home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 23


Генерал, комбриг, начальник штаба, не переодеваясь, сразу поехали в Ханкалу, разбираться. Оказалось, что из-за дождей, видите ли, остальные части не смогли передвигаться. Завязли, сукины дети! Одна, лишь, Сибирская махра сумела вывести технику и выполнить поставленную задачу. Недоноски элитные! Сибиряки вгрызаются в асфальт в Грозном, идут вперед, рвут жилы, гробят технику, а остальные засранцы не могут по грязи передвигаться. Блядь, так что получается, будем только в июле воевать?

Так и простояли мы без движения еще три дня. Через день дождь закончился, поднялся ветер, выглянуло солнце, подсушило дороги, землю. Поехали!

На этот раз переход прошел без каких-либо эксцессов. КП бригады разместилось в школе, которая уже больше года не работала. Не нужны были Дудаеву образованные люди. Читаешь Коран — значит, уже академик. Дети гор, что поделаешь.

Школа была разделена на два корпуса. В первом разместился сам штаб, а во втором — через дорогу — разведчики, химики, через несколько недель к ним присоединятся медики. Пока медики остались в Петропавловке. Позади школы находился скотный двор, там разместился узел связи и прочие службы.

Мы с Юрой поставили свою машину перед школой. По соседству по доброй традиции устроился Серега Казарцев, рядом строевая часть, секретка, там же и склад топокарт. Строевую часть возглавлял прибывший по замене майор Серега Артамась. Прозвище у него было — Фантомас. На что он, правда, здорово обижался. И только друзьям позволял так себя называть. Нас с Юрой он был значительно старше, считал выскочками. Да мы к нему в друзья и не набивались.

Началось знакомство с местными. Они как всегда заверяли нас в своей лояльности, охотно рассказывали страшные сказки о духах, как те над ними издевались и т.д. и т.п.

На следующий день произошел забавный случай. У комбата второго батальона случился день рождения. На войне день рождения — это особый случай. И вот замполит этого батальона пошел на самоубийственный, но благородный, поступок. Ночью вместе с водилой он угнал два БМП, проехал за ночь все блок-посты, попав пару под обстрелы, неизвестно чьи, но вышел из них живым: дуракам везет. Приехал под утро в Моздок, хотя там тоже усиленные милицейские посты на въезде и военных как грязи, но, тем не менее, — это факт. Подрулил к магазину «Хлеб-Торты», поднял сторожа, тот позвонил директору. Когда приехал перепуганный директор, ему популярно объяснили, что им нужен самый лучший торт, который он только может найти у себя. Конечно, от него никто не требует Новосибирский торт, ведь всем в бригаде известно, что только там умеют делать самые вкусные торты. По случаю войны сойдет и хреновый, местного производства. Директора магазина это сильно обидело. Он собственноручно вынес и запаковал самый лучший, большой торт с надписью «С Днем Рожденья!». В придачу дал свечей для украшения. Протянутые деньги отвергнул.

Купив по дороге на оставшееся деньги шампанского и водки, замполит под утро вернулся в свой батальон. Каково же было удивление и радость комбата, когда поутру весь построенный батальон поздравил его тортом и шампанским. Правда, того батальона было всего-то тридцать человек вместе с комбатом и его заместителями, хотя и держали они участок обороны длиной в три километра. И это не анекдот и не солдатская байка про ночной поход за тортом, чистая правда, нет ни грамма вымысла. Вот, что значит на войне уважение и взаимопонимание. И не лизоблюдство это. Все воюют не за страх, а за совесть. Будешь думать о наградах, повышениях, свои же быстро тебя раскусят, и никто не будет тебе прикрывать спину в бою, никто не поделится глотком воды, водки. Ты или в коллективе, или труп, третьего не дано.

По ночам стали обстреливать наших часовых. Жертв не было. Пришлось всю территорию перед собой заминировать и обставить растяжками. Когда пару раз ночью кто-то подорвался, обстрелы прекратились. А также произошел довольно примечательный случай. Слышит часовой шорох. Кричит: «Стой! Пароль пять!» А в ответ тишина. И срабатывает одна растяжка, через секунду вторая, третья. Попутно сигнальные мины запустились. Это когда при срабатывании растяжки в воздух поднимается около двадцати осветительных ракет, не сразу, а по очереди. Салют, иллюминация, свист.

Весь караул и кто был рядом прибежали, думали, что прорыв, стали отбивать атаку. Стреляют, осветительные ракеты запускают, но тихо. В ответ никакой стрельбы, тишина. И не видно никого. Успокоились, усилили караул на всякий случай, до утра было все спокойно. А с рассветом пошли смотреть, что же там произошло. Нашли только обрывки черной кошачьей шерсти. Видимо кот сорвал одну растяжку, затем испугался взрыва, рванул и зацепил еще две. Последняя растяжка его погубила, или наша стрельба прикончила, не знаю.

Жизнь походная шла своим чередом. Размеренно, спокойно. Днем мы обстреливали дорогу, связывающую Гудермес и Аргун, с позиций второго батальона она просматривалась на восемьдесят процентов, обстреливали пригороды Гудермеса. На склонах господствующего холма расположились позиции боевиков, охранявших подступы к городу. По разведданым, а также из радиобесед с духами узнали, что там обосновался неизвестный тогда еще никому Басаев Шамиль. Спецназовцы, что приезжали к нам в гости, охотно разговаривали с ним, вспоминали тренировочные лагеря ГРУ под Москвой, а также совместные операции в Абхазии, Осетии. Приглашали друг друга в гости.

По ночам, а иногда и днем, позиции духов обрабатывали установки залпового огня. Иногда удавалось рассмотреть, как над головой проносятся смутные силуэты громадин. Мы называли их «телеграфными столбами» и «гуманитарной помощью братскому чеченскому народу». Когда работала реактивная артиллерия, было спокойно спать. Кунг раскачивался как люлька у младенца. Духи в эти ночи не смели показываться.

И вот наступил день, который я до конца жизни не забуду. Двадцать первое марта. Накануне нас обстреливали минометчики. По КП выпустили всего пару мин, одна из которых попала в жилой дом, после этого обстрел прекратился, а вот второму и третьему батальону досталось крепко. Почти до утра шел массированный обстрел. И, по всей видимости, огонь корректировался, потому что стреляли и по закрытым, заглубленным позициям, не видимым для противника. Эти корректировщики и радисты нас за время войны достали здорово. За ночь никого не убили. Но было трое раненых, их срочно отправили в Петропавловку для оказания квалифицированной помощи, а оттуда — на Северный. Духи били тоже с закрытых позиций, и поэтому по вспышкам мы не смогли определить позиции минометной батареи. Кое-как примерно вычислили и ответили своим минометным огнем, а потом уже и навели собственную артиллерию. После седьмого залпа духи заткнулись.

По утру стоял туман. Особых дел не было у нас с Юрой. Маялись от безделья. И вот поступает сообщение из второго батальона, что поймали женщину, которая шла в Гудермес. Под покровом тумана, обутая в легкую обувь, она, как тень, прошла уже большую часть секретов и блок-постов второго батальона и, проходя окопы, наткнулась на наших офицеров. Те ее быстро остановили. Быстро осмотрели. Хоть и война, но глубокого, как положено, обыска не делали. Постеснялись. Зато в сумке обнаружили бинты, вату, а в подкладке кофты наш миниатюрный пистолет ПСМ. При задержании пыталась вырвать его, но не успела.

Комбат тут же доложил о ней на КП. Пистолетик, правда, замылил себе. Когда ее на БМП привезли к нам, то офицеры первого батальона признали в ней ту самую женщину, что видели тринадцатого марта, во время нашего первого неудачного перехода. И они же предположили, что это она корректирует духовскую артиллерию.

Допрос проводили трое. Я, Юра и генерал. Сели в маленькой комнатке позади спортивного зала, в котором находился постоянно начальник штаба и оперативное отделение, а также по вечерам проводились совещания.

Если бы был мужчина, то было все просто, но здесь, с женщиной… Первый раз нам довелось допрашивать женщину. И она была симпатичная. Паспорта у нее не было. В этом ничего удивительного нет. После прихода Дудаева к власти и объявления им суверенитета, в паспортах местных жителей, принявших гражданство Ичкерии, ставился штамп с гербом, и делалась соответствующая запись. Поэтому все нестарое население, чтобы не дразнить наших солдат, носило комсомольские билеты. И вот и у нее тоже был комсомольский билет. По нему выходило, что звали ее Сагулаева (в девичестве — Бердидель) Хава Дадаевна, 1962 г. рождения.

Начали мы культурно, вежливо, без психологического давления. Но она продолжала упорствовать. Как попугай повторяла одну и ту же версию. Что была в Грозном и вот сейчас идет домой, в Гудермес. Муж ее погиб в первые дни войны под бомбежкой (оснований для теплых чувств к нам у нее, следовательно, нет), в Гудермесе сестра осталась с ее маленькой дочерью. Корректировщицей не выступала, тринадцатого марта в Ильинке не находилась.

Еще раз вызвали группу офицеров, и они ее уверенно опознали. Связались с блок-постами: при прохождении местных жителей записывались их данные. Оказалось, что в предшествующие дни через блок-посты со стороны Грозного она не проходила, остальные дороги, ведущие к столице Чечни, были заминированы как нашими, так и боевиками.

По всему выходило, что она пряталась где-то неподалеку и, возможно, выступала корректировщицей, а может и «маршрутницей», т.е. собирала данные о дислокации наших частей и по радио передавала противнику. На женщину во время войны меньше всего обращаешь внимание. Только нельзя забывать, что здесь приходится воевать не с регулярной армией, а со всем народом.

Разведчики, давно уже не видевшие пленных (а к лазутчикам у них свой, особый счет), уже несколько раз просили отдать Хаву им. Она в ужасе кричала, чтобы не отдавали. Мы разыгрывали «доброго-злого» следователя. Юра был добрым следователем, я — злым, а генерал — независимым судьей. Когда она начинала запираться, я налегал на ее психику, требовал признания. Стращал всеми карами. Нам необходимы были позиции духов в Гудермесе, чтобы раздолбить их, а затем уже входить в город без потерь.

Она кричала, что не знает. Я достал карту Гудермеса и спросил, где проживает ее дочь с сестрой: она, вытирая слезы, уверенно указала дома где-то в районе железнодорожного вокзала. Судя по тому, как она обращалась с военной топографической картой, она ее видела не первый раз. Потом мы ей подсунули карту с устаревшей обстановкой, наши батальоны были уже перемещены (карта уже подлежала уничтожению). Она живо заинтересовалась значками, обозначавшими нашу диспозицию. Для нормального гражданина, не имеющего военного образования, все эти значки — китайская грамота. Военная подготовка у нее вряд ли есть, а вот специальная — вполне может быть.

Я тут же поднимаю трубку телефонного аппарата, который мы обычно держали как «детектор лжи», и говорю, чтобы артиллерия переместила свой огонь в район, где проживают родственники Хавы. У нее очередной приступ истерики. В дверь озабоченно заглядывает Сан Саныч. Интеллигент, а в данном случае — чистоплюй. Ничего мы не сделаем женщине, не такие мы сволочи. Не научились еще с женщинами воевать.

Но Сан Саныч не верит. Он знает, что я могу выкинуть фортель, и просит отпустить ее. Чтобы успокоить нервы, когда она ревет белугой, постоянно приходится прикладываться к бутылочке коньяка из генеральских запасов. Хотя и обнаружили в ее сумочке сигареты, она упорно отказывается курить в нашем присутствии. Предложенный коньяк также отвергает, стакан с водой сбросила со стола. Из рук врага ничего не хочет принимать. Упорная дамочка.

Когда мы с генералом выходим в туалет, она предлагает Юре отдаться ему, чтобы он ее отпустил. При подходе к двери я громко отдаю кому-то несуществующему команду: «Подготовьте БМП, подгоните поближе к зданию, пусть газует, а то ее крики и так всем мешают, а сейчас еще громче будет, будем зубы стачивать!»

Юра тем временем «отдал команду», чтобы район железнодорожного вокзала не долбили. Тем не менее она рассказала кое-что о позициях духов, о их укреплениях. С каждой минутой у меня крепла уверенность, что она является лазутчицей, чеченской Зоей Космодемьянской. А Юра, наоборот, был уверен, что она попала к нам по ошибке. Я предлагал ее отправить в Ханкалу, там был создан фильтрационный пункт, пусть там особисты и грушники разбираются.

Пока я ходил за сигаретами, Сан Саныч схватил Хаву в охапку, посадил в свой УАЗик и вывез за деревню. Там просто отпустил. Я бесновался. Материл всех и вся. Невзирая на чины и ранги досталось от меня и начальнику штаба за его благородство, и Юре, за то, что не устоял против своего начальника. Хотел броситься в погоню, но мне так и не сказали, в какую сторону ее отвезли. Мат хлестал из меня Ниагарским водопадом, допив командирский коньяк, я вместе с разведчиками, которых обманули в их самых лучших ожиданиях в отношении Хавы, поехал в расположение второго батальона.

Там с комбатом второго батальона у нас состоялась продолжительная беседа, в ходе которой, он подробно рассказал, при каких обстоятельствах ее задержали. Попутно показал карту, которая была у Хавы. Наша обычная карта Генерального штаба, вот только еле различимыми точками — иголкой -была нанесена подробная дислокация нашего КП, САУ, первого, второго батальонов. Комбат поначалу не обратил внимания на крошечные точки, посчитал, что женщина просто подобрала карту где-то, вот и оставил ее себе. Наносила она обстановку сама, или была просто связной — так и осталось неизвестным. Но я торжествовал. Я оказался прав во всем. Сан Саныч и Юра поверили женским слезам, хотя ее никто не пытал, не насиловал, я сам бы этого не допустил, но то, что ее отпустили, меня бесило.

Выпив еще с комбатом, я попросил, чтобы он мне показал бойцов, которые задержали Хаву, и позволил с ними побеседовать. Игорь показал двух солдат, которые находились на оконечности левого фланга. Я пошел к ним, а начальник разведки принялся изучать с комбатом комбинацию точек на карте, ища что-нибудь, указывающее на авторство.

Пройдя по окопу, я подошел к солдатам, внимательно наблюдавшим за местностью:

— Здорово, мужики!

— Добрый день.

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Ты меня знаешь?

— Так точно, мы с вами на Минутке рядом окапывались.

— Точно-точно, вспомнил. Мужики, закуривайте, — я протянул им сигареты, — и расскажите мне, как вы утром подругу поймали.

— Стоим мы, тихо, туман, внимательно слушаем. Видимость не больше метра. В такую погоду подползешь и не заметишь. Зато звук хорошо слышно. Слышим вроде как легкие шаги.

— Точно, легкие: когда кто-то из наших в ботинках или в сапогах топает, то слышно далеко, а тут звуки вроде шороха. И в разрыве тумана видим тень. И двигается очень быстро, мы так не умеем, и почти бесшумно. Мы и кричим, все как обычно: «Стой! Пароль! Лапы в „гору“, мордой на землю!» Подходим — баба.

— И ничего такая, смазливая. Она нам давай глазки строить, и говорит, что пропустите, мол, меня, а я с вами прямо сейчас и рассчитаюсь. Время было часов семь утра. Мол, никто и не заметит.

— Ну, и как, мужики?

— Нет, товарищ капитан, мы ее пальцем не тронули. Только когда мы ей отказали, она начала кофту как-то дергать, тут я ей и в ухо приложил.

— Прикладом?

— Да это же баба. Череп лопнул бы. Был бы мужик — тогда другое дело, а так с нее и кулака хватило. Кофточку рванули, а оттуда пистолетик вроде детского вывалился. У генерала такой видел.

— ПСМ?

— Да. В сумке у нее бинты, вату нашли, а за подкладом сумки карту. Посмотрели — чистая, мы ее комбату отдали.

— А что-нибудь не так? Надо было ее на месте кончить? Или отпустить?

— Нет, ребята, все в порядке. Вы все правильно с делали.

— Смотри, куст шевелится!

И точно, примерно в ста пятидесяти метрах от нас со стороны противника шевелились кусты. Присмотревшись, увидели, что группа пехоты порядка двадцати человек ползет в нашу сторону. Ближе подпускать их было опасно. Мы тут же открыли огонь из автоматов. У бойцов на бруствере стоял автоматический гранатомет АГС-17 (кодовое наименование — «Пламя»). Я сел за него. Примерно, на глаз, выставил сектор обстрела, Он бьет по площадям, в определенном ему секторе, укладывая гранаты в шахматном порядке. Как только мы начали обкладывать духов, они поняли, что обнаружены и также начали нам отвечать. До наших было метров триста, и они уже спешили к нам на помощь.

Духи решили поддержать своих минометном огнем. Первые мины разорвались далеко у нас за спинами. Затем помню только яркую вспышку и все… Звиздец!!! Если кто рассказывает, что у него за секунду пронеслась вся его жизнь, то передо мной ничего не проносилось. Просто вырубился, как будто умер. Ничего не чувствовал. Звиздец полный — конец всем мечтам, чаяниям. Финиш.

Через некоторое время очнулся на дне окопа, хотя до этого сидел у гранатомета, на бруствере. Держусь за голову, правый глаз не видит, отнимаю руки, они все в крови. Башка разламывается, каждое движение причиняет дикую боль. Правая нога тоже болит. Превозмогая боль, опускаю глаза и аккуратно щупаю ногу. На месте. Тут кто-то сдирает с меня шапку: блядь, больно же. Это один из бойцов, что был со мной. В ушах ватная пробка, почти ничего не слышу, очередная контузия. Перевязывает меня. Очень бережно щупаю правый глаз — на месте, но почему не вижу?

Пока боец не очень-то вежливо начинает меня перевязывать, слышу треск автоматов. Отталкиваю солдата:

— Иди, я сам справлюсь.

Боец понятливо кивает головой, поднимается в рост и стреляет. В окоп летят дымящиеся гильзы от его автомата. Я кое-как замотал бинт вокруг головы, свободным концом протер правый глаз. Видит, просто кровью залило. Шатаясь, поднялся на слабых ногах. Когда вставал, заметил, что в окопе неподалеку лежит солдат. Верхней части черепа у него не было, срезано, как острым топором. Кремово-серая масса его мозга была разбрызгана по окопу, рядом лежала верхняя часть черепной коробки с остатками скальпа. Значит, мне еще повезло. Посмотрим, что дальше доктора скажут.

Не было никаких эмоций, за происходящим наблюдал как бы со стороны. Было только жаль, что так мало сделал, что еще молодой, и мог бы сделать больше. Страха перед смертью не было никакого — уже так давно смотрю ей в глаза, что привык. Ну, значит, пришел и мой черед. Но почему тогда не сразу? Без боли, мучений, прилетело и вот так, как этот боец, с которым я лежал под обстрелом на Минутке, я бы лег рядом? Почему? Или еще не время?

Уцелевший боец стрелял из автомата, я подобрал с бруствера свой и тоже присоединился. Думал, что прошло много времени, но, судя по тому, как быстро к нам приближалась помощь, я лежал без сознания не более трех минут. Повязка постоянно пыталась свалиться, я стрелял, правый глаз опять стало заливать кровью. Перекинул автомат с правой руки в левую. Непривычно. Стал стрелять из подствольника. Поначалу смотрел, куда падают гранаты, но это было долго, и каждый разрыв капсюля-детонатора причинял раненой голове нестерпимую боль. И поэтому я стрелял в сторону противника не глядя, механически вставляя гранату и нажимая на спусковой крючок. Заталкиваю следующую. Кто-то положил руку на плечо и попытался вынуть автомат из рук. Я дернулся и, задрав голову (кровь начала заливать и левый глаз), увидел Игоря — комбата.

— Все, Слава, все. Мы отбили их, — с трудом услышал я.

— Давай, садись, мы тебя перебинтуем.

— Игорь.

— Да, Слава.

— Передай Юрке, что она «духовка». Что она лазутчица. Передай обязательно. Обещай.

— Обещаю, Слава, и карту отдам. Разведчики посмотрели. Там нанесена обстановка моего батальона и КП бригады очень подробно. Ты был прав, что она гадина.

— Игорь! Она — «духовка»! — в тот момент я был счастлив, что оказался прав.

Мне хотелось только одного: чтобы — если я помру и не доеду, — передали всем, что они не правы, они отпустили врага. Хотели мне вколоть ампулу с промедолом, я отказался:

— Нет, мужики. У меня с собой есть документы, вот когда я их передам Юре, тогда, пожалуйста, колите хоть цианид, а пока — везите на КП.

— Тебя к медикам надо.

— Это потом. Вначале на КП. Если не доеду, то передайте Юре, что она «духовка», это стало моей идеей фикс.

Меня погрузили на БМП, дали офицера в сопровождение и повезли. Разведчики уехали чуть раньше, до начала атаки, карту взяли с собой. Пока везли, меня пару раз рвало, и от тряски я терял сознание. Добрались на КП. Меня тут же внесли в зал для совещаний.

— Где Рыжов? Рыжова сюда! орал я на все КП. — Передайте ему, если его нет, что она «духовка»!

— Слава, тихо. Мы уже знаем, разведчики передали карту. Не волнуйся.

Я с упорством пьяного идиота все продолжал неистовствовать и кричать, что Хава, которую отпустили, — лазутчица. Сан Саныч не мог смотреть мне в глаза, только подошел и тихо сказал:

— Это, Слава, тебя Бог покарал. Предупреждение.

— Если бы ты, Сан Саныч, не отпустил ее, то и башка была моя цела, а то разжалобился с Юрой…

Пришел Юра. Завидев его с порога, я заорал снова:

— Юра! Я был прав! Она — «духовка»! Она — «духовка»! У разведчиков карта, с нанесенной диспозицией КП бригады, первого и второго батальонов.

— Слава, успокойся. Сейчас поедем к медикам.

— Хорошо, только возьми мой блокнот, там есть кое-что, может пригодиться.

— Давай, и поедем в Петропавловку.

Меня перевязали, обмыли лицо, глаз стал видеть. Юра налил мне полстакана водки и себе немного, выпили, поехали.

На каждой кочке, выбоине меня здорово мотало и начинало мутить. Водка была хорошая, значит из-за головы. Приехали к медикам. Там нас уже ждали. Я сам спустился и вошел в кабинет. Раздели, положили на холодный металлический стол. Надо мной склонился мой приятель Женя Иванов:

— Привет, Слава! Что с тобой?

— Хрен его знает, Женя, мина рванула рядом, одному бойцу снесло полголовы, а меня только зацепило. Женя, ты помнишь наш разговор, когда мы чистили аптечные склады?

— Ничего не помню, — буркнул Женя.

— Помнишь, сукин сын, помнишь. Я не хочу быть инвалидом, тем более — по голове. Если надо будет вскрывать череп, то можешь ничего не делать, чтобы совесть не мучила, просто дай мне шанс. Перед операцией я выйду во двор покурить. Договорились?

— Ни о чем мы с тобой не договорились, сейчас вкачу лошадиную дозу успокоительного, чтобы не дергался.

— Я тебе вкачу. Сделаешь то, что я тебе сказал!

— Да, пошел ты…

— Давай, смотри, позже разберемся, кто куда пойдет. Об одном прошу, если будет возможность не вскрывать череп, то не делай этого без особой нужды. Не любопытствуй, все равно там мозгов не обнаружишь. Кость.

Женя со своим ассистентом вкатили мне промедол, еще чего-то, сделали небольшой разрез кожи на лбу, достали осколок, подарили тут же мне его. Но, по их словам, не было ясной картины. И они отправили меня в госпиталь, что на Северном. Погрузили в МТЛБ с красными крестами на боку и крыше, рядом сел Юра. Поехали. От лекарств, ранения, контузии меня здорово мутило. Механик гнал машину мастерски, лихо перекидывая передачи, стараясь не сбавлять обороты; проехали «зеленку», нас не обстреляли. Поехали по Грозному. Где-то в районе центра раздалась очередь, и что-то прогрохотало по бортовой броне. Машина остановилась. Плен не входил в мои планы, тем более с пробитой башкой. Оружия у меня с собой не было, кроме «родной» гранаты. Я беспомощно посмотрел на Юру. Тот ободряюще кивнул и, отворив дверь, осторожно выглянул наружу. Старшина с кем-то переговаривался, потом распахнулась дверь, и меня осветили фонариком, прямо в глаза, сволочи! Через минуту снова поехали. Юра рассказал:

— По радио сообщили, что со стороны духов прорвался БТР и уже разгромил два блок-поста. Они думали, что это мы. Хорошо, что старшина успел запустить осветительную ракету, а то бы расхреначили нас к чертям собачим.

— Значит не судьба! Рано еще. Сан Саныч сказал, что это предупреждение за мое плохое поведение. Если бы вы, козлы, эту пристипому не отпустили, то не торчали бы мы сейчас тут, а водку на КП жрали и дырки под ордена крутили. Тьфу!

— Ты прав, Славка, не судьба. А за бабу эту прости. Кто же знал, что она шпионка. Если бы комбат карту сразу передал, то тогда все было бы ясно. Не переживай, мы их тут еще много отловим. Не раскисай, главное, что живой.

— Домой только не сообщай.

— Я что, Слава, идиот! Все будет хорошо! Страховку получишь.

— Видик куплю, а то мне получки не хватало никогда, а теперь точно хватит.

— Мне, что ли, голову подставить, чтобы денег на видик хватило.

— Высунь голову через пару кварталов, что-нибудь да прилетит. Ну, его на хрен, Юра, такие деньги. Похоже, что подъезжаем?

— Через блок-посты проезжаем, что перед Северным, — Юра смотрел в триплекс, что на борту.

Подъехали к госпиталю, который размещался в аэропорту. Все знакомо. Было уже около двух часов ночи. Меня тут же взяли под свое внимание две прелестные, чудесные, обаятельные, красивые медсестры. И несмотря на поздний час, пробитый череп, головокружение, я был почти влюблен в них. Я поедал их глазами, вдыхал их запах. Когда, несколько часов назад, я видел перед собой Хаву, тоже в какой-то мере симпатичную женщину, то не испытывал таких чувств, как сейчас. Казалось, что я попал в рай.

Пока одна записывала мои данные и заполняла необходимые формы, другая делала мне какие-то уколы. Понятно, когда ставят подкожник от столбняка, но про остальные я ничего раньше не слышал. Однако я был готов их терпеть. Морщась от боли, я старался быть остроумным, зубоскалил, рассказывал какие-то анекдоты. Девчонки хохотали. Пришел какой-то молодой доктор, послушал, посмеялся и, когда медсестры закончили работу, взял меня и повел в темный кабинет. Там сделали несколько рентгеновских снимков головы и ноги. Затем привели в другой кабинет, засунули голову в тиски огромного аппарата и что-то смотрели на мониторе. Это продолжалось подозрительно долго, потом принесли мои рентгеновские снимки. Двое молодых парней о чем-то долго шушукались. Это мне начинало не нравиться:

— Мужики! Что там у меня? Что-то серьезное, или нет? Скажите правду, — свою гранату я переложил в куртку, оставив бушлат в приемном покое.

— Не знаем. Тут может быть трещина, а может это вена у тебя проходит.

— Мужики, это вена проходит: когда попало, то крови было много. Не сомневайтесь — это вена.

— Не знаем. Надо посмотреть.

— Я вам посмотрю. Туристы нашлись. Ставлю пару бутылок хорошего коньяка, что там вена, и вы смотреть не будете. Годится?

— По-моему тоже вена, не похоже на трещину, — и что-то еще на тарабарском латинском языке произнес один из докторов.

— Хорошо, мы тебе швы наложим, но завтра первым же бортом улетишь в госпиталь.

— В какой?

— Не знаем. Откуда борт придет. Ты легкораненый, поэтому, скорее всего, либо в Ростов, либо в Новгород. Пошли лоб шить.

— Спасибо, мужики!

Я встал и пошел за доктором в процедурный кабинет. Положили на операционный стол. Врач помыл руки, надел маску, ему ассистировала молодая медсестра. По выбившемуся из под шапочки локону я определил, что она блондинка. Ее прекрасные голубые глаза насмешливо смотрели на меня.

Какой тут умирать, когда такие прекрасные глаза озорно смотрят на тебя. Я неотрывно смотрел в эти два бездонных голубых озера. Я не видел ее лица, но по очертаниям маски рисовал его прекрасным. Эх, жаль, что женат, а то ведь уже почти влюбился в эту красавицу.

В очередной раз у меня сняли повязку с головы, опять пошла кровь, видимо точно вену перебило. Поставили укол, и начали что-то лишнее отрезать, потом зашивать.

— Нитки-то хоть саморассасывающиеся? — поинтересовался я.

— Нет, мужик, такие у нас на второй день войны закончились. Что есть, тем и шьем.

— А сейчас, что у вас есть?

— Нитки черные, десятый номер.

— В казарме солдаты этими нитками пришивают пуговицы и прочее!

— Вот-вот. Мы у старшин спирт на них и меняем.

— Дурдом.

— Согласен на все сто. Сейчас потерпи, вырежем у тебя кусочек поврежденных тканей.

— Так в медроте уже вырезали!

— Еще кое-что надо подправить.

— Череп не повреди!

— Если он у тебя осколок поймал и выдержал, то скальпель и подавно, — опять противно захрустело, этот мерзкий звук заполнил весь череп.

— Вы нитки-то хоть проспиртовали, — морщась от боли, но крепясь перед очаровательной блондинкой, поинтересовался я.

— Проспиртовали.

— И то уже хорошо. А то думал, как все в армии, на авось.

— Всякое бывало, когда на передовой оперировали, приходилось и простыми нитками шить.

— И живы?

— Живы, — успокоил он меня.

— Ну и слава богу.

— Капитан, ты бы не дышал на меня, — попросил меня врач.

— Не понял?

— Перегар от тебя — лошадь свалит.

— Коллеги после ранения подлечили.

— Молчи, а то я свалюсь. Носом дыши.

— Я засопел.

— Тише дыши, а то все равно пахнет. Потерпи, сейчас заканчиваю, через минуту… Все. Готово. Иди в палату, до утра перекантуешься. Я тебя уже в полетный лист занес, полетишь на родину. Твоя война закончилась.

— Спасибо. Огромное спасибо.

Пошатываясь, я вышел на свежий воздух. Похлопал по карманам, сигареты остались в бушлате. Вернулся в госпиталь, в приемном покое забрал бушлат. Снова вышел на улицу и закурил. То ли от лекарств, то ли от долгого некурения, голова закружилась. Юра уже уехал. Медленно, как позволяло здоровье, поплелся в сторону аэропорта. Меня в темноте окликнул часовой:

— Стой! Пароль минус один!

— Пошел на хрен.

— Я тебе пойду сейчас.

— Заткнись и вызови коменданта аэропорта.

— Сейчас.

Минут через десять появился заспанный Сашка:

— Кто коменданта спрашивал?

— Я, Саша. Миронов моя фамилия.

— Слава, ты?

— Я, брат, я.

— Здорово, старый черт! Что с тобой, Слава?

— Ничего страшного, зацепило осколком, череп цел.

— Пойдем, я врачей всех знаю, они посмотрят тебя как следует.

— Саша, они меня уже смотрели. Скажи лучше, во сколько самолет за ранеными?

— Часов в двенадцать обычно. Там забирают — и в Ростов. На сортировку, а оттуда уже по России. Все, отвоевался?

— Хрен тебе. Отвоевался. Скажешь же такое! Во сколько транспорт пойдет на Ханкалу.

— Не знаю. С вечера не планировал. А зачем тебе? Удрать хочешь?

— Быстро соображаешь. Сообрази часиков в восемь что-нибудь ко мне в бригаду. А если не получится, то хотя бы до Ханкалы. Сделаешь?

— Слава, тебе надо отлежаться. Езжай домой. Я тебя первым классом отправлю.

— Ты меня в Ханкалу первым классом отправь. Не могу я, Саша, уезжать. Понимаешь, не могу.

— Почему?

— Почему? Хрен его знает почему.

— Ты же не струсил, не сбежал, получил ранение и не куда-нибудь, а в голову. Слава, с башкой не шутят.

— Отстань, не агитируй. Останусь здесь и точка. Не поможешь с транспортом — доберусь на попутках. Дашь транспорт?

— Дам.

— Я когда смотаюсь, то здесь кипеж поднимется, замни. Не люблю скандалов. Ладно, я пошел в госпиталь.

— Так может посидим, у меня коньячок французский есть. Давай, Слава, а?

— Нет, не могу. Мутит меня что-то. Пойду прилягу. Так в восемь я здесь?

— Да, будет транспорт.

Я пошел в госпиталь. В потемках нашел свободную койку. Не раздеваясь, — только снял ботинки — лег и заснул. Проспал без снов. Утром проснулся часов в семь, ополоснул лицо, прополоскал рот и, покуривая, пошел к зданию аэропорта.

Там меня уже ждал, нервно куря, Саша. Увидев меня, он пошел навстречу, широко раскинув руки. Встретились, обнялись.

— Как ты, Слава?

— Спасибо, нормально. Отвезешь?

— Только до Ханкалы.

— Годится. Идем, я позвоню в бригаду, чтобы оттуда забрали.

Мы прошли на узел связи, там я вызвал бригаду и попросил меня забрать из Ханкалы. Народ очень удивился, я ответил, что обозвали симулянтом и выгнали, даже завтраком кормить не стали.



Глава 22 | Я был на этой войне (Чечня-95) | Глава 24