горла Артема, — ты хоть немного понимаешь человеческую речь?

— Мы говорим с тобой на одном языке, — сказал Артем. — И еще неизвестно, кто из нас говорит лучше.

— Он дерзит, Асикага! — воскликнул молодой. — Лягушачье отродье!

— Подожди, — старший придержал левой рукой дернувшегося было молодого Ицумицу. — Я скажу, когда будет можно. А ты, гайдзин, отвечай, кто такой и где твои вещи?

— Вещи? — переспросил Артем.

— Не прикидывайся глухим, варвар! — Молодой Ицумицу вскинул катану и приставил меч к щеке Артема. Получилось у него менее удачно, чем у старшего товарища, — он рассадил кожу, и струйка крови побежала по щеке воздушного гимнаста.

— Убери меч, — повысил голос Асикага. Ему пришлось повторить, и лишь после этого Ицумицу выполнил приказание. — Последний раз спрашиваю, гайдзин, кто ты и где твои вещи?

— Я с корабля, — сказал Артем. — Никаких вещей у меня нет.

И тут Артему бросилось в глаза, насколько же непредставительный, если не сказать задрипанный вид у самураев. Такое впечатление, что они в последний раз мылись не меньше месяца назад, а одежду не меняли годами. По сравнению с самураями, с которыми ему пришлось иметь дело в первый день своих японских гастролей, эти смотрелись сущими бомжами. Да и по сравнению с горными отшельниками тоже. Шастают по лесам… Сразу интересуются вещами…

«Разбойники! — вдруг осенило Артема. — Никакие это не самураи, а самые натуральные разбойники». Только, пожалуй, этот вариант ничем не лучше чисто самурайского варианта. А то и хуже.

— А что ты тут делаешь, гайдзин? — спросил Асикага.

— Иду к людям.

— Значит, ты ничего не прихватил с корабля?

— Нет.

— Он нам не нужен. Он твой, Ицумицу, — сказал старший, убирая меч.

Ну, пан или пропал! Вывози нелегкая… И тут Артема озарило.

— Стойте! — закричал он. — Стойте! Я знаю, где лежит разбитый корабль с товарами! — И заговорил торопливо, захлебываясь словами, торопясь донести мысль до разбойничьих умов: — Я приплыл… корабль разбился… только я один уцелел. Корабль лежит на скалах… все товары уцелели… Много, очень много товаров! Я вам покажу, и тогда вы меня отпустите.

Старший Асикага взмахнул мечом и ударил по клинку Ицумицу, не дав молодому его поднять.

— Замри, Ицумицу! Убери меч в ножны. В ножны, я говорю!

— Он врет, как и все гайдзины! — срываясь на визг, завопил молодой.

Асикага, не глядя, выбросил левую руку вбок, схватил своего молодого товарища за кимоно, притянул к себе и зло прошипел:

— Я сказал — убери меч в ножны и заткнись.

Ицумицу что-то пробурчал себе под нос, но задвинул катану в ножны.

— А откуда я, по-твоему, здесь взялся?! — Почувствовав под ногами твердую почву, Артем заговорил увереннее. «Правильно, Топильский, правильно, — подхлестывал он себя в мыслях. — Это хороший шанс. Разбойники, прозябающие в нищете, должны заинтересоваться таким кушем, как битком набитый товарами корабль. Для них это — целое сокровище, пиратский клад. А до моря далеко, я десять раз смогу сбежать».

— Хоть немного оба подумайте головой! — продолжал Артем, ощутив подъем. — Если бы я не приплыл по морю, то откуда я здесь? С неба свалился? И прямо в лес?

— Это правильно, — кивнул Асикага, — он мог приплыть только по морю.

— Вот именно. На каком корабле я мог сюда плыть? Только на торговом! Я шел по лесам, в деревни не заходил, что там делать, в деревнях? Мне нужны были люди, у которых есть власть. Наконец сегодня я вышел к городу, увидел замок, понял — это то, что мне нужно. Я собирался отдохнуть у реки, потом пойти в город, найти людей из власти и сказать им: вы помогаете мне отправиться обратно на родину, а я вам показываю место, где лежит корабль. Вот моя история.

— Как получилось, что в живых остался только ты один? — спросил Асикага.

— Во время шторма, который выбросил наш корабль на скалы, почти все погибли. Нас выжило трое. Один умер от ран по дороге, второй сорвался в пропасть.

— Говори, где корабль! — потребовал Асикага.

— У моря, — сказал Артем. — Три дня пути на закат. Что ты еще хочешь услышать? Как называется скала? Как называется бухта, что находится рядом с той скалой? Откуда я знаю! Я ничего не знаю о вашей стране. Я могу лишь пройти назад по своим следам…

— Зачем он нам нужен, Асикага? — снова встрял молодой разбойник. — Мы выйдем к морю, пройдем берегом и найдем корабль без него.

— Ты глуп, Ицумицу, — покачал головой Асикага. — Чтобы обыскать весь берег, нам потребуется не один день. К тому же, пока мы ищем наугад, кто-то другой разыщет корабль раньше нас. А потом, — голос старшего вдруг сделался вкрадчивым, — ты сам хочешь решить, как искать корабль — с помощью гайдзина или без его помощи? Или ты все же хочешь спросить, что нам делать, у господина Масанобу?

Услышав это имя, Ицумицу как-то сразу поник.

Между прочим, разговаривая с Ицумицу, Асикага ни разу не оторвал взгляд от пленника. Ни на мгновение не отвел. «И это плохой знак, — отметил Артем. — Ослаблять внимание этот бывалый хрен, похоже, не собирается».

— Я решил, — сказал Асикага, — мы ведем его к господину Масанобу. Если господин Масанобу прикажет убить гайдзина, я попрошу, чтобы он разрешил это сделать тебе, Ицумицу. А теперь свяжи ему руки.

Ицумицу зашел Артему за спину. Крикнул:

— Руки назад!

И при этом дернул Артема за плечи. Он нажал на рану — конечно, сука, специально! — и Артем невольно вскрикнул от боли. В глазах помутилось, и словно горячий обруч стянул голову, Топильский даже покачнулся. А тем временем молодой разбойник обмотал ему запястья веревкой. Кроме этого, в рот Артему вставили бамбуковую палку с тесемками, тесемки связали на затылке — получился кляп. «Боятся, что могу позвать на помощь, если вдруг увижу людей. С-суки! Ну ладно… Руки связаны, во рту кляп, а ноги-то свободны. Погодите, дойдем до подходящего места — только вы меня и видели».

Но надеждам на легкий побег суждено было продержаться не долее нескольких секунд, до тех пор, пока Артем не узнал, что ему не просто связали руки — длинный конец веревки Асикага обмотал вокруг своей левой руки. Как собачку на поводке собираются вести. Этот бывалый хрен что-то уж чересчур предусмотрителен. Всякое на своем веку повидал? Ну, не мысли же он умеет читать! «Спокойно, спокойно, — воздушный гимнаст попытался подпереть пошатнувшееся настроение, — не все так безнадежно. Можно как-то вырвать веревку. Если молодой куда-нибудь отойдет, можно этой же веревкой обмотать горло старшему и заду, шить. Будут, будут возможности, не может их не быть».

— Пошли! — скомандовал Асикага. Пошли. Вернее, побежали. Неторопливой трусцой. Первым бежал молодой, за ним Артем, замыкал цепочку Асикага.

Омицу. Нет, не только сейчас вспомнил о ней Артем. Он о ней и не забывал. Не исключено, что она уже где-то здесь. Услышав голоса, притаилась за деревьями и наблюдает. Что она будет делать? Пойдет следом? Даже если она еще не пришла, а придет позже, то увидит посох, капли крови на камнях. По следам она должна определить, что произошло. Ведь она лесной человек, значит, должна хорошо разбирать следы. Должна понять, сколько человек здесь было, определить, что Ямамото захватили в плен.

Артем не обольщался насчет того, что его успели полюбить или хотя бы привыкнуть настолько, чтобы уж жизни без него не представлять. Сработать могло другое — Омицу может испугаться, что Артем выдаст тайну их Долины, приведет к их укрытию чужих людей. Да, это сильный довод, чтобы она пошла следом. В скорости и выносливости она нисколько не уступает этим робин гудам, а бесшумному шагу могла бы их еще и поучить. На привале — ведь должны они делать привалы — она сможет незаметно и бесшумно подкрасться к дереву, к которому прислонят Артема. Он очень наглядно представлял эту картину: ножом-ядзири она разрезает веревки на его руках, режет тесемки кляпа, вкладывает ему в ладонь нож или посох… Посох она, разумеется, подберет. А дальше они могут просто спастись бегством или принять бой и бой этот выиграть…

Будь женщина по имени Омицу его любимой женщиной, он бы желал, чтобы она держалась подальше от опасных людей… Или лучше сказать так: раз он надеется на ее появление, значит, и она ему не стала за их короткое знакомство дорогой и близкой. Вот на какой мысли поймал себя Артем.

Итак, они идут к какому-то Масанобу. Как пить дать — идут в разбойничье логово. Как далеко до него, неизвестно. Если рассчитывать на появление Омицу, надо задержать их движение насколько возможно.

Артем резко остановился и обернулся. Бегущий следом Асикага не налетел на пленника — не исключено, был готов и к такому обороту. Артем же сел на землю, замычал, давая понять, что хочет что-то сказать.

— Эй! Ицумицу! — Старшему пришлось окликнуть младшего, который убежал вперед, не видя, что делается позади.

— Встать! — приказал Асикага.

Артем помотал головой.

— Мразь! — подбежавший Ицумицу ударил Артема ногой в бок. Артем завалился на землю. Смачно хлюпнула под ним влажная весенняя земля.

— Освободи ему рот, Ицумицу, — распорядился Асикага.

— Я же ранен! — едва развязали тесемки, сказал Артем. — Меня надо перевязать. Не добегу.

— Добежишь, — заверил, склоняясь над ним, Асикага. — Я тебя ранил, я знаю, что за рана. Добежишь.

— Нет. — Артем приготовился к новым побоящ и набрался решимости продержаться как можно дольше и добиться своего.

— Ты никто, — прошипел Асикага, ухватив Артема двумя пальцами за кадык. Силища в его коротких пальцах была чудовищная. Никаких сомнений — сдавит пальцами кадык и раздавит его в труху.

— Ты никто, гайдзин. Ты труха, ты хуже лошадиного навоза.

До сего момента Асикага казался Артему не то чтобы эдаким добрым-добрым дедушкой Габадеем, а… уравновешенным, что ли. Но, увидев перед собой сузившиеся, налитые яростью глаза, Артем понял, что жестоко заблуждался.

— Дай я его убью! — где-то над головой предложил повеселевший Ицумицу.

— Молчать! — рявкнул Асикага. — А ты, гайдзин, знай: еще раз взбрыкнешь — убью. И забуду навсегда про твой корабль. Его не было до этого дня, пусть его не будет и дальше. Это мое последнее слово тебе. Вставай и иди.

Артем видел перед собой глаза Асикага и чувствовал, что его слова — не пустая угроза. Если сейчас не подчиниться, если что-то еще сказать — через мгновение воздушного гимнаста Топильского не станет. Пришлось подчиняться.

Кляп был возвращен на место, и они снова в прежнем порядке побежали вперед.

А потом как-то очень быстро стемнело и хлынул дождь. Не ливень, но довольно приличный дождина. И уж точно неприятный. Да и что может быть приятного в дожде ранней холодной весной, да еще когда ты застигнут им в лесу и не можешь от него укрыться. Небесная вода превращала землю в вязкую хлябь, растворяла задержавшийся в низинах и под корнями снег, мутными струями застилала видимость. Одежда стремительно намокала и затрудняла движения.

Дождь заставил людей перейти с бега на шаг. «Хоть что-то, — подумал Артем, — хоть что-то». Он чувствовал, что слабеет и долгий бег ему не выдержать. А свались он… В общем, по-всякому может быть, но, скорее всего, возиться с ним, поднимать и уговаривать не станут. И что уж точнее точного — на себе не потащут.

Дождь не заставил разбойников остановиться на привал, допустим, забраться под дерево и переждать. Значит ли это, что до логова не так уж недалеко? Черт его знает… Артем начинал приходить в состояние, когда уже все равно…

Когда на небе еще торчало солнце, Артем примерно представлял себе, в какую сторону они идут — в сторону гор, но не в сторону Долины, от Долины они забирали влево. Теперь он потерял всякое ощущение пространства и времени. Пространство сузилось до видимого куска пути между ним самим и идущим впереди разбойником, а время превратилось в иллюзорные песочные часы, где из верхней колбы в нижнюю по каплям перетекали остатки сил. В голове не было никаких мыслей, кроме прыгающих, как на батуте, в такт шагам отрывистых фраз: «Не упасть, не упасть, держаться…»

Наконец дошли…

— Стой! — громко приказал Асикага.

Артем остановился, поднял голову и увидел впереди, шагах в двадцати, темный склон скалы. Скальная порода здесь походила на пагоду: разной толщины пласты породы наслаивались друг на друга, образовывали козырьки. Под одним из козырьков Артем разглядел лошадей, под другим — костер и сидящих возле него людей.

— Жди здесь, — приказал Асикага младшему и побежал в сторону костра. На доклад, понятное дело.

Страшно хотелось лечь… ну, или хотя бы сесть. Но еще сильнее не хотелось показывать этому голоногому уроду свою слабость.

Дождь продолжал лить, хоть и стал несколько потише, занудил, что называется, а такие дожди могут тянуться долго. Но на дождь Артем уже давно не обращал никакого внимания. Как и на рану, которая сейчас не ныла, а постреливала. Хуже всего, что онемела поврежденная правая рука. Впрочем, когда развяжут, может, и отойдет.

Ицумицу дожидался возвращения старшего молча, не бил и не стращал — видимо, и его укатала дорога под дождем. «А если ударит, получит ответ, ноги-то у меня свободны. Двинуть в пах, свалить на землю, обмотать горло веревкой и душить, — с каким-то пугающим даже его самого спокойствием решил Артем. — А дальше будь что будет. Наверное, далеко убежать не дадут, догонят и зарубят… Но если у меня будет мгновение, можно перерезать веревки его мечом. Тогда еще есть шанс побарахтаться…»

Наконец из-под козырька выбежал Асикага и махнул рукой.

— Пошли, — Ицумицу толкнул Артема в спину.

Под козырьком пахло жареным мясом. Сразу захотелось есть. «Организм хочет жрать, это радует, значит, не все так гибло», — подбодрил себя воздушный гимнаст. А еще под козырьком было тепло, сухо и дымно. От дыма стали слезиться глаза. А вообще-то логово не походило на постоянное место жительства, уж больно тесное и необжитое, скорее это был перевалочный пункт, которым пользовались по пути откуда-то и куда-то.

Артема провели мимо костра, разожженного ближе к входу, вывели в центр сидящих полукругом людей.

— Садись, — Асикага положил руку на плечо и сильно надавил. Этот приказ Артем выполнил с удовольствием. Правда, сел не по-японски (это когда колени и пальцы ног прикасаются к полу, а тело покоится на пятках), а по-турецки. Так ему было удобнее.

Не считая двух до омерзения знакомых Артему личностей, разбойников было примерно с десяток — пересчитывать их по головам гимнаст не собирался. Зачем?

Главаря Артем вычислил сразу. И дело даже не в том, что тот сидел наособицу и выделялся доспехами. (У него у единственного были металлические доспехи. Вернее, не все доспехи были из металла, а лишь нагрудная пластина, но остальные и этим похвастаться не могли, а могли они похвастаться лишь доспехами из кожи или из деревянных дощечек.) Взгляд. Вот что выделяло сильнее прочего. Взгляд человека, привыкшего повелевать и не терпящего неподчинения.

За спиной раздалось громкое чавканье. Артем оглянулся — это Асикага и Ицумицу сели у костра и жадно набивали брюхо оставленным им мясом. «Жители страны Ямато не едят животных, — вспомнил Артем слова Такамори. — Видимо, не сильно этих говнюков тревожит запрет на убийство животных, обходят его так же легко, как убивают людей». Такамори рассказывал, что перед въездом в города и села самураи совершают обряд очищения. Очистился и живи себе легко.

Артема продолжали пристально и молча рассматривать, а сам он боролся с внезапно навалившейся сонливостью. Сказывалась потеря крови и усталость. Были б уже придуманы спички, обязательно попросил бы вставить их в глаза. Не удержавшись, Артем громко зевнул.

Чтобы отогнать сонливость, он попробовал сосредоточиться на каком-нибудь предмете, подчинить внимание и сознание только его вдумчивому созерцанию. Предметом этим стала нагрудная металлическая пластина вожака. Пластина была сплошь усеяна вмятинами и царапинами. Похоже, пришлось товарищу славно порубиться на своем веку. Или она досталась ему по наследству, а перед этим прикрывала грудь многих поколений предков? Сохранились на ней и следы чеканки, какая-то надпись. Вглядевшись, Артем прочитал-таки надпись: «Тэмпё, восьмой год, третий месяц, шестой день». «Что же случилось в этот день?» — отрешенно подумал он и перевел взгляд выше. У вожака было худое скуластое лицо, на котором выделялись три особые приметы: сбритые брови, жуткий шрам через всю левую щеку и необычного вида борода — тонкая полоска, начинающаяся от нижней губы и тянущаяся по центру подбородка почти до самой шеи.

А потом Артем напоролся на взгляд, с которым не хотел встречаться. Но встретился. Раз встретился глаза в глаза, пришлось этот взгляд держать. И это было не так-то легко.

Что-то странное пряталось в этих глазах помимо властности, цепкости и жесткости. Такое впечатление — некий навсегда застывший надрыв…

Наконец главарь нарушил затянувшееся молчание.

Заговорил. И Артем не сомневался, что никто не осмелится встревать, пока не будет дано разрешение.

— Вытащите хами, — приказал вожак.

Ицумицу проворно вскочил, бросился к пленнику и, развязав тесемки, вытащил из его рта кляп. Ковыряясь с тесемками, Ицумицу продолжал жевать, чавкал над ухом — и Артема аж затрясло от желания свернуть этому козлу шею.

— Все гайдзины такие здоровые, как ты? — спросил атаман, когда пленника приготовили к разговору.

— Разные, — разлепил губы Артем и убедился, что язык все еще ему подчиняется.

— Что вез твой корабль?

К этому вопросу Артем был готов.

— Я не торговец, я нанялся простым моряком. Знаю лишь, что везли какие-то ткани. Еще видел мешки, — он подавил зевок, — которые, когда дотронешься, шуршали, будто в них песок. Видел, как грузили и закатывали в трюм бочки. Слышал, как торговцы говорили, что надеются на хорошую выручку. Вот и все, что я знаю, а задавать лишние вопросы у нас было не принято.

— Откуда ты сам? — спросил главарь. А чего тут врать?

— Русь. Есть такая страна. Лежит за китайскими землями.

«Сейчас спросит, как я попал в Китай и где выучился балакать по-японски», — устало подумал Артем. Придется расписывать, как шел по долинам и по взгорьям с русским посольством, от которого отстал, словив лихорадку, как мытарился-мытарился и в результате оказался в монастыре Шао-Линь, где от одного монаха научился японскому языку. Пускай проверяет, шлет гонцов в Шао-Линь.

Но, к счастью для уставшего языка, эту ботву Артему излагать не пришлось — потому что ни о чем таком его не спросили. Видимо, разбойничьего главаря мало интересовала история жизни и похождений чужака из неслыханной страны под названием Русь.

— Однажды в Киото я видел такого гайдзина, как ты, — вот о чем сказал разбойничий главарь. — На нем была гайдзинская одежда, а на ногах — высокие кожаные таби. А на тебе лишь внизу гайдзинская одежда. Но сверху на тебе наша одежда, в такой наши земледельцы работают на полях. И на ногах твоих я вижу цурануки. Как это понять, гайдзин?

«Вот сволочь наблюдательная».

— Это легко понять, — сказал Артем. — По дороге мне пришлось ограбить встретившегося мне в лесу человека. Иначе в своей гайдзинской одежде я бы замерз.

Артем запоздало заметил логические дырки в своем рассказе: например, почему он не захватил с корабля теплую одежду. Но он готов был заткнуть эти дырки какой-нибудь пургой насчет того, что «товарищ мой сорвался в пропасть вместе с тюком, а там была наша теплая одежда». Однако ничего дополнительно объяснять не пришлось.

Главарь поднялся со своего места. Взял лежавшие рядом с ним катану и вакидзаси, засунул за пояс. Вдел в тэта ноги, на которые были надеты толстые таби. Подошел к пленнику.

— Мы направимся к морю и станем искать твой корабль, гайдзин. Если ты меня обманул, я буду убивать тебя сам. Я стану срезать с тебя кожу по кускам. Отрезать вот такими кусками. — Он тронул себя за пластину из толстой кожи, размером лишь немногим превосходящую спичечный коробок. Такие пластины, сквозь отверстия в которых были пропущены сдвоенные шелковые шнуры красного цвета, в четыре горизонтальных ряда прикрывали живот главаря. — Очень долго буду отрезать. Во рту у тебя будет хами, чтобы ты не смог откусить себе язык. Ты даже не сможешь кричать, облегчая боль. Ты понял меня, гайдзин? Ты веришь мне, гайдзин?

«Хрена с два я подарю тебе, козел, такое сказочное удовольствие, — подумал Артем. — Если не удастся слинять по пути, уж придумаю, как покончить с собой. Скажем, брошусь в море со скалы». А сказал Артем, глядя главарю в глаза:

— Я понял тебя («Как же его зовут, разбойники же говорили? Ах да…»), Масанобу-сан, я верю тебе. А неужели ты, Масанобу-сан, веришь, что я сейчас сумею куда-то дойти, тем более до моря? Раненый, потерявший много крови и сил?

— До моря ты сейчас не дойдешь, — согласился главарь. — Но кто тебе сказал, что мы сейчас идем к морю?

И Масанобу направился к выходу из-под козырька.

— Уходим! — бросил он у выхода.

Тут же повскакивали все остальные. Асикага и Ицумицу, дожевывая на ходу мясо, подбежали к пленнику, наперебой стали кричать, чтобы тот поднимался.

Не успев толком обсохнуть, Артем вновь оказался под дождем.

Из-под соседнего козырька выводили лошадей. Низкорослые, с лохматой, соломенного цвета, гривой лошадки были покрыты шкурами. Все, кроме одной. Эта лошадка была покрыта стеганой попоной, поверх ждало седока лакированное деревянное седло. Понятно, кому предназначалась эта лошадка. Чего уж тут непонятного… Вот только людей-то побольше будет, чем ездовой скотины. Разика эдак в два. Сядут по два человека на конягу?

Главарь, любовно похлопав лошадку по шее, неожиданно вернулся к пленнику. Подойдя вплотную, взял за рукав куртки, развернул Артема к себе. Рванул за края оставленного катаной Асикага разреза, расширяя дыру, потом запустил пальцы в разрез… Главарь принялся мять кожу вокруг раны, разумеется, нисколько не заботясь о непричинении боли.

Артем сжал зубы, чтобы не закричать. Признаться, немалых усилий это ему стоило. Но уж очень не хотелось выказывать слабость перед этими… «козлами, лилипутами, вонючими ублюдками, так их мать-перемать», — кем только Артем не успел их поименовать, пока вожак ковырялся в его ране.

Главарь вытащил пальцы из разреза на одежде, посмотрел на запачкавшую их кровь, при помощи другой руки размазал кровь по ладони, внимательно вгляделся в разводы и вытер руки о куртку Артема. После чего оттянул Артему нижнее веко. Приказал:

— Закати глаза.

Артем закатил. Этого добра не жалко.

— Не подохнешь. Важные жилы не перебиты, кровь уже сгустилась, — уверенно сказал главарь. — Сил у тебя в запасе много, ты здоровый. Пойдешь пешком, — так закончил главарь этот медосмотр, но почему-то не спешил отходить от Артема, топтался на месте… Затем он взмахом руки дал понять Асикага и Ицумицу, чтобы те отошли в сторону, — поклонившись, те даже не отошли, а отбежали шагов на пятнадцать и уселись на корточки. Возможность забраться под козырек они не использовали: раз вожак мокнет под дождем, подчиненным негоже нежиться в тепле.

Главарь вновь, как недавно под козырьком, впился взглядом в глаза пленника. Он был ниже Артема на голову (кстати, до сего момента самый высокий из встретившихся ему на пути японцев был ниже всего на по л головы). Артему вдруг пришло на ум истертое выражение «несмотря на то что был ниже ростом, умудрялся смотреть сверху вниз». Но бывает и так, что ситуацию как нельзя лучше описывает как раз таки не оригинальное выражение, а избитый штамп…

— Посмотри на эту запись, гайдзин, — Масано-бу показал на чеканку на своем нагруднике. — Здесь указан день и год основания моего рода. Это было в эпоху Тэмпё. Я принадлежу к очень древнему самурайскому роду, гайдзин. Ты понимаешь, о чем я? Если я дам слово, я не смогу его нарушить.

Главарь быстро огляделся — так делает человек, желая убедиться, что его не могут подслушивать. Главарь снова заговорил, едва заметно и, может даже, непроизвольно для себя понизив голос:

— Я даю тебе слово самурая, что отпущу тебя, если ты скажешь правду. Скажи — лежит на берегу корабль с товарами на самом деле или его там нет? Все, о чем ты рассказал, похоже на правду. Но точно так же это может быть ложью. Конечно, я должен буду наказать тебя за ложь. Я обещаю — признайся сейчас, и наказание не будет чрезмерно суровым. Я отрублю три пальца на той твоей руке, что не держит оружия. После чего отпущу.

«Понятно, что ему неохота тащиться в такую даль впустую, — невесело усмехнулся про себя Артем. — А главное, он боится, что какой-то гайдзин обведет его вокруг пальца. Так и авторитет в разбойничьей среде может пошатнуться. Но хочется, хочется ему хапнуть сказочный куш, хочется и колется. Может быть, размечтался выкупить родовое поместье или что-то в этом роде. Вот еще причина его явного беспокойства — хуже нет, чем прельститься надеждами, а потом рухнуть в пропасть разочарования».

Артем уже взвесил ситуацию, и сделал это быстро. Заманчиво, конечно, отделаться лишь тремя пальцами, но наверняка сохранить себе жизнь. Да только наверняка ли? Хрен их знает, этих япошек, какие у них зигзаги в головах. Что чужаков здесь ни во что не ставят, это уже ясно. И слово, данное гайдзину, вполне может, по японским понятиям, ничего не стоить. Как дал — так и взял. А как взял — так и отрубил лживую головушку. Поэтому лучше уж оставить свою жизнь и смерть в своих собственных руках. Не выгорит — что ж, можно винить в этом только самого себя. Все, решение окончательное.

— Мне нечего добавить, — пожал плечами воздушный гимнаст, глядя главарю прямо в глаза. — Все так, как я сказал. Корабль на берегу, товары на корабле. Я вам покажу, где это, и вы меня отпустите.

— Смотри, гайдзин. Я не стану повторять, что сделаю с тобой, если ты мне соврал. И ничего тебя не спасет. Даже если тебе вдруг удастся сбежать, на что ты, может быть, рассчитываешь, я найду тебя везде. Это станет делом моей чести и остатка моей жизни.

Главарь повернулся и быстро направился к лошадям. Через несколько секунд он уже сидел в седле, вдев ноги в стремена. Пятеро верховых взяли с места и скрылись за деревьями.

А оставшимся семерым и пленнику предстоял пеший переход. Артем подумал, что вот теперь-то они точно направятся к логову, к разбойничьему гнезду, к какой-нибудь затерянной в лесу хибаре или пещере, где останутся ночевать.

Но он ошибся.


Глава шестая НОЧЬ И ЕЩЕ РАЗ НОЧЬ | По лезвию катаны | Глава восьмая ЧИНОВНИК БЕЗ ПОРТФЕЛЯ