home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 20


В армии только очень уважаемым людям позволяется называть своих подчиненных «сынками». По отношению к подполковнику это было неслыханное оскорбление. Что обозвать «сынком», что в рожу плюнуть — одинаково.

— Только попробуй — мой полк через полчаса раскатает тебя и твою Ханкалу по бревнышку. Ты на кого орешь? Здесь почти все командиры частей, что воюют в Грозном. А ты где, подполковник, воюешь? С кем воюешь? С нами? Значит, ты дух! Разве не так? Переговоры непонятные с духами ведете. Шушукаетесь у нас за спиной. Предатели!

— Вы демагогию не разводите! Мне приказано разогнать вашу пьянку, а кто будет сопротивляться — доставить в Ханкалу.

— Рискни здоровьем и собственной карьерой.

— Вы мне угрожаете?

— Здесь почти полсотни офицеров, все они большие или маленькие командиры. Завтра мы напишем рапорта. Каждый по одному рапорту, где укажем, что прибыли на совещание по взаимодействию, а тут ворвался пьяный подполковник, оскорбил часового, начальника караула, а затем пытался командовать командирами частей и их офицерами. Как тебе такая перспектива? У тебя есть письменный приказ на наше задержание и доставку в Ханкалу?

— Нет, — до подполковника, кажется, начало доходить, во что он вляпался.

— Если нет, то когда будут разбираться, докажут твое самоуправство, и придется ехать тебе командовать очень далеко от Москвы. А там мы тебя встретим. И вот тогда, сынок, — полковник сделал особый упор, особое ударение на «сынке», — мы с тобой поговорим о долге, совести, приказе и офицерской чести.

— Мне приказано, чтобы не было никакой пьянки, — опять начал гнуть свое подполковник. Только не было в его голосе уже прежних повелительных ноток.

— А кто пьет, сынок? — вновь ударил по его самолюбию вэвэшный полковник. — У нас совещание по отработке взаимодействия. Вопрос тактический, оперативный, поэтому нет смысла приглашать представителей cтавки.

Этот самый представитель стоял как оплеванный. Жизни ему теперь не будет. Разведчики и мы все расскажем, как его поставили на место, надавали словесных пощечин, а ему нечего возразить. Плечи его опустились, взгляд уперся в землю, злость кипела в нем. Он был готов нас порвать, расстрелять, сожрать. Но его облил с ног до головы помоями полковник, разведчики, что стояли у него за спиной, также не были на его стороне, да еще из темноты выдвигались бойцы и плотной стеной безмолвно окружали всех, включая и разведчиков. Это с одной стороны, а с другой, в случае чего, Ролин от него открестится. Москвич развернулся на каблуках и пошел прочь, за ним пошли разведчики. Вскоре в темноте взревели двигатели, и машины уехали. Напряжение спало. Все начали громко обсуждать происшедшее и хвалить полковника. Тот снисходительно принимал поздравления. И только заметил, что этот идиот ради собственной карьеры поперся в ночь. Сам сгинет и людей погубит. Идиот. Ради собственной карьеры может загубить много невинных жизней. На засаду напорется. И все.

Минут через пятнадцать вновь послышался рев двигателей и голос комбрига Буталова:

— Что за пьянка здесь? Кто разрешил? Где комбаты?

— Сам не справился, так этого недоумка подставил, — зло, сквозь зубы произнес комбат танкового батальона.

— Что здесь происходит? — в круг света вошел комбриг.

— Совещание идет. А тебя почему нет? — раскатисто спросил все тот же вэвэшный полковник.

— Мне с Ханкалы позвонили, сообщили, что здесь идет полным ходом пьянка, какого-то подполковника обматерили и отправили подальше. Вот я и приехал, — быстро проговорил Буталов, оглядывая всех и быстро соображая, как себя вести дальше.

— Никакой пьянки нет. Совещаемся, заодно решили поужинать. А этот ненормальный с Ханкалы примчался, начал права качать, верещать о какой-то пьянке. Псих. Вырабатываем сообща решение по взаимодействию, вот и за тобой хотели только что отправить гонца, но ты нас опередил, — добродушно проговорил полковник, полуобнимая за плечи Буталова и подталкивая его к БМП, где был накрыт импровизированный стол.

Надо отдать должное Буталову, он быстро сообразил, что к чему, и не чванясь начал пить со всеми наравне. Но настроение было скомкано вояжем придурковатого подполковника. Все присутствующие прекрасно понимали, что этим не кончится, будут и последствия, но никто об этом не думал.

— Выжили в пекле, при штурме Дворца, а на остальное — наплевать. Живы и ладно.

— Правильно!

— Наливай, брат! Ой, извините, товарищ полковник. Темно, обознался.

— Какой полковник? За столом нет полковников, тут все равны. Выпьем! За жизнь, братья!

— За жизнь!

— А сибиряки молодцы?!

— Конечно, молодцы!

— Сибирская «махра» не подводит!

Это застолье продолжалось до четырех утра. Потом забылись коротким сном. И в десять часов утра получили вызов из Ханкалы, чтобы к часу дня прибыли на совещание. Поехали все офицеры штаба. Все надеялись, что сейчас нас бросят на духов. По данным радиоперехвата и переговоров по радио с духами, они были сломлены и подавлены. Их символ независимости, суверенности, гордости — Дворец — был взят. В радиоэфире они визжали от ярости, посылая на наши головы проклятья и всех чертей. На что наши радисты весело их посылали на хрен.

Вся наша бригада, начиная от комбрига и кончая самым последним тыловиком, были на подъеме, казалось, что стоит только чуть поднажать, и победа за нами! Враг бежит, так надо и висеть на его плечах, гнать духов в горы, а там их блокировать и лениво бомбить авиацией и артиллерией.

Вот в таком веселом, приподнятом настроении, слегка опохмеленные, мы прибыли в Ханкалу. Сюда же подтянулись почти все офицеры, с которыми мы славно провели эту ночь. От них также попахивало свежим перегаром. Пока все стояли и курили перед двухэтажным зданием, из дверей дважды показывался гнус-подполковник. Мы-то уже и забыли про ночное происшествие, а этот тип явно хотел отыграться. Пусть попробует, рискнет здоровьем, крыса тыловая. Наконец всех нас пригласили к Ролину.

Когда ввалилось около ста человек в помещение, то сразу стало душно и тесно. Всех, кто не командир части, отправили на улицу. Юрка тоже выскочил под шумок на улицу. Судя по выражению Ролина и гнусной улыбке подполковника, нам не предложат план глобального наступления, а будут полоскать мозги за вечерние посиделки.

На улице было хорошо. Тепло, относительно тихо, в огромном карьере, что у въезда на территорию базы, кто-то пристреливал подствольник. Хорошо им тут. Почти как на стрельбище. Мы с Юрой пошли осматривать достопримечательности.

Новоявленная ставка представляла собой бывший центр ДОСААФ по подготовке летчиков. Было три двухэтажных здания, небольшой аэродром, сплошь заставленный учебными самолетами чешского производства. Наши бойцы лазили по ним, что-то выдирая на память. Один из бойцов начал усаживаться в кресло пилота, попутно нажимая на все кнопки и рычаги.

— За катапульту не дергай, идиот! — предупредил его Юра.

— А что будет? — поинтересовался боец.

— Сначала вверх, а потом вниз. Будет мешок с костями.

— А не врете? — боец недоверчиво смотрел на нас. — Вон в фильме «Крепкий орешек-2» тот взлетел и благополучно приземлился.

— Такой большой, а в сказки веришь! — открыто рассмеялся я. — Так то кино, не вздумай дергать.

Боец недоверчиво посмотрел на нас, но, тем не менее, вылез из самолета.

— Если не веришь, то давай проэкспериментируем.

— Как? — боец недоумевал.

— Тащи мешок с землей и веревку подлиннее.

— А где взять?

— Вон, в штабе окна заложены, да и вокруг полно. Помощников пару прихвати. Веревку из маскировочной сети вырви.

Боец позвал с собой еще пару человек.

— Тебе что, Слава, делать нечего?

— Нечего, тоскливо. Пока там Ролин командиров пугать будет всевозможными карами, а они его спрашивать о непонятных переговорах, мы немножко пошалим. Заодно поглядим, как работает катапульта. Тебе когда-нибудь доводилось видеть, как летчик вылетает из самолета?

— Нет. А что? Давай попробуем!

Мы молча наблюдали, как бойцы украли мешок с землей у какого-то окопа и потащили в нашу сторону. Все было тихо. Совсем как на каких-то учениях в мирное время: когда уже заканчиваются все запланированные мероприятия и все маются от тоски, то начинают придумывать себе всевозможные развлечения. Пить надоело, полная неопределенность грызла душу. Бездействие подтачивало веру в свои силы, задачи, разрушало идеалы как ржавчина. Нас продавали прямо на глазах.

Через блокпост, что на въезде на базу, медленно проехал КамАЗ с кунгом. Оттуда высыпали чеченцы. Много было среди них и стариков-старейшин, все в папахах. Некоторые папахи были перевязаны зеленой ленточкой. Значит, это очень уважаемый человек. Он совершил паломничество в Мекку. За всю свою жизнь он, кроме баранов, ничего не видел, а как стал пенсионером, так все — уважаемый человек. А с повязкой на голове — очень уважаемый. Точно такие же повязки я неоднократно видел на головах у боевиков. У них они означали, что вышли они на тропу войны и ведут священный джихад против неверных. Кстати, читатель, и против тебя тоже, ведь ты же тоже неверный в понятиях правоверных. Ну и что, что ты им ничего не сделал? Их это абсолютно не волнует. Неверный — и точка. А значит, подлежишь поголовному истреблению. Только мы отличаем тебя от этих вооруженных фанатиков. А ты нам в рожу через пару-тройку лет будешь плевать…

Мы с Юрой смотрели, как чеченцы выгрузились и теперь стояли и курили возле машины, с любопытством осматривая территорию базы. Особенно привлекали их внимание укрытые, загнанные в капониры танки и БМП.

— Слава, смотри, эти уроды занимаются визуальным снятием информации.

— Точно. Разведка.

— Нужны им эти переговоры, как зайцу стоп-сигнал. Им время протянуть и крови нам побольше пустить.

— Не хватает еще, чтобы кто-нибудь фотографировал. А так полный шпионский фильм. Эх, дать хорошую очередь от живота по этим ученым!

— Нельзя!

— Знаю, что нельзя. А зато как хочется! От живота, от души длинную, во весь магазин очередь! И поводить стволом справа налево и обратно!

— Не трави душу. Так аппетитно рассказываешь, что у самого руки зачесались. Интересно, а о чем наши командиры с ними будут договариваться?

— Подожди, скоро они договорятся, что мы союзники, и тогда передадим им часть своего оружия и техники, а еще того хлеще, за нанесенный ущерб отдадим наших бойцов в рабство. Тьфу!

— Смотри, какой-то прыщ из штаба на полусогнутых несется к духам. Сейчас будет целоваться с этими обезьянами.

И точно. Со стороны штаба бежал какой-то офицер. Подбежав, он начал с каждым духом здороваться, обниматься, целоваться.

— Слава! Ты только посмотри, как он с ними дружится, прямо как будто богатые родственники из Америки приехали, подарки привезли. Ты что-нибудь понимаешь?

— Только то, что нас в очередной раз предали и подставили. И больше ничего.

— Сейчас этих ученых баранов приведут на совещание командиров частей, и они совместно будут вырабатывать план действий. Будут думу думать, как бороться с незаконными вооруженными формированиями. Как пить дать предложат еще создать отряды самообороны, а у нас будут просить оружие, технику.

— Наверняка. А еще будут тянуть время, заливая нам баки тем, что будут вести переговоры с боевиками о добровольном отказе от вооруженной борьбы.

— Много я дал бы, чтобы присутствовать на совещании, когда с этими мудаками будут вести переговоры.

— А зачем?

— Как зачем? Чтобы посмотреть на наших руководителей ставки и московских представителей, как они будут им задницы лизать.

— Ничего нового и путного ты не увидишь и не услышишь, а нервы мотать ни к чему. Что там будет говориться, мы с тобой прекрасно знаем.

— Они там будут визжать о том, что они оппозиция, что все хорошо, а ждали они нашего прихода, как избавителей-освободителей от ненавистной тирании Дудаева и его клики. Обычная лапша на уши, ничего нового и толкового.

— Надо идти вперед и топтать их ногами.

— Я вот только одного понять не могу: чем больше мы сейчас топчемся на месте, тем большей кровью нам достанутся следующие объекты и населенные пункты.

— Мы сейчас практически без потерь и разрушений можем взять и объекты, и близлежащие деревни, а промедлим немного — духи оклемаются и укрепятся. И вновь бомбежки, артналеты, штурмы. Мы совершаем ценой своей жизни очередные подвиги, о которых взахлеб рассказывает пресса, все больше разрушается домов, все больше гибнет мирного населения. Экономике Чечни приходит полный звиздец, в Россию уходит больше «двухсотых», все больше сирот появляется по обе стороны границы и все больше мирного населения уходит к боевикам. И все только потому, что московские придурки затеяли какие-то переговоры. Деньги и ничего кроме денег.

— Громадные деньги.

— Естественно. Нашлись же деньги, чтобы начать этот «освободительный» поход, нашлись деньги для вооружения боевиков. Сейчас не выгодно теневым воротилам прекратить эту бойню. Я не удивлюсь, если сейчас идет полным ходом вербовка за бугром и у нас, в России, наемников для войны с нами.

— Так что, брат, идем запустим катапульту, а вечером напьемся!

— Давай, один хрен, делать нечего. Настроение — дрянь. Хоть бы подождали, когда мы уедем, и привезли этих духов, так нет, прямо сейчас нужно было их притаранить.

— Чтобы показать нам, кто здесь хозяин, и чтобы знали свое место. Хороший плевок и пощечина нам и памяти погибших. Они пачками ложились под пулеметным огнем в Грозном, а сейчас с этими же духами начальство ведет переговоры.

— Где же они были со своими переговорами, когда нас на Северном, на Минутке расстреливали? Уроды московские! Не хочу, чтобы сын шел в армию служить. Ни в каком качестве. Ни солдатом, ни офицером. И его вот так же предадут, продадут тем же, с кем он будет воевать. Сначала визжат на весь мир о высокой миссии, о защите прав русских, о спасении мирного населения. А через пару месяцев сами продают эту идею. Тьфу! Чтоб они сдохли и подавились своими деньгами!

— Деньги не пахнут. Ни кровью, ни потом, ни порохом, ни блевотиной, ни нефтью. Поэтому, так как нам все равно не дадут их грохнуть и от нас здесь ничего не зависит, пойдем запустим катапульту. Сейчас ради этого сброда быстренько закончат совещание с командирами, и окрыленные, воодушевленные новыми задачами, мы поедем к себе. Спорим, что ничего нового мы не услышим, только то, что надо зачищаться вокруг и строить отношения с местным населением.

— Что спорить? Так оно и будет. Это и ежу понятно.

Мы подошли к самолету. Бойцы, уложив в кресло пилота узкий мешок с землей, пристегивали его. Длинную зеленую веревку привязали к рычагу катапульты. Вокруг собралось уже немало любопытствующих. Никто еще ни разу не видел, как работает катапульта.

Все приготовления были закончены, присутствующие отошли подальше. Боец сильно дернул за конец веревки. Мгновенно раздался громкий хлопок, и кресло с мешком-"пилотом" взмыло вверх. Самолет окутался облаком дыма от сработавших пороховых ускорителей. Кресло поднялось по дуге примерно на двадцать метров и так же по дуге начало свое падение. Все ждали увидеть раскрывающийся парашют, но его не было. Медленно переворачиваясь в воздухе, кресло рухнуло метрах в ста от нас. Парашют так и не открылся. Я поискал глазами того бойца, что пытался посидеть в кресле пилота, и обратился к нему:

— Видел, как парашют не открылся? То же самое было бы и с тобой. Мешок с костями.

— Это точно. Спасибо, что отговорили. А то бы собрали в целлофан и отправили родителям. Спасибо.

— То-то, старших надо слушать. Дурного не посоветуют. Идем посмотрим, что там с мешком стало.

Мы подошли к креслу катапульты. Мешок лопнул, и земля высыпалась. Все стояли молча, прекрасно осознавая, что на месте этого порванного мешка могли оказаться они сами. И вот так же из разорванного бока торчали бы поломанные ребра, а позвоночник высыпался бы в трусы.

На грохот пороховых ускорителей уже мчалась охрана базы. Когда они подбежали, то думали, что увидят мертвое тело. Но на этот раз обошлось. По их словам, почти каждую неделю находится один камикадзе — любитель острых ощущений. Как будто на войне их и без этого мало. Кто-то из бойцов отцепил мешок и потащил кресло к себе. Очередной трофей. Его можно будет выменять на пару литров спиртного, выдавая за кресло самого Дудаева. А можно будет и продать на родине любителям военных трофеев. Есть еще в наше время такие чудаки.

Чеченцы, стоявшие толпой на ступенях штаба, что-то бурно обсуждали на своем гортанном языке, показывая пальцем в нашу сторону. Тут начали выходить командиры. Совещание закончилось. Все стали подтягиваться к своим.

В дверях образовалась пробка. Командиры выходили. А чеченцев пригласили зайти. Никто, естественно, не хотел уступать. Мы с Юрой с интересом наблюдали, гадая, дойдет ли дело до рукопашной. Потом кто-то из местных штабных отодвинул в сторону чеченских старейшин и дал дорогу нашим офицерам.

Вот показался и Буталов. Широким размашистым шагом он шел в сторону оставленной БМП. Остальные офицеры и бойцы подтягивались. Вот он остановился. Все наши его окружили и ждали, что он расскажет. Он обвел нас глазами:

— Ничего нового. Стоять на месте. Приказа вперед еще нет.

— Маразм!

— Продались духам!

— Скоты бессовестные.

— Суки! Гады!

— Все беды от Москвы и москвичей!

— Факт!

— Поехали, да напьемся!

— А что еще делать?

— Поехали.

Мы двинулись в обратный путь. Добрались без приключений. И еще почти две недели мы стояли на своих местах. Чтобы не свихнуться от безделья и не расхолаживать личный состав, изнуряли себя физическими нагрузками. Копали, копали, копали окопы, обкладывались мешками с землей. Нет ничего хуже на войне, чем вот такое бестолковое сидение. В городе начали появляться молодые люди, которые стали шататься возле позиций войск. Совсем духи обнаглели. Разведка докладывала, что теперь штаб Дудаева переместился в село Шали. Основные группировки боевиков расположились в городах Аргун и Гудермес. Ночью в Грозном вновь начали обстреливать блокпосты, стали пропадать военнослужащие. По дороге к Ханкале вэвэшный БТР подорвался на мине. Почти все погибли. Те, кто уцелели, были захвачены в плен и уведены в неизвестном направлении. Также обстреляли и аэропорт Северный. Такова цена непонятного для нас перемирия с противником. По данным разведчиков и контрразведчиков, в Шали был сделан концентрационный лагерь для наших пленных. Якобы около сорока человек там находилось. В селе Комсомольское также был концлагерь, но количество пленных там меньше. В Ведено и Ножай-Юрт проводятся митинги в пользу боевиков, записывают добровольцев. Готовят мальчиков 7-12 лет к диверсионной войне и ведению разведки. Время духи и их руководители зря не теряли. В отличие от нас. Мы все так же продолжали стоять на месте и жевать сопли.

Единственное, что радовало, так это то, что начали готовить горячую пищу в котлах. Не надо было питаться чем бог пошлет. Быстро сообразили небольшую баньку в каждом батальоне. Помылись от души, постирали. Тут еще и белье из Новосибирска прислали. Как нательное, так и постельное. Подстриглись, побрились. Но сам факт бездействия давил на психику. Духи подкидывали листовки, отпечатанные на ксероксе. В них они угрожали, призывали разоружаться и переходить на их сторону. После того, как почти наполовину наша бригада была обескровлена, эти твари предлагают нам дружбу?!

Стало модным подбрасывать на наши позиции аудиокассеты, где на манер «афганских» песен чеченцы поют о том, что русские пришли и убивают их. На меня ни текст песен, ни музыка, ни само гнусавое пение не произвело ни малейшего впечатления. Если бы они додумались до этого в период ввода войск, так может и нашлась бы пара идиотов, которые поверили бы, но после Минутки и «живого» щита какие тут на хрен сантименты. Смерть! Только лютая смерть за всех тех, кто погиб, пропал без вести, пленен, кто остался инвалидом! А эти московские лизоблюды тянут время и не дают команды не то что на штурм, а даже на простые перемещения.

И вот вызвали в Ханкалу командира и начальника штаба. По приезде им объявили, что наша бригада перемещается. Выступать завтра. Как все в армии делается через задницу, так нынче и происходило. Это же не в мирное время, когда тебе сказали, чтобы сел на автомобиль и съездил за сорок километров за бутылкой водки. Но настолько все устали от ожидания, что быстро собрались и в пять утра уже были готовы выдвинуться.

На этот раз мы провели колонну без потерь. Погода была мерзопакостнейшая. Все серое, грязное. С неба сыплет дождь. В городе, на асфальте еще более-менее, а за городом, чуть съедешь с трассы — непролазная грязь. Все мгновенно пропитывается влагой. Бушлат отсыревает и становится неподъемным. На ботинках комки грязи. Не ботинки, а огромные бахилы. Техника покрывается толстым слоем грязи, на котором трудно удержаться при болтанке. Подушка под тобой так и норовит выскочить и сбросить на землю. Приходится цепляться чуть ли не зубами, лишь бы не сбросило. Поэтому, несмотря на риск, мы с Юрой решили ехать на своей машине. Шли в середине колонны. Я провожал взглядом город. То, что осталось от города. Я не знаю, был ли он хорош, красив до моего приезда сюда, но каждый метр его улиц, скверов, площадей был обильно полит кровью, как нашей, так и его защитников. Больше всего поражало и пугало то, что до сих пор были неубранные трупы. Безобразно раздутые, они редко, но попадались. Судя по одежде, среди них было большинство русских. Чеченцы хоронят своих быстро, а мы? Мы и здесь бросили наших. Предали живых, а что уж говорить о мертвых? Мне рассказывали, что была создана специальная команда, чтобы собирать вот такие трупы и сортировать. Военнослужащих — в фольгу и в Ростов-на-Дону, а штатских — на городское кладбище и в братскую могилу. Простите, люди русские!

Впереди пошла разведка. Когда выезжаешь из Ханкалы, то двигаешься по дороге на Аргун. Через километров тридцать сворачиваешь налево и переезжаешь мост, который проходит над железнодорожными путями, потом все в горку и прибываешь в Петропавловскую. Мы ее называли Петропавловка. По дороге проехали село Новый Биной. Не знаю, что из себя представляет Старый. Но Новый — это скопище «новых» чеченцев. Громаднейшие особняки из кирпича, ажурные арки, резные ворота. Вот где надо останавливаться. Но там уже обосновались десантники. Везет «элите», язви их в душу.

До Петропавловки можно было добраться и северным путем, но так было ближе, и дорога не такая разбитая. Процентов восемьдесят пути пролегало через лес, заросли кустарника; идеальное место для засады, много поворотов, еще больше оврагов, которые почти вплотную подходят к дороге. Пока зима — ветки голые, а вот когда появится первая листва, начнется «зеленка». Зеленые заросли. Из-за которых ни черта не видать, и можно внезапно наносить кинжальные удары и так же незаметно уходить. До «зеленки» осталось не так много времени. Поэтому саперам придется попотеть и заставить все вокруг минами и растяжками.

Что такое растяжка? Все просто. Привязываешь к колечку гранаты или мины тонкую проволоку, желательно не медную, чтобы не блестела на солнце, другой ее конец к колышку или кусту. Зацепил проволочку, колечко выдернулось, рычаг отлетел, и все.

По пути в Петропавловку выяснилось, что у нас отказали тормоза, жесткой сцепки нет, поэтому проволокой примотали пару старых автомобильных покрышек на радиатор и тормозили о впереди идущую БМП, чем приводили в неописуемый восторг бойцов, сидящих на броне. Пока Юра, сидевший с Пашкой в кабине, периодически отсыпал тому подзатыльник за неисправные тормоза, я с трудом ловил летавшие по кунгу вещи. Главное, что печка-буржуйка постоянно норовила сорваться с места и упасть на постели, так же как и постели пытались улечься на печь.

На окраине села стояли две сожженные БМП. По этой дороге в Чечню входил корпус Ролина, вот его разведка и напоролась на засаду. Погибло пять человек, и трое было ранено. Так что это еще то духовское гнездышко. Пусть нас не трогают, и мы их не тронем, а то ведь и спалить можем.

До окраины станицы добрались без приключений. Там встретила нас разведка, доложила, что явного проявления недовольства, открытого вооруженного сопротивления, засад, завалов не встретили. Только местные жители спросили, не едем ли мстить за сожженную в декабре технику и погибших ролинцев? На что наши разведчики резонно заметили, что если что-нибудь произойдет хоть с одним нашим бойцом, то головенки живо открутим всей деревне. А пока добровольно предложили выдать всех боевиков, оружие, валюту, золото. Ничего нам не выдали, конечно.


Штаб бригады разместили на дворе бывшей МТС. Два атрдивизиона севернее села, третий батальон — восточнее села, он и прикрывал дорогу, по которой мы приехали. Первый и второй батальоны на западной окраине. Инженерно-саперный — с западной стороны, в непосредственной близости от бывшей зверофермы. Медрота, материально-технический и ремонтно-восстановительный рядом. Там же находилось и местное кладбище. Высокие прямоугольные плиты из светлого камня, испещренные арабской вязью. В деревне находилась школа, мечеть. До прихода Дудаева это село почти полностью было русским, но потом их отсюда просто выдавили, многих убили. Вот и осталось всего не более десяти домов, да и то старики и старухи.

Мы с Юрой поставили свой автомобиль рядом с автомобилем Сереги Казарцева. Надо было знакомиться с окружавшей нас местностью. Охрану КП бригады несли разведчики и связисты.

Собрались мы с Юрой, взяли начальника разведки Серегу Казарцева и отправились смотреть, как устроились подразделения, а заодно и что собой представляет сама деревня. Асфальт лежал только на центральной улице Ленина, на остальных не было. Много было домов новой постройки. Не просто дома, шикарнейшие особняки. Нам в Сибири и не снилась такая роскошь. На всем лежал отпечаток Востока. Даже ворота были выкрашены в зеленый цвет различных оттенков. Местные жители старались нам не показываться на глаза, прятались по домам. Проезжая мимо какого-то сарая, мы увидели старушку, которая левой рукой вытирала слезы, а правой крестилась, глядя на нас. Мимо нее мы не могли проехать. Остановились. Спрыгнули, подошли к ней. Она зарыдала еще громче, во весь голос, раскрывая беззубый рот. Морщинистое лицо и вовсе сморщилось. Мы не понимали, в чем дело. Когда подошли ближе, она повалилась на колени, бросилась к разведчику и обняла его ноги. Мы оторопели. Стали поднимать бабушку, а она еще сильней вцепилась в ноги и кричала:

— Родные мои! Пришли! Спасибо, Господи, что позволил дожить! Родненькие мои! Спасибо!

— Бабушка! Вы что?! Прекратите! Встаньте.

Кое-как мы оторвали старушку от бойца, поставили ее на ноги и начали расспрашивать:

— Бабушка, где вы живете?

— А вот, родненькие, здесь, — она показала на сарай, в котором не было и окон. — Раньше дом был, но выгнали меня оттуда, и вот сюда поселили.

— Как выгнали? — спросили мы в недоумении.

— Пришли и сказали, чтобы я убиралась из дома, а то убьют.

— Кто сказал?! — в жилах закипела кровь. — Где твой дом?

— Ничего не надо, миленькие, а то убьют. Хоть перед смертью на своих посмотреть.

Мы вошли в сарай, который бабушка называла своим домом. Раньше там держали скотину. Старая продавленная койка, заваленная каким-то тряпьем, рядом стол; бочка, обмазанная глиной, была вместо печки. Было видно, что, несмотря на всю эту убогость, здесь периодически подметают, убирают. Мы посадили старушку на кровать. Хотели ей дать воды, чтобы успокоить. Но не было воды в этом помещении.

— Бабушка, вода у тебя есть?

— Нет, сынки, нет. Раньше соседи-чечены, дай Бог им здоровья, приносили, а сейчас вот уже три дня не приходят.

— А кушать у тебя есть?

— Нет, родные, нет.

— А ну, быстро все, что есть в машинах, сюда, — Казарцев приказал бойцам, что стояли рядом.

Те быстро убежали и вернулись с консервами. Нашли чистое ведро и вылили туда всю воду из фляжек. Когда бабушка увидела все это, она вновь повалилась на пол и пыталась целовать наши ботинки. В горле у меня встал комок, на глаза навернулись слезы. Четыре года издевались над этой бабушкой, над всеми русскими в этой деревне, многие просто пропали без вести. Кулаки сжимались от злости. Бабушку вновь удалось поднять и усадить на кровать. Она заголосила:

— Только не уходите, миленькие!

— Да нет, бабушка, вас теперь никто не тронет.

— Только вы уйдете из деревни, они нас тут всех убьют. Увезите меня куда угодно, только увезите!

— Никуда мы не уйдем, останемся здесь, и всем скажем, чтобы не смели вас трогать.

— Точно, бабушка, голову оторвем всякому, кто посмеет только посмотреть косо в вашу сторону.

— А в деревне много еще русских?

— Нет. Мало.

И бабушка перечислила адреса русских семей. Одни старики и старухи, которым некуда было ехать. Никто их не ждал. России было глубоко наплевать на их горе и на страдания, которые они пережили за это время. Похоже, что и сейчас никто не собирался их эвакуировать из этой Чечни. Прокляты и забыты, как все в России.

Сдерживая рвущиеся из груди всхлипы, стиснув до хруста в скулах зубы, вышел на улицу. Достал пачку сигарет. Руки дрожали. Прикурил и хотел уже отбросить спичку. Но тут Юра подошел и так же молча прикурил у меня. Некоторое время мы курили. Вот комок понемногу растаял.

— Как тебе, Юра, все это блядство?

— Полный звиздец! Сейчас вернемся на КП, найду местного председателя, и пусть эта собака всех русских обратно переселит в их дома. Пусть только попробует вякнуть. На первом фонарном столбе повешу собственной рукой, — судя по выражению его лица, он не шутил.

— Ты представляешь, Юра, что пришлось этим людям здесь пережить, в то время когда московские ублюдки перекачивали нефть. Хрен с ним, пусть воруют! Если у нас такая власть и такое государство, что воровство — национальный вид спорта. Но почему своих соплеменников забывают?

— Они, Слава, в странах бывшего Союза оставили двадцать миллионов русских, а тут какие-то старики. Кого это волнует?! Сволочи!

— Поехали. Надо найти местного председателя, а то выберу сейчас самый красивый дом и поселю туда эту бабушку. Блядь, это же надо воевать со старухами и стариками. Что за народ! Ну, сейчас мы наведем здесь порядок. Умоются они у меня кровью.

Из сарая вышли наши во главе с Казарцевым. Все молчали. Некоторые солдаты вытирали слезы. Все закурили. Когда мы с Юрой вышли, бабушка рассказала, что с началом ввода войск боевики ворвались к ней, избили и изнасиловали. И только благодаря соседям она выжила. Соседи были чеченцами. Мы приметили эти дома. Значит, хорошие люди живут. Трогать не будем. А вот насчет остальных я глубоко сомневаюсь.

Мы выехали с этой улицы и через несколько минут уже были на КП. Там всем, включая комбрига и Сан Саныча, рассказали о судьбе бабушки и остальных русских. Все были поражены. Кулаки чесались вздернуть пару-тройку этих завоевателей на фонарях, чтобы в головах селян проступило прояснение, что нельзя обижать русских. Последует возмездие, пусть даже и с опозданием, но оно непременно наступит. Нужен был председатель.

Разведчики отловили какого-то местного и приказали ему привести председателя этой дыры. Местный пояснил, что председатель уже недели три как сбежал куда-то, что он был самый главный вор, хапуга и негодяй. Тут еще по радио вышли на связь с инженерно-саперного батальона и сообщили, что их только что обстрелял снайпер. Есть один убитый и один раненый, срочно нужны медики, раненый нетранспортабелен. Похоже, что снайпер на минарете мечети.

Минарет, читатель, это высокая цилиндрическая башня, заостренная сверху. На ней имеется круговая площадка, по которой ходит мулла или его помощник, кричит, когда время намаза, и собирает свою паству на молитву, сход и т.д. Как правило, минарет — это самое высокое строение в деревнях. С площадки открывается чудесный сектор для обстрела. А для ведения визуальной разведки лучше не придумаешь.

Саперы сообщили, что уже обстреляли минарет и звероферму из ПКТ. Снайпер больше не появлялся. Приготовили, значит, селяне нам теплый прием. Хорошо, сейчас мы с вами начнем разбираться. Все были взбудоражены. Разведчики, прихватив медиков, ринулись к саперам, часовым дали команду усилить наблюдение и при любой попытке провокации открывать огонь на поражение. Что считать провокацией, мы доверили им самим определять. Люди опытные, обстрелянные, разберутся.

Через пятнадцать минут доложили, что раненого солдата отправили на Северный в госпиталь, а также, что собираются местные жители перед КП. Многие возмущены обстрелом минарета, но ведут себя пока сдержанно. Мы вышли к народу. Впереди генерал, потом Буталов, Сан Саныч с Казарцевым и мы следом. Если руководство бригады было без автоматического оружия и демонстрировало свою открытость, то все остальные были настороже. Ремень на правом плече, правая рука на пистолетной рукоятке автомата, а левая на цевье сверху. Глаз настороженно ловит малейшее движение в толпе.

Народу собралось около пятидесяти человек, много старейшин. Судя по тому, что им переводят слова генерала, те по-русски не понимают. Но важно при этом кивают головой, как будто мы у них чего-то просим. Нет, голуби сизокрылые, у вас мы ничего не просим, а выдвигаем требования. Ваше право принимать или не принимать наши условия. Но для вашей же безопасности лучше, если примете.

Ухо не слышит, что говорит генерал и Сан Саныч, Буталов как всегда молчит. Он в своем-то кругу ничего толкового сказать не может, а тут вести переговоры с противником, его парламентерами, куда ему. Я рассматривал местных жителей именно как пособников, передаточное звено боевиков. Именно эти местные жители — или с их молчаливого согласия их односельчане — обстреляли ролинцев, выгоняли русских, убивали их, только что был убит наш солдат, еще один борется за жизнь. А мы здесь всего несколько часов и еще никого не убили. Так что этим духам надо? Чтобы мы обиделись? Устроим в момент.

Генерал говорит решительно, словно рубит дрова, веско, хорошо поставленным голосом, не терпящим пререканий. На то он и генерал, чтобы вот так говорить. Смысл выступления такой: немедленно выдать снайпера, русским вернуть их дома, минарет закрыть — при всяком появлении на нем человека он будет рассматриваться как гнездо снайпера и будет разрушен выстрелом из танка. А также нам нужны боевики, периодически выборочно будут проводиться проверки домов на предмет наличия в них боевиков и оружия. И вообще благодарите своего Аллаха и нашего Бога, что мы не пошли зачищать село сразу. Что такое зачистка? Поясняю. В окно кидается граната, а затем заходим и смотрим, имеются ли в доме боевики, оружие. Понятно? Если в наш адрес или в адрес проживающих здесь русских последуют какие-нибудь угрозы, акции или провокации, то, пользуясь моментом, мы вынуждены будем провести зачистку села.

Толпа возмущенно заворчала. Я напрягся, поводя стволом вправо-влево.

— Слава, полшага вправо, ты находишься в моем секторе огня, — прошелестел мне на ухо Юра.

Значит, тоже бдит, это хорошо. Всегда приятно чувствовать локоть товарища, готового тебя прикрыть и вытащить из огня.

Также генерал потребовал, чтобы выдвинули какого-нибудь председателя, а то прежний сбежал. Духи-старейшины посовещались и сообщили, что выбрали председателем Арсанукаева Ибрагима. Нравится мне у них демократия. Собрались самые дряхлые, выжившие из ума и выбрали кого-то. Тут же вышел из толпы мужчина средних лет, около сорока, в драповом, городском пальто и норковой шапке, представился как Арсанукаев Ибрагим. Он, якобы, был в оппозиции действующему режиму и во время первого неудачного штурма Грозного возглавлял штаб оппозиции. Начальник штаба, так сказать. Нутро-то гнилое, за версту видно. Ковырнуть это нутро да посмотреть, что он там возглавлял и в кого стрелял. Ничего, рожа, придет время, и в удобный момент мы с Юрой у тебя спросим.

Взяли с собой этого Ибрагима, мы с Юрой его окрестили «Главный Дух». Пошли на совещание. Буталов вокруг этого духа мотыльком порхает и что-то ему щебечет, видимо, компенсирует свою молчаливость во время сходки.

— Смотри, Слава, сейчас они целоваться будут, — Юра сплюнул под ноги.

Всех офицеров штаба позвали на совещание. Мы с Юрой переглянулись и пошли к своей машине. Пашка уже навел порядок, оттер от сажи и копоти кунг и накрыл на стол. Столовая сегодня еще не работала, а вот с завтрашнего дня обещали горячую пищу.

Мы разулись и в тапочках ходили по кунгу, замерзшие и затекшие ноги приятно отходили. Сели к столу. Рацион все тот же. Водка — украшение стола и главное блюдо, тушенка, сгущенка, «братская могила» — килька в томатном соусе, «офицерский лимон» — лук, крупно порезанное сало, заспиртованный хлеб, сок с консервного завода. Тушенка была подогрета на печке и поэтому источала аромат.

Разлили на троих. Пашка за время нашего отсутствия нисколько не изменился. Рассказывал нам, как связисты занимались мародерством, пока мы брали Дворец. Тащили все. Телевизоры и видеомагнитофоны, носильные вещи, чудом уцелевшие в квартирах люстры, холодильники, ковры, что-то из мебели.

— Знаете, мужики, — начал я после первой рюмки, — если поначалу меня обуревало чувство негодования по случаям мародерства, то после прошедших событий это вызывает только лишь брезгливость. На чужом горе свое счастье не построишь. Как, интересно, они объяснят своим родным, женам, детям, откуда у них эти вещи. Как жена будет надевать ношеные вещи? Пусть даже они и нажиты неправедным трудом, преступлениями против тех же русских, но отбирать их в свое же пользование — как-то в голове не укладывается.

— Не переживай, Слава, если они мародерствуют, то, надо полагать, они знают о том, что жена не выбросит весь этот хлам и не будет осуждать, а также не поинтересуется, не с покойников ли снято это барахло. Может, это мы с тобой такие придурковатые идиоты, что проходим мимо того, чего не сможем купить никогда в своей жизни. У тебя, к примеру, есть видик?

— Нет.

— Вот видишь, а стоит только захотеть, и можешь с собой хоть два десятка их привезти. Так в чем дело?

— Брезгливость, наверное.

— А вот на Северном не брезгуют, — вмешался в разговор Пашка. — Сам видел, как грузили борт барахлом. «Двухсотые» в Ростов и награбленные шмотки. И все в одном самолете.

— М-да. Убитые за идеалы и мародеры. И все одним классом.

— Это еще что, — продолжил Пашка. — В Грозном доверили раздачу гуманитарки оппозиции.

— Как? Духам? — Юра был возмущен.

— Духам, — подтвердил Пашка. — Они, мол, знают, кому и сколько раздавать. А потом это все на базаре появляется за громадные деньги.

— Звиздец! — присвистнул я. — Там же коменданты районов есть, и именно им раньше положено было раздавать помощь. А сейчас мы выбили духов, и теперь сами сажаем на свою шею других. Еще более голодных и жадных. Так, что ли, получается?

— Местные власти из оппозиции говорят, что военные обижают местное население. Недовешивают, воруют, русским больше дают, чем аборигенам. Вот по согласованию с командованием и допустили козлов в огород. Так русские сейчас хрен без соли доедают, ходят по частям, жалуются на раздатчиков. А когда начинаем вмешиваться, тут прилетают какие-то орлы, как чечены, так и русские, и кричат о расизме, национализме. Так уже комендантов двух районов поменяли, чуть под суд не отдали за разжигание межнациональной вражды, — молчун Пашка не часто говорил такие длинные монологи и под конец утомился. Взял водку и одним махом выпил. Один.

— Да. Кому — война, кому — мать родна, — Юра вздохнул.

— А ты как думал, когда они нас в Грозном почти три недели мариновали? Какие-то перегруппировки войск были? Подвели новые, свежие силы? Затеяли какие-то сепаратные переговоры с духами. Надо было выходить из города и висеть на плечах врага, громя его. А мы? Э, да что об этом говорить… Давай, Юра, выпьем.

— Давай, Слава!

Мы выпили. После высказанного говорить уже не хотелось. От нашей болтовни ничего не зависело, ничего мы — умные, сильные, патриотически настроенные офицеры — не могли сделать. Могли мы только одно — умереть за свою Родину. И все.

Все, как в гражданской жизни. Твою страну разворовывают, растаскивают, а ты как лопух получаешь свой ваучер, хотя заранее знаешь, что ничего хорошего из этого не выйдет. Обманут. Но если в гражданской жизни это как-то маскировалось, то во время войны нижние чины, у которых нет твердых моральных устоев, глядя на разложившуюся элиту, тащили все, что плохо лежит. Может, это у нас в крови? Компенсировать себе то, что недодает государство? Может, так и надо? А наша бригада, за небольшим исключением, это кучка недоразвитых маразматиков, или того хуже — с развитым комплексом патриотизма. Патриотизм ныне не в моде и не в почете. Все логично. Кого защищать? Родину? А что такое Родина? Кажется, меня опять понесло, читатель. Извини. Но смысл войны я не могу понять, когда нет идеи. Нет идеи, так хоть платили бы, кормили бы по-человечески, не вели сепаратных переговоров за спиной, не вывозили бы одним бортом и убитых, и награбленное, обеспечивали инвалидам и семьям погибших воинов достойную жизнь. Не устраивали бы во время этой бессмысленной кровавой бойни шоу, концерты, презентации, не целовались бы взасос с представителями тех стран, которые помогают боевикам. Не плясали бы на костях убитых. Маразм. 1995 год. Пятьдесят лет Победы над фашистской Германией. Годовщина взятия Рейхстага и год начала позорной военной акции по борьбе с собственным народом. Хотели показать, кто в доме Хозяин? Показали. Те, кто ворует. Кто делает капитал на нашей крови, кто плюет на наши могилы, кто плюет в лицо вдовам и сиротам, кто выбрасывает инвалидов за борт жизни. Пятьдесят лет назад взяли Рейхстаг, расписались на нем, водрузили знамя Победы. Сейчас тоже взяли подобие Рейхстага, наверное, потерь было не намного меньше, чем когда брали настоящий. Только не вышло той Победы, которой хотелось бы. Да, мы устроили потом салют, отметили это водкой и стрельбой в воздух из всего, что стреляло. Но это не то. Если воевать, так воевать, а не обходиться полумерами. С одной стороны, постоянно напоминают, что надо двигаться вперед, что духам помогают враги России. Что преступное, правда, законно избранное, а не сегодняшнее — марионеточное — правительство проводило геноцид против русского населения. А с другой стороны, кричат, что они — боевики, духи — не противник, а просто какие-то незаконные вооруженные формирования. И не надо вести широкомасштабных боевых действий. Получается, как в той байке — «чуть-чуть беременная». И одновременно с этим, когда эти представители незаконных вооруженных формирований переходят на сторону оппозиции, якобы потому, что заблуждались, то их нельзя судить. А переходят они по одной простой причине. Награбили у Дудаева, именно награбили, проводя аферы с авизо, рэкетируя, насилуя, измываясь над местными русскими (да и в самой России они немало крови попили, начиная с городских рынков, кончая Белым домом). А сейчас видят, что могут потерять награбленное, а то и к ответственности их привлекут, вот и бегут пачками к так называемой оппозиции. А хваленые правоохранительные органы ничего не могут сделать. Позор! Позор тебе, Россия! И никакие уже сладкие песни о твоей широкой душе, Россия-матушка, не затуманят мои мозги. Мне бы только вырваться живым с этой бойни, и не просто вырваться, а выполнив свой долг. Я — русский офицер! Я выполню приказ. Приложу максимум сил, чтобы меньше солдатской крови осталось на этой земле. Но тем, кто виновен в солдатской гибели, не будет спуска. Ни здесь — в Чечне, ни в Москве.

Забавно то, что здесь нас могут судить по законам чрезвычайного положения, то же самое, что военного времени. За мародерство и прочие преступления. А вот если попадется чиновник в Москве, который разворовывает армейскую казну, списывая добро на войну, обкрадывая солдат, офицеров, прапорщиков, мирное население, то его будут судить по законам мирного времени.

Вот так и съезжает «крыша», читатель. С такими комплексами мы все вернемся с этой или другой какой-нибудь войны. Только те, которые мародерствовали, привезут с собой большую кучу трофеев, будут хвастать перед тобой своими военными подвигами. А те, кто шел впереди этих мародеров, в подземных переходах, пряча лицо, будут просить подаяние. Конечности-то нет. Не отворачивайся от них, читатель, не опускай глаза, дай денежку. Ты можешь оправдывать свою жадность тем, что он все равно пропьет их. Пропьет. Потому что Родина его, своего гражданина, изувечила руками других своих граждан (Министерство обороны и чеченцы — они же граждане России?), а теперь подобно тебе отворачивается от них. Они никому не нужны. Здоровым не устроиться в этой жизни, а тут инвалиды чего-то хотят. Не бойся, читатель, вряд ли они будут тебя сильно беспокоить. Только если найдется какой-то лидер, который их сплотит, вот тогда начнется вновь кровавая каша, а так — дай денежку и забудь. Как забыл про них Президент, правительство, все. ВСЕ ПРОКЛЯЛИ И ЗАБЫЛИ! Не ты первый, не ты последний, кто пройдет и не даст инвалиду бесславного Чеченского похода на выпивку. Можно и плюнуть. Он стерпит. Стерпел же ту боль, когда очнулся в госпитале, а конечности-то нет. Нет руки, ноги, и никогда уже не будет. А она еще болит, чешется, а почесать ты не сможешь, потому что ты видишь, что ее нет. А она чешется. А тебе девятнадцать. А протез стоит ровно столько, сколько тебе выплатит Военно-страховая компания через полгода. А когда износится, сотрется, то все. Сиди дома, смотри телевизор, пока свет не отключат за неуплату. Пенсия твоя настолько мизерная, что не хватит на лекарство. Здоровья-то до самой смерти уже не будет. А жрать хочется каждый день. А денег нет. Что делать? Кто виноват? Пить! Только пить. Под пьяные слезы вспоминать себя лихим воином. Только во сне или в наркотическом бреду видеть себя со стороны абсолютно здоровым. Петь, прыгать, танцевать, встречаться с девушкой. А когда настает утро, ты вновь возвращаешься в реальность и снова видишь, что нет конечности, и ты знаешь, что в этой жизни ты уже никем не будешь; и идешь в подземный переход или теплый магазин, и вновь, пряча глаза, бормочешь под нос о подаянии. И все. Жизнь закончена. Осталось лишь ждать смерти. И проклинаешь малодушного друга, который не пристрелил тебя вместо того, чтобы тащить под обстрелом на себе. В душе остается лишь Большая пустота и ожидание Смерти. Ожидание Избавления. Прости, Брат!

Разговаривали мало. То, что нас опять, в который раз уже обманули, подавляло. Те, кто нас отправил сюда за великой русской идеей, сами и предали тех немногих русских. Сволочи!

Договорились с Юрой и Пашке поручили, что возьмем под контроль тех русских, что остались в Петропавловке. Чем можем, тем поможем. Начнем прямо завтра с жилищного вопроса, и пусть хоть одна гнида посмеет пискнуть. Сокрушу!

Допили водку, покурили на улице, умылись и легли спать. За околицей привычно постреливали часовые, прочесывая очередями заросли кустарника. Вот и еще один день прошел моей жизни, ну и хрен с ним! Спать.

Утром проснулись рано, умылись. И пошли завтракать. Завтрак на КП во время войны! Горячая, хорошо приготовленная пища! Она не отличалась разнообразием. Каша-перловка (у военных — «дробь шестнадцать», т.е. шестнадцатого калибра охотничья дробь) с тушенкой, «братская могила», «офицерский лимон», чай с сахаром.

У всех прекрасное настроение. Войной и не пахнет, кажется, что на учениях. Стоим в каком-то селе, мирные селяне выделили для постоя заброшенный двор. Если бы не часовые, которые на окраине простреливают кустарник и близлежащий лесок, то получилась бы вообще мирная картинка.

После сытного завтрака никто не торопится расходиться. Спокойно сидим, курим, балагурим, травим обычные армейские байки, благополучие и блаженство, нежная истома охватывает тело. Автомат стоит у ноги, рука инстинктивно ложится на цевье.

Серега Казарцев за соседним столиком рассказывает байку, как ездил за призывниками в прошлом году:

— Приехал я с двумя капитанами за молодежью в один славный город Сибири. Отметились, представились и сидим работаем с документами, с призывниками беседуем. Вечером, как положено, товарищеский ужин с местными офицерами и такими же, как я, командированными. А в два часа ночи новобранец ушел в самоход. Там купил наркотики, укололся и пошел на сборный пункт. Стал перелезать через забор, а там «колючка» поверху пущена. Спьяну изрезал все руки до мяса, сорвался с забора, а потом глядит на руки, на забор — все в крови. Тут у него крыша и съехала. Бежит в милицию и кричит благим матом: «Помогите! На сборном пункте офицеры напились, призывников режут, стреляют, несколько трупов на заборе висит. Скорее! На помощь!» Ну, и прочую ерунду. Менты смотрят, что пацан весь в крови, руки вроде как ножом изрезаны, рожа ободрана. Короче, они подрываются и скорее всем отделением в половине третьего ночи врываются на сборный пункт. Всех пинками подняли. Не смотрят на чины, звания, возраст. Всех к стене. Ноги шире плеч. Руки «в гору», мордой в стену. Комедия. Мы все полупьяные, ничего сообразить толком не можем. Спрашивают про какие-то трупы, убийства, массовые расстрелы. Все как в тридцать седьмом году. Подняли, построили и пересчитали молодежь. Вроде все на месте. А у наркомана-заявителя «отходняк» начался. Трясет его всего, галлюцинации еще больше усилились. Менты-то думают, что у парня нервный шок, верят этому шизофренику. А он продолжает свое: «Я видел, как офицеры убили призывника, а труп его положили в машину». Во дворе стояли личные автомобили местных офицеров. Менты шмонать машины пошли. А один из офицеров привез из деревни мясо, в багажнике оно лежит. Как раскрыли его машину, как заорали: «Расчлененка!», т.е., значит, труп бойца расчленили. Там еще освещение плохое было. Что тут началось! Офицера-беднягу в наручники сходу заковали. Потом уже, через пятнадцать минут, пришел эксперт, посмотрел на мясо и подтвердил, что говядина. Ладно хоть не били. Но рожи у них были зверские. Всех держат под автоматами. А вдруг сообщники! Вот с тех пор одинаково не люблю как милицию, так и наркоманов.

— А что с этим придурком сделали?

— Положили в дурдом. Подтвердили, что конченый наркоман, и выписали «белый билет».

— Я бы точно прибил этого гада.

— И тогда ментам работы бы прибавил.

— Они хоть извинились?

— Извинились, а что толку? В шесть утра весь этот цирк закончили.

— Я тоже ментов не люблю, — мрачно вмешался недавно прибывший на место второго комбата Игорь Красильников.

— А ты за что?

— Поехал в Москву в командировку. Заночевал у приятелей. Выхожу на остановку. Зимой дело было. Снега много, скользко. Стою, жду автобус. Подошел один, не мой, другой, тоже не мой. Еще остановился какой-то, народ заходит-выходит. Слышу за спиной крик: «Стой! Стой, гад!» Оборачиваюсь — милиционер гонится за мужиком. Я же тоже в погонах. Подождал, когда мужик подбежит поближе, и как ему в глаз заехал, тот и свалился. Милиционер подбегает, я жду слов благодарности и грамоту от руководства родной милиции. А тот перескакивает через мужика и запрыгивает в автобус. Мужик поднимается и…

— Что?

— Что-что! Бьет меня тоже в глаз. Приехал я из командировки с огромным фингалом под глазом. Вот так. С тех пор и не люблю я родную милицию.

— Ладно, пошли совещаться к командиру.

— Пошли.

— Нет ни малейшего желания.

— Кому хочется?

— Надо съездить к саперам, может, они привезли с собой баню.

— Ты что?! Какую баню?

— Как в фильме «Кин-дза-дза!». Наподобие их летательного аппарата. Только пропеллера не хватает на макушке. А так один в один.

— Отсовещаемся, и если не будет никакой горячки, то можно и помыться.

Сам штаб бригады размещался в конторе бывшей МТС. Низкий потолок, заложенные мешками с песком окна, тусклый свет от лампочки. Генерал, комбриг, Сан Саныч сидят за столом, остальные разместились на стульях разного калибра. Прямо как на собрании в колхозе. Сейчас будем подводить итоги и обсуждать виды на урожай. Только показатели различные.

Не буду приводить весь ход совещания, скажу лишь, что ночью комбриг и генерал обсуждали с новым председателем план и тактику взаимодействия. По их словам выходило, что это хороший мужик, душой болеющий за Конституцию России и ее целостность. И во время первого штурма Грозного был в передовых рядах оппозиции. Одного я понять не мог и сейчас не могу: почему все кричат, что оппозиция здорово помогала нам во время первого штурма? Как же Дудаев тогда не перевешал всю эту оппозицию? Коль они воевали, так, значит, их должны были видеть и знать поименно. При штурме города я не заметил ни одного оппозиционера, который бы воевал на нашей стороне или встречал нас хлебом-солью. Поэтому, когда говорят, что оппозиция в Чечне сильна, у меня это вызывает широкую улыбку. А наше командование, руководство страны пытается делать ставку на марионеточное правительство. На своих ставленников. Абсурд. Самое забавное, что, по слухам из Ханкалы, теперь военные должны согласовывать свои действия с местными властями, советами старейшин. Постоянно выступать на митингах, разъяснять наши действия. Все это рассказал генерал. При этом он отчаянно плевался от злости и обиды.

Тут взял слово командир. Говорить он никогда не умел. Вот если бы хоть воин был отчаянный, тогда ему можно было бы это простить, а так — ни командир, ни оратор, ни воин. Поэтому все относились к его потугам выступать несколько иронично. Так вот этот председатель-дух-оппозиционер настолько понравился ему, что чуть ли не взасос с ним он целовался, а вот после беседы тот исчез. То ли украли, то ли сам спрятался. Но командир ставит нам задачу найти его. Кто-то из толпы посоветовал поискать в Сунже, там много сейчас плавает и оппозиционеров, и духов. Когда в реке, то все на одно лицо. Командира это замечание возмутило, зато нас здорово развеселило. Поинтересовался я, как комбриг предлагает искать своего новоявленного духа. Можем перевернуть дом за домом всю деревню. Не проблема. Дай только, командир, команду. Не дал, испугался. Посоветовал путем расспросов, переговоров с местными жителями установить местонахождение духа-председателя. А также Буталов нам сообщил, что председатель посоветовал не переселять русских в их дома, потому что это вызовет негативную реакцию со стороны местного населения. Памятуя вчерашнюю картину, я не выдержал и сказал, что мне глубоко начхать на то, что думает чеченский боевик. Я пришел сюда восстановить справедливость и порядок, в том числе и права русских. И как русский офицер я выполню это. А все советы местных духов для меня не указ.

— Как вы, Миронов, смеете так говорить? — возмутился командир.

— Вместо того, чтобы ставить задачу на поиски неизвестного оппозиционера, лучше бы Ханкале сказали, что нечего здесь сопли жевать. Стоим, с духами общаемся. Боевики пока в горах. Если еще пару недель постоим, то они начнут спускаться. Здесь же нет активных боевых действий. Так какого хрена мы здесь прожираем государственные деньги? Все нам кричат, что Ильинка — осиное гнездо. А мы остановились в пяти километрах от нее. Дальше не идем, а стоим и ждем чего-то. Разведка докладывает, что в самой станице нет боевиков. Так пошли туда, или хоть батальон туда кинем. Чего стоим-то?

— Миронов дело говорит, — поддержал меня Юра. — Мы как будто сами духам даем передышку. Скоро уже будет месяц, как топчемся. А толку? Дисциплина падает, еще немного времени, так бойцы от безделья ерундой начнут маяться. Село прочесать нам не позволили. Тут у нас под носом целая банда может спрятаться, а мы с ними будем дружбу водить? И правильно Миронов говорит, что не духа искать надо, а зачищаться вокруг и ставить перед Ханкалой вопрос, чтобы как можно ближе продвигаться к Гудермесу. Сейчас реально можем перерезать дорогу Аргун — Гудермес. 125-й артполк, что сейчас по Кавказскому хребту скребется, поможет взять Гудермес в клещи. И будем стоять на господствующих высотах и обстреливать город. Уходить из города некуда. Сзади — Дагестан. Там кордон. Поэтому будет не хуже чем в блокадном Ленинграде.

— Точно. И никуда это духовское племя не денется.

— Бойцы расслабились, того и гляди, как бы чего не учудили. Офицеры младшие с личным составом чуть ли не братаются.

— Сейчас скот начнут воровать. Мясо все-таки.

— Хватит! — Буталов взвился. — Хватит! У нас здесь не колхоз, а служебное совещание. Я сказал, что мне нужен этот председатель. Проверять какие-либо дома только по моему личному разрешению. И только если будет информация о конкретном преступлении.

— Так полная деревня духов. А мы не знаем.

— Мы с мирным населением не воюем!

— В Грозном воевали, а здесь нет? Забавно!

— Все! Хватит! Я здесь командир, а не хрен собачий!

— Насчет этого еще можно поспорить, — шепнул мне на ухо Юра.

Я согласно кивнул.

— Русских кормить из наших запасов, но не переселять!

— Вот уж хрен тебе по всей морде! — это уже я шепнул Юрию.

Потом Буталов еще что-то говорил насчет и по поводу строительства взаимоотношений с местными. Порол какую-то чушь о совете старейшин. Тут уже не выдержал Серега Казарцев:

— Товарищ полковник. Если он, сволочь, всю свою жизнь провел, пася колхозные стада баранов, то какой он, на хрен, старейшина. Дудаев после шестидесяти присваивал всем звания «ученого улема». Вот кто видел пять тысяч баранов, тот и ученый. А кто видел еще больше — вдвойне ученый. Так о чем нам с ними говорить? Их дети и внуки воюют с нами, а мы надеемся, что они будут нас приветствовать. Мы пришли сюда как оккупанты, и поэтому не надо питать иллюзий по этому поводу. Мы разрушили их столицу. Пусть они не любили Дудаева, но пришли мы. Мы разрушили их город и близлежащие деревни. И поэтому не надо терять своего лица. Мы пришли сюда воевать, а не вести переговоры о мире. За нами сила, так пусть, суки, и изволят нас уважать. А то мы сюда с шумом въехали, шорох навели и тут же сами зовем их за стол переговоров. Именно в этой станице спалили технику Ролина, убили его людей. Пусть Москва договаривается, а наше дело — воевать. Своей нерешительностью и бездействием только будем разлагать личный состав и покажем духам собственную беззубость. Если хотите — импотенцию (дружный хохот в зале). А вы что хотите, если начинаешь с женщиной любовь, то не надо потом кричать во время экстаза, что давай, мол, поговорим. Это как?

— Выполняйте приказ, — отрезал Буталов.

Если бы он поддержал нас, осудил бы непродуманную политику Ханкалы и Москвы, то тогда мы бы его поняли. Или если бы он на свой страх и риск перекинул нас в Ильинскую, то тоже мы бы были на его стороне. Но он даже не удосужился нас — офицеров штаба, командиров батальонов, начальников служб — проинформировать о задачах бригады. Потому что не мог этого сделать. Из-за боязни испортить свою карьеру он не задавал вопросы в Ханкале, не выходил на наш Сибирский округ и через него не давил на Генеральный штаб. Тут одно из двух. Либо нас по полной программе доукомплектовывают личным составом, поставляют технику, забирают, списывают, ремонтируют разбитую, а мы через неделю после того, как влились свежие силы, идем в бой. Либо мы здесь уже не нужны, и поэтому сворачиваемся и уезжаем в Богом прославленную, чертом проклятую Сибирь. Это уже кому как нравится.

После бестолкового совещания у нас с Юрой не было особых дел, поэтому пошли к разведчикам. Во время боев за Дворец из округа прислали замену — начальника разведки, из новосибирской дивизии, Юру Пахоменко. Здоровенный бугай, в звании капитана. Не дурак выпить и закусить. Наш парень. Воевал отчаянно, но не бестолково, за своих разведчиков готов был горло перегрызть. Прежнего начальника разведки отправили в тыл. После боев в городе у него развилась устойчивая форма клаустрофобии — боязнь замкнутого пространства. В городе, на улицах, он также чувствовал себя крайне неуютно. Постоянно озирался, ждал выстрела. Ничего удивительного в этом нет. В этом пекле под соответствующим названием Грозный мы все стали немного сумасшедшими. Дай бог, чтобы у меня это потом не проявилось.

На замену раненому командиру разведроты прибыл капитан Сухоруков. Этот вообще замечательный парень. Прибыл из Новосибирского общевойскового училища. Был там командиром роты. Сам написал рапорт с просьбой о направлении в Чечню. Училище хоть и базируется на территории округа, но ему не подчиняется. Прямое подчинение Министерству обороны. Он мог и не дергаться. Из военных училищ офицеров не брали. Так он сам напросился, добился этой командировки. И отлично проявил себя. Вместе с разведчиками лазил по подвалам, не стеснялся ничего и не боялся никого.

Завоевать уважение разведчиков — непростое занятие. Разведка — это элита пехоты. Перед ними стоят специфические задачи, и многое им прощается. Мечта почти всех солдат попасть служить в разведподразделение. Их меньше всего в мирное время гоняют на бестолковые работы, действительно учат воевать, длительное время находиться на территории противника, собирать сведения, передавать их своим. Все ребята спортсмены, обучены рукопашному бою. Их постоянно учат импровизировать, приспосабливаться к изменяющейся обстановке, убивать. Приходится убивать не с далекого расстояния из автомата, а собственными руками, по-тихому. Если противник-часовой в бронежилете, то разрезать горло от уха до уха, пока в образовавшуюся щель не вывалится язык. Разведка идет впереди всех, а на привале, когда все занимаются обустройством, отсыпаются, отъедаются, они не сидят на месте. Осматриваются вокруг, обшаривают все в поисках противника. Если он попадается в густых зарослях кустарника, то короткий бесшумный бой на ножах, в живых оставляется только один дух, который очень быстро уносится прочь. Чем дальше, тем лучше. Для этого выбирается обычно кто похудее. Если только он не радист и не командир группы.

Если же разведчики попадаются, то они — самые «лакомые» кусочки. Идет очень быстрый допрос. Духи тоже обучались в наших военных училищах, и поэтому методы разведки, состав групп, методы ведения допросов точно такие же, ничуть не отличаются от наших. Привычка! И когда вражеский разведчик попадает в наши руки, то знает, что лучше добровольно и быстро рассказать, что знаешь. После этого быстрая, не мучительная смерть. Если повезет, то выстрел в упор из ПБ. А нет — нож. Ножи у них тоже особенные. НР — нож разведчика, НРС — нож разведчика специальный. Нож разведчика имеет длинное неширокое лезвие, рукоять с ограничителем. Нож разведчика специальный тот же самый, но имеет кнопку, при нажатии которой лезвие вылетает на семь-десять метров. Человек при попадании такого сюрприза почти наверняка погибает. И тот и другой носится в ножнах на голени правой ноги, может крепиться на пояс, а также на левом плече. Все зависит от мастерства, моды, привычки, характера выполняемого задания, местности.

Вооружение разведчика в «махре» такое же, как и у обычного пехотинца. АКС (автомат Калашникова складной), в лучшем случае — АКСУ (автомат Калашникова складной укороченный), НР или НРС, подствольный гранатомет ГП-25, ПБ. Передвигаются они на таких же БМП-2. Это в спецназе и вооружение, и техника специальные, а у наших — все тоже самое. Одно слово — «махра». Но они пользуются заслуженным уважением всего личного состава. Правда, они первейшие нарушители дисциплины, а командиры во время войны пытаются сделать из них свою личную охрану. Но командир роты — это Бог и Царь в одном лице. За малейшее ослушание следует жесточайшая расправа. Если в обычных подразделениях это может проявиться в одной зуботычине, то у разведки зубы летят в разные стороны. А еще командир роты может устроить поединок. Сам надевает перчатки, и идет бой без правил. Вся рота — свидетели. Если ты сильнее, ловчее, агрессивнее, то можешь победить ротного, но не было в бригаде еще такого прецедента. Отношения на войне между солдатами и командирами ровные, почти братские, а у разведки еще более тесные. Разведка уходит на десятки километров без поддержки своих основных сил. Ведет группу офицер, он — проводник. Подведет хоть один из группы — все покойники. И понятие «связка», «плечом к плечу» для них не пустой звук.

И вот к этим мужикам мы пошли в гости. Если и переселять русских, то при возникновении нештатной ситуации нам двоим не справиться. А остальные батальоны находятся за несколько километров. Разведчики нам могли здорово пригодиться. В гости с пустыми руками не ходят. Как упоминалось выше, мы были монопольными владельцами спирта, не считая, конечно, докторов. Но у доктора просить неудобно, спирт нужен больным для операций и самим докторам для поправки собственного здоровья. Был небольшой запас спирта еще у связистов, но они сами не пили и другим не давали — аппаратура без ежедневного обслуживания спиртом в полевых условиях отказывалась работать. А срыв боевой связи — преступление.

Разведка занимала один из боксов МТС. Офицеры жили в кунге КамАЗа.

— Здорово, мужики! — мы вошли в кунг и увидели, что у разведчиков «второй» завтрак. На столе стояла бутылка с «а-ля Чечней».

— Вы что, эту бурду пьете? Нет ничего лучше? — удивились мы.

— Здорово, проходите, — разведчики подвинулись. — Коньяк закончился, про водку уже забыли, вот и давимся этой политурой.

— Мы тут случайно бутылочку спирта прихватили. Будете?

— Наливай! — начальник разведки протянул стакан.

— И мне тоже! — присоединился к начальству командир разведроты.

Мы с Юрой тоже налили себе по полстакана спирта, разбавили, накрыли плотно рукой стакан. В стакане бушевала реакция. Жидкость стала белой. В этот момент самое главное, чтобы воздух не попал в стакан. Потом выпили. Закусили. Спирт не водка, пьется тяжелее, хотя есть в бригаде гурманы, которые предпочитают спирт водке. На вкус и цвет…

— Что слышно в разведке? — спросил Юра у своих тезок.

— По радиоперехвату ничего особенного, а вот со спецназом разговаривал, так те страшные вещи рассказывают, — начал начальник разведки.

— И чем спецназ нас пугает?

— Ходили они в глубокую разведку, в Шали. Там, по оперативным данным, большой концлагерь, и наших пленных человек с полсотни. Сходили, посмотрели, точно — есть лагерь. Издеваются над нашими, бьют, не кормят, работать заставляют, в кандалах, короче, как в средние века. Старший кое-как своих зверей сдержал.

— Правильно, — вмешался ротный, — ну, перебили бы охрану, а наших потом куда? С собой не возьмешь, и выполнение задания сорвешь.

— Не перебивай. Давай, Юра, продолжай.

— До ночи отлежаться надо было. Духов в Шали — как грязи. Залезли они на чердачок, спят, кто на часах стоит, кто «массу» давит. И тут в центре на площади шум, крик, муллы что-то визжат. А место у наших было на пригорочке. Оптика хорошая, вот сквозь эту оптику и наблюдают. А там митинг начинается, и выступает Дудаев собственной персоной. Вокруг него охраны человек сорок. Да только она внизу, у его ног. Сам он как на блюдечке. До него метров четыреста. Короче, тут даже без оптики «снять» его — как два пальца… А команды не было. Запрашивает старший базу — Ханкалу. Так мол и так. Вижу Дуду, что делать? Отвечают — ждать. Через полчаса выходят на связь и не позволяют «фотографировать».

— Звиздец! — я плюнул. — Наливай!

Выпили. Закусили. Ну что же, сами себя разведчики завели и нас «подогрели». Пора начинать про дело.

— Мужики. Если нас все уже продали и предали, так неужели мы сдадим своих? Мы сами, здесь?

— Нет, конечно.

— Нет. А что, Слава, сделать надо?

— Ничего особенного. Мы с Юрой тут порешали, и есть мнение, что наших местных русских коль скоро мы не можем с собой в Россию забрать, то надо хотя бы переселить в их собственные дома.

— За справедливость?

— За справедливость. Пусть духи нас боятся.

— Нет проблем. А ты как считаешь?

— Святое дело.

— Сейчас поедем?

— У тебя какие-то дела?

— Ничего срочного нет. Приеду — у БМП торсион поменять надо. До вечера я свободен. Кстати, а может, и пару домов тряхнем, якобы в поисках пропавшего духа-председателя?

— Давай.

— А командир?

— Да пошел он на хрен. Сам же, балбес, сказал, чтобы его приятеля нашли.

— Правильно. Мы получили оперативную информацию от своего источника, что там прячут этого бабая.

— Кого брать с собой будем?

— Да, думаю, пары машин хватит, и людей вместе с механиками и нами человек пятнадцать. Хватит.

— Рожи замотаем и маскхалаты оденем.

— Давай! Через полчаса встречаемся.

Мы с Юрой взяли оружие. На голове у нас и так постоянно были надеты косынки, а лица при передвижении на БМП закрывали другими косынками. Одни глаза только блестели. Бандиты из вестернов.

Через полчаса мы собрались на улице. Как только с Юрой мы увидели разведчиков, нас разобрал истеричный смех. Такое могло произойти только в Нашей (Красной, Советской, Российской) Армии. Вокруг хоть и грязь, но снега не было, только на вершинах гор, травка начинает кое-где зеленеть, а наши бойцы в белых маскхалатах, морды замотаны в белые маски. Они утепленные, чтобы хари на сибирских морозах не попортить. Девять привидений в начале весны. Это — комедия. На наш гогот сбежалась половина КП. Они подхватили. Такое не могло присниться в самом кошмарном сне.

— Чего ржете? — Юра-ротный даже обиделся.

— На войну когда ехали, вы что, нормальные костюмы не могли получить? — сквозь смех и слезы спросил я.

— Не было на складе. А Новосибирск не захотел с НЗ снимать. Война в декабре началась, кто знал, что так долго затянется?!

— Надо писать заявку, пусть высылают, а то мы здесь всех духов распугаем. Ладно, поехали, отделение Касперов. Бля, добрые привидения.

— Слава, мы тут еще саперов прихватили. Оружие искать.

— Знаю я ваше оружие. Золото, валюту?

— Как Бог пошлет. Откуда начнем?

— По дороге стоит большой дом. Явно на нетрудовые доходы построен. Тут еще местные подсказали, что там живут родители Имсдаева.

— А он кто?

— Сотрудник ДГБ (Департамент государственной безопасности). Сейчас, якобы, в Ведено окопался.

— Хороший мальчик…

— Да, славный мальчик, только один недостаток — живет долго.

— Может родаков в заложники взять?

— С удовольствием, но это не наши методы.

— Наших же берут в заложники, а потом обменивают.

— Со стариками не воюем, вот если бы сыночка взять — тогда был бы разговор. За сотрудника ДГБ, если доживет, конечно, можно пару-тройку офицеров и отделение солдат обменять. Это как спецназовца чеченского меняли, слышал?

— Без подробностей.

— Взяли этого кабана в Грозном раненого, без сознания, он вместе с Басаевым переподготовку у нас в Балашихе у грушников проходил. Потом Абхазия, а здесь в личной охране Дуды работал. Пряник знатный. А тут раненый попался. Подлечили его, а потом захотели поменять на наших.

— А как он живой остался?

— Десантники его взяли. Они в Абхазии познакомились, вот и пощадили.

— Поменяли?

— А как же! На пятерых офицеров и девятерых бойцов.

— Круто. Видать, знатный кадр. Где он сейчас?

— На курорте лечится. Вся Турция, Иордания, да и наши братья-украинцы тоже не упускают возможности помочь угнетенным чеченцам.

— Бля, ну и жизнь.

— А ты как думал. Ладно, поехали!

Мы забрались на броню, белые масккостюмы загнали в десантный отсек. Тронулись. Почти весь КП вышел нас провожать. Трюк с белыми масккостюмами всех позабавил.

Подлетели к шикарному особняку. У нас самые «крутые» такие в городе строят, а здесь в деревне. Хорошо пожировали на наши денежки. Быстро выскочили, грамотно оцепили дом. Пара соседей попытались поглядеть, но, увидев наши грозные лица, очень быстро ретировались. Ворвались во двор. Огромный пес породы кавказская овчарка рвался с цепи. Разведчик сделал выстрел перед мордой пса. Не попал. Испугал. Пес с визгом забежал в будку и, пока мы там были, не показывал носа.

Выволакиваем из дома старика и старуху, какую-то девчонку. Она старательно прячет лицо в платок. Не прячь. Ты такая страшная, что, несмотря на то, что женщин долго не видел, я столько водки не выпью. Оставляем трех десантников на улице. Спереди, сзади двора, и один постоянно держит на прицеле жителей. На них не надо направлять автомат. Своим внешним видом и поведением мы их испугали. И еще немаловажный психологический эффект. Когда умирает правоверный мусульманин, то его заворачивают в белые бинты, а потом в ковер и в сидячем положении хоронят. Разведчики в своем маскараде предстали перед ними как восставшие из их мусульманского ада.

В доме полным ходом идет шмон. Ищем оружие, раненых. Обстановка шикарная. Ковры дорогие, новые, ручной работы, импортная, дорогая мебель. Аппаратура под стать обстановке. Я за всю свою жизнь таких денег не заработаю.

Смотрим фотографии. Ага, вот и наше искомое лицо. На фотографии изображен молодой человек лет двадцати пяти. Обвешан оружием, позирует на фоне «Nissan-Patrol». Судя по тому, как он оперся на него, видать, что его собственность. Оружие-то у мальчонки все импортное. Американская винтовка «М-16», на поясе «кольт» в открытой кобуре, пара гранат там же болтается и неизменный чеченский нож-кастет. Хорош. Жаль, что дома тебя нет. То, что у чеченцев оружия было много — это не секрет, пытались даже наладить выпуск своего, но вот импортное оружие было доступно очень немногим. Либо очень богатым, либо облеченным большой властью. Видать, немало он нашей кровушки, гаденыш, попил, что с такими «игрушками» ходил.

Наверху раздаются вопли. Спускается боец и тащит окровавленные бинты и постель, тоже всю в крови. Судя по бурым пятнам, кровь свежая, не более суток прошло, как хозяин их оставил. Значит, кто-то пытался отлежаться здесь. И худо ему, коль столько крови потерял. Но ушел. Фотографию прячу в нагрудный карман — может, и пригодится. Бойцы тем временем стаскивают в середину зала радиостанцию, автомат, полмешка денег старого образца, пару открытых цинков с патронами, запал к гранате. Разведчики разочарованы, они надеялись, что удастся поживиться валютой, но не нашли. В огороде нашли пистолет. Забавно то, что у саперов сели батареи, а щупом, стандартным щупом можно обнаружить предмет на глубине до сорока сантиметров. Смех и слезы. Поэтому, читатель, если у тебя есть желание спрятать у себя на огороде пулемет, то закапывай его на глубину более полуметра. С нашими средствами металлоискания никто ничего не найдет.

На улице послышался характерный рев двигателя БМП. Мы с Юрой переглянулись.

— Твою мать! — Юра психанул. — Начальство пожаловало.

— Ну и хрен на них, — начальник разведки был невозмутим. — Мы вон сколько оружия изъяли. Пусть берут этого старика Хоттабыча, вешают за ребро на крюк и спрашивают, чье оружие, где сын. Мы свое дело сделали. Теперь поедем под предлогом поиска оружия переселять русских в их законные дома.

— И пусть хоть одна сучонка посмеет вякнуть — задавлю, — это командир разведроты. Усы у него раздуваются от праведного гнева.



Глава 19 | Я был на этой войне (Чечня-95) | Глава 21