home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава восемнадцатая. ВОЗВРАЩЕНИЕ БОСКА ДОМОЙ

Когда мы коснулись обледеневшей палубы «Дорны», мои матросы бросились нам навстречу, оглашая воздух приветственными криками.

— Заберите этого пленника, — распорядился я, — и закуйте его в цепи на нижней палубе. Совет решит, как с ним поступить.

Матросы ответили новым радостным криком.

Сжимая в бессильной ярости кулаки, Чембар бросил на меня полный ненависти взгляд и, круто развернувшись, вслед за двумя матросами зашагал к лестнице, ведущей на нижние палубы.

— Среди рабов на галерах ему самое место, — заметил гребной мастер.

— Адмирал! — раздался у нас над головой голос наблюдателя. — Корабли Тироса и Коса разворачиваются! Они убегают!

Я был потрясен настолько, что не мог произнести ни слова.

Люди вокруг меня кинулись поздравлять друг друга.

— Отзовите наши корабли, — наконец распорядился я. — Пусть возвращаются.

В руках сигнальщиков замелькали флажки, передавая команду, тут же подхваченную и переданную дальше сигнальщиками других кораблей.

— Поднять якоря! — скомандовал я, — Установить штормовые паруса!

Матросы бросились выполнять мое распоряжение.

Я стоял на продуваемой ветрами палубе «Дорны». Вернувшиеся с круглого корабля матросы захватили оттуда и мой адмиральский плащ, в который я поспешил плотнее закутаться. Принесли мне и флягу с подогретой пагой.

— Глоток за победу, — кивнул гребной мастер.

Я усмехнулся. Победителем я себя не чувствовал. Я вообще не чувствовал ничего, кроме пробирающего до костей холода.

Я с удовольствием отхлебнул обжигающей паги.

Рея была спущена, и к ней привязали малый треугольный штормовой парус, после чего рею снова с помощью канатов и блоков подняли и укрепили в верхней части грот-мачты. Гребцы тем временем по команде мастера развернули корабль кормой к ветру. Рулевые грудью наваливались на румпель, пытаясь удержать судно в этом положении. Не дожидаясь, пока парус будет установлен окончательно, старший мастер подал команду гребцам и начал отсчет ритма, по которому они налегали на весла. Судно медленно двинулось вперед, разворачиваясь по ветру, и тут мощный порыв, захлестнувший паруса, накренил корабль так, что его носовая часть на мгновение скрылась под набежавшей громадной волной, а затем снова взметнулась вверх, казалось, к самому небу, окатывая залившей судно ледяной водой все верхние палубы.

Подаваемые старшим мастером команды утонули в завываниях ветра.

Штормовой парус надулся так, что оставалось только гадать, что окажется менее прочным — канаты, которыми он был привязан, или удерживающая его рея. Мачта, однако, выдержала, и «Дорна», постепенно набирая скорость, понеслась над волнами.

Корабль оказался сильнее шторма.

Не знаю, насколько сокрушительной оказалась наша победа — в том, что мы ее одержали, не было никакого сомнения, — но думаю, для жителей Порт-Кара это было не так важно. Главное, что победа осталась за ними, и сегодняшний день — двадцать пятое сe'кара — наверняка будет отмечаться ими и как день рождения города, обретения им священного Домашнего Камня, и как день первого боевого крещения, которое они прошли все вместе, несмотря на все, что их разделяло. Добытая в жестоком бою победа не могла пройти для них бесследно, не сплотить и не объединить их, что, в конце концов, не могло не изменить и сам их город, некогда считавшийся бичом блистательной Тассы. Нет, этот день будет всегда отмечаться в Порт-Каре как праздник, это победа не только над общим врагом, это победа над тем, что разделяло его жителей, и те, кто участвовал в сегодняшнем сражении, навсегда останутся друг для друга товарищами и братьями. Раны, полученные в сегодняшнем бою, матросы будут с гордостью показывать своим детям и внукам, сопровождая их подробными рассказами о том, как ковалась эта победа, И с каждым годом их рассказы будут становиться все более героическими и все меньше похожими на правду, пока не превратятся в песни.

Но разве умалит это значение самой победы? И разве станут от этого песни недостойными того, чтобы их петь? Нет, песня — это заслуженная гордость матросов сегодняшним днем. Все ли из тех, кто вышел сегодня в море, смогут подхватить ее? Нет, многие из них не вернутся на берег. Но пели бы они эту песню, если бы судьба даровала им жизнь? Безусловно. Так не значит ли это, что мы, оставшиеся в живых, должны петь эти песни и за них, ушедших? В их честь. В их память.

Я подошел к тарну, принесшему меня на «Дорну», и набросил на тело дрожащей от холода птицы свой адмиральский плащ.

Рядом стоял Фиш, мальчишка-раб.

Я посмотрел ему в глаза и с изумлением для себя заметил понимание им того, что я должен был сейчас сделать.

— Я пойду с вами, — сказал он.

Я знал, что корабли Этеокля и Сулиуса Максимуса не присоединились к нашей флотилии, знал я и о том, что с последнего, наиболее крупного имения Генриса Севариуса блокада была снята, и участвующие в ней корабли вошли в состав нашей флотилии. Не было у меня сомнений и в наличии обмена информацией между Клаудиусом, регентом Генриса Севариуса, и Тиросом и Косом. Не мог я отрицать и возможности существования подобных связей с Тиросом и Косом и у наших убаров, Этеокля и Сулиуса Максимуса. Действия их были, безусловно, тщательно скоординированы. Кто знал, что сейчас творится в городе? Оба убара вместе с Клаудиусом, регентом Генриса Севариуса, могли уже давно провозгласить свой приход к власти в Порт-Каре в качестве какого-нибудь триумвирата. Власть их, конечно, долго не продержится. Порт-Кар устоял в сражении с неприятелем, и как только шторм утихнет, то есть через несколько часов, а может, и через день-другой, корабли вернутся в город. Но в настоящее врмя, когда оба убара и Клаудиус ещe не знают о том, что флотилии Порт-Кара удалось избежать разгрома, чего они, конечно, никак не ожидали, они вполне могли насаждать в городе свой режим правления, избавляясь от всех, кто им неугоден.

Интересно, мои владения в городе еще целы?

— Я иду с вами, — повторил Фиш.

За пояс у него был заткнут меч, который я попросил у одного из офицеров одолшить ему перед боем.

— Нет, — покачал я головой, — ты еще ребенок.

— Я уже мужчина, — решительно ответил он.

Я усмехнулся.

— А зачем, собственно, тебе идти со мной?

— Мне это необходимо.

— Эта девочка, Вина, так много для тебя значит?

Он невольно вспыхнул и смущенно опустил голову.

— Вообще-то она всего лишь простая рабыня, — ковыряя носком сандалии палубу, заметил он.

— Вот именно, — поддакнул я.

— И ведь настоящему мужчине не подобает проявлять серьезное беспокойство о какой-то там рабыне, — с некоторым вызовом продолжал он.

— Ты абсолютно прав, — подтвердил я.

— Вот поэтому я иду не из-за нее, — раздраженно бросил он, — а сопровождаю вас.

— Да почему тебе необходимо меня сопровождать? — не выдержал я.

— Потому что вы мой капитан, — недоуменно ответил он.

— Оставайся здесь, — со всей возможной мягкостью сказал я.

Он выхватил меч, который я ему дал.

— Испытайте меня! — потребовал он.

— Спрячь его, — отмахнулся я. — Это не игрушка.

— Защищайтесь! — крикнул он, делая выпад в мою сторону.

Клинок мой мгновенно вылетел из ножен, и я парировал его удар. Двигался он гораздо проворнее, чем я мог ожидать.

Вокруг тотчас собрались люди.

— Все в порядке, — успокоил их один из зрителей. — Они просто меряются силой.

Я провел серию атак. Юноша отбил их. Это произвело на меня впечатление. Я-то надеялся коснуться его мечом.

Мы двигались по покрытой тонкой коркой льда палубе, обмениваясь ударами. Через минуту-другую я вложил меч в ножны.

— За это время я уже четыре раза мог тебя убить, — сказал я.

Он удрученно уронил меч; в глазах его сквозило отчаяние.

— Но усвоил ты уроки хорошо, — продолжал я. — Мне приходилось драться с воинами, гораздо менее искусными, чем ты.

Он не смог сдержать улыбки.

Некоторые из матросов ударили правым кулаком по левому плечу.

Они с теплотой относились к юноше Фишу. Иначе как бы ему удалось заполучить место в баркасе, когда я плыл по каналам Порт-Кара к зданию Совета капитанов, или оказаться на борту «Дорны»? А сидеть на веслах в шлюпке, доставившей меня в ходе сражения к круглому кораблю? Нет, они определенно испытывали к нему теплые чувства. Мне он тоже был небезразличен. Я видел в нем, этом мальчишке с рабским клеймом, в ошейнике и одеянии кухонного раба, молодого убара.

— Тебе нельзя идти со мной, — сказал я. — Ты еще слишком молод, чтобы умереть.

— А в каком возрасте мужчина становится готовым принять смерть? — спросил он.

— Знаешь, чтобы идти туда, куда иду я, и делать то, что придется делать мне, нужно быть последним глупцом, — признался я.

Он криво усмехнулся. Я увидел у него на глазах слезы.

— Да, капитан, — согласился он. — Но ведь каждый человек, если пожелает, может позволить себе вести себя как дурак, — резонно заметил он. — Разве не так?

— Ну, если у него есть страстное желание почувствовать себя последним дураком… — развел я руками.

— Кстати, капитан, ваша птица уже отдохнула, и мы можем отправляться в путь.

— Принесите этому молодому глупцу шерстяной плащ, — обратился я к одному из матросов, — и ремень с ножнами.

— Слушаюсь, капитан! — с готовностью откликнулся тот.

— Ты уверен, что сможешь выдержать несколько часов полета, держась только за веревку с завязанными на ней узлами? — спросил я.

— Уверен, капитан, — ответил юноша,

Через какое-то мгновение тарн уже уносил нас прочь от качающейся на волнах «Дорны», мощными взмахами крыльев бросаясь навстречу ветру. Продев ноги в веревочную петлю, вцепившись ладонями в узлы, сделанные на зеревке, чтобы не скользили руки, юноша летел под самым моим седлом. «Дорна» внизу, быстро уменьшающаяся в размерах, отчаянно боролась с волнами, а вслед за ней тянулись оставшиеся на плаву круглые и боевые корабли, спешащие укрыться от приближающегося шторма.

Кораблей Тироса и Коса уже не было видно.

Теренс из Трена, наемный командир наездников на тарнах, отказался возвращаться в Порт Кар прежде, чем туда вернется флотилия. Пределы города могут быть сейчас наводнены и другими тарнеменами, выступающими на стороне неприятеля: убарами и Клаудиусом, регентом Генриса Севариуса.

— Люди из Трева храбры, — говорил он, — но не сошли с ума.

Порывы ветра нещадно трепали птицу, но она настойчиво летела вперед. Я не знал, насколько силен шторм, но надеялся, что его эпицентр находится хотя бы в нескольких пасангах в стороне. Из-за ветра птица не могла лететь прямо к Порт-Кару, нам приходилось лавировать, и мы очень скоро потеряли из виду продирающуюся сквозь бушующие волны флотилию. Время от времени птица, покрытая коркой льда, не выдерживала нагрузки и с пугающей стремительностью теряла высоту, но, отыскав подходящую струю ветра, снова и снова поднималась вверх и продолжала упорно работать крыльями.

Мальчишка Фиш, в насквозь промокшей и обледеневшей одежде, с волосами и лицом, тоже покрывшимися коркой льда, болтался на веревке под брюхом тарна.

Один раз ослабевшая птица опустилась настолько низко, что веревка, за которую держался юноша, и его ноги прочертили пенящуюся дорожку по угрюмо вздымающимся серым волнам, и все же птице, послушной моим командам и натянутым поводьям, удалось, хотя и с большим трудом, подняться на несколько ярдов над водой.

Так мы и летели, обдаваемые срывающимися с гребней волн солеными брызгами, к которым примешивался сыплющийся сверху мокрый снег.

Постепенно снег сменился дождем, сначала крупным, проливным, потом более мелким, моросящим, затем прекратился и дождь, и в лицо бил один лишь пронизывающий ветер, а еще немного погодя серая поверхность Тассы внезапно заиграла в скупых лучах осеннего солнца.

Птица вышла из полосы шторма.

Вдали показались мелкие островки, а затем и скалистое побережье, заросшее кустарником и деревьями ка-ла-на.

Я постепенно отпустил поводья, и птица, осторожно сбрасывая скорость и высоту, сделала над землей широкий низкий круг, давая Фишу возможность спрыгнуть на землю, а затем опустилась сама. Я выбрался из седла и, когда птица стряхнула с себя воду, набросил на нее свой адмиральский плащ. Мы с юношей развели костер. Теперь можно было высушить одежду и обогреться.

— Мы вернемся в Порт-Кар после наступления темноты, — сказал я.

— Конечно, — кивнул он.


Мы с Фишем находились в залитом тусклым светом центральном зале моего дома, где еще вчера вечером отмечали мою победу.

Единственным источником освещения огромного зала служила жаровня, в которой еще продолжали тлеть угли, отбрасывая на стены кроваво-красный отблеск.

Наши шаги гулко разносились по пустым коридорам.

Тарна мы оставили снаружи, на лужайке внутреннего двора.

Город был погружен во тьму.

Тарнсменов нигде не было видно.

Мы облетели весь город, вглядываясь в темные улицы между мрачных строений, оживляемые лишь отблеском трех лун, отражающихся в многочисленных каналах.

После этого мы пришли в мое имение и стояли теперь, оглядываясь, в центральном зале казавшегося совершенно опустевшим дома.

Мечи у нас в руках — у меня, адмирала, и у мальчишки раба — были обнажены.

Мы внимательно оглядели все вокруг, но никого не встретили ни в комнатах дома, ни в коридорах.

Из дальнего угла зала, утопающего в темноте, донесся какой-то шорох.

Мы осторожно приблизились.

Здесь на коленях стояли привязанные спина к спине и ко вделанному в стену рабскому кольцу две девушки. Во рту у каждой был огромный кляп. В глазах у обеих застыло выражение ужаса. Увидев нас, они подались нам навстречу и, стараясь привлечь наше внимание, завертели головами.

Это были Вина и Телима.

Фиш бросился к ним, но я удержал его за плечо и жестом приказал спрятаться у входа в зал, за дверью, где бы его совершенно не было видно.

Сам я, стараясь производить как можно больше шума, направился к женщинам. Я не освободил их. Они сами позволили схватить себя, использовать как приманку. Вина, конечно, еще слишком молода, но Телима, выросшая среди ренсоводов, испытавшая на себе все прелести рабства, могла бы, кажется, придумать что-то, чтобы спрятаться и не сидеть сейчас подсадным гантом.

В том, что это приманка, я не сомневался. Подойдя, я отвесил ей звучный подзатыльник.

— Ну что, глупая рабыня? — приветствовал я ее.

Расширенными от ужаса глазами она пыталась дать понять мне, что вокруг были враги, выжидавшие только момент, чтобы на меня наброситься.

— Что же ты молчишь? — продолжал глумиться я, разглядывая кляп у нее во рту.

Бедная девушка могла только глухо протестующе сопеть в свое оправдание.

Кляп был сделан на совесть. Плотно скатанную репсовую материю во рту удерживали широкие кожаные ремни, туго завязанные на затылке. Во всем чувствовалась рука специалиста. Не думаю, что сидение с таким кляпом во рту могло доставить кому-нибудь большое удовольствие.

— Наконец-то хоть кто-то нашел способ заставить замолчать девчонку-ренсоводку, — выразил я свое сочувствие.

На глаза Телимы навернулись слезы. Она яростно извивалась, давая выход переполнявшим ее страху и обиде.

Я снисходительно похлопал ее по плечу.

В глазах девушки ярость боролась с отчаянием.

Я отвернулся от девушек, но продолжал стоять рядом.

— Ну что ж, — говорил я, словно размышляя вслух, — пожалуй, стоит вас освободить.

В это мгновение я услышал, как где-то за дверью раздался громкий свист, вслед за которым по коридорам загрохотали десятки бегущих ног. В зал вломились люди; в руках у многих были факелы.

— Взять его!

В человеке со шлемом на голове, украшенным капитанским гребнем из шерсти слина, я по голосу узнал Лисьяка. Сам он, однако, не спешил броситься ко мне.

Вместо него это сделали его приспешники.

В зале к этому времени собралось уже, наверное, человек сорок.

Я встретил их с мечом в руке, двигаясь быстро, постоянно меняя позицию, стараясь держаться как можно ближе к обеим девушкам, чтоб нападавшие на меня спиной были повернуты к двери.

В отличие от своих противников, я видел быстро перемещающуюся среди них тень, так же старательно взмахивающую мечом, как и они сами, но старавшуюся не приближаться к свету факелов. Видел я, как тень надела на себя шлем, сделавший ее совершенно неотличимой от всех остальных. Те, у кого за спиной тень на мгновение появлялась, тоже не успевали ее заметить и беззвучно сползали на пол с перерезанным горлом, не в силах даже понять, что произошло.

Нападавшие же были слишком увлечены схваткой, чтобы заметить, как быстро тают ряды их товарищей у них за спиной.

У них не было времени вертеть головой по сторонам; я им его не давал.

Вокруг меня уже лежали на полу девять воинов.

Тут в коридорах снова раздались чьи-то голоса, и зал осветился множеством факелов. Темнота отступила.

Обнаруженный противником, Фиш дрался уже рядом со мной, и мы могли прикрывать друг друга.

— Ну, раб, теперь-то ты понимаешь, что тебе следовало остаться на корабле? — поинтересовался я.

— Все в порядке, — ответил Фиш и, помедлив, добавил: — Хозяин.

Я рассмеялся.

Юноша, отбив направленный в него меч противника, моментально сделал ответный выпад, дюйма на четыре вонзив в грудь нападавшего свой клинок и выдернув его прежде, чем человек успел осознать, что произошло.

В таком сражении, где противников вокруг тебя несколько, наносить глубокие ранения нельзя, иначе не успеешь выдернуть из тела меч.

— Уроки пошли тебе на пользу, — заметил я.

— Спасибо, хозяин, — ответил он, отправляя на пол следующего противника.

Отставать мне было не к лицу, и двое нападавших на меня воинов один за другим последовали примеру противника мальчишки.

Но коридорам снова загрохотали шаги.

Дверь, идущая на кухни, распахнулась, и в зале появилась новая группа людей с обнаженными мечами и с факелами в руках.

«Вот теперь-то нам конец», — промелькнуло у меня в голове.

Особую ярость во мне вызвало то, что людей, как я заметил, привел Самос.

— Значит, я все же был прав, — закричал я ему, — полагая, что ты поддерживаешь связь с врагами Порт-Кара!

Однако, к моему изумлению, люди Самоса набросились на одолевавшего нас неприятеля.

Я заметил, что некоторые из пришедших с Самосом были моими собственными людьми, которых я оставил охранять свое имение. Другие были мне незнакомы.

— Отступаем! — закричал Лисьяк.

Его люди, отбиваясь, стали медленно отходить к двери центрального входа в зал, но пришедшие с Самосом продолжали теснить их, даже когда те оказались в коридоре. После этого они одновременно вернулись в зал н закрыли за собой двери. Мы с Самосом заперли их, задвинув в прочные металлические кронштейны толстий брус.

Самос, мокрый от пота, тяжело дышал. Рукава его туники были оторваны, а на лице виднелись следы засохшей крови.

— Что с флотилией? — спросил он.

— Победа за нами, — отоетил я.

— Это хорошо, — сказал он, убирая меч в ножны. — Мы удерживаем за собой крепостную башню и примыкающую к ней часть стены, ту, что огораживает твои владения от дельты реки. Пошли с нами.

Возле связанных девушек мы остановились.

— Так вот вы где, — хмуро заметил Самос и повернулся ко мне. — Они удрали из башни, чтобы отыскать тебя.

— Им это удалось, — кивнул я.

Я развязал конец веревки, пропущенный сквозь вделанное в стену кольцо для привязывания рабов. Девушки с трудом поднялись на ноги. Их руки, хотя и не связанные теперь вместе, продолжали оставаться стянутыми за спиной. Изо рта у обеих все еще торчали кляпы.

Вина, со слезами на глазах, подбежала к Фишу и уткнулась ему в плечо. Он обнял ее за плечи.

Телима робко, с низко опущенной головой, подошла ко мне и, неожиданно подняв на меня свои смеющиеся глаза, положила голову мне на плечо. Я притянул ее к себе.

— Значит, ты убежала оттуда, где тебя оставили, — сурово заметил Фиш, обращаясь к Вине.

Та ответила ему удивленным взглядом.

Он покачал головой, взял ее за плечи и развернул лицом к кухне. Затем быстрым движением звучно хлопнул ее по едва прикрытому заду плоской стороной меча. Девушка юркнула в коридор.

— Ты, кажется, тоже самовольно оставила свое место, — бросил я на Телиму не менее суровый взгляд.

Она испуганно попятилась.

— Ты хочешь что-то сказать в свое оправдание? — поинтересовался я.

— М-мгу-ммуу-у… — протестующе замотала она головой.

— Все ясно, сказать тебе нечего, — подвел я итог услышанному и шагнул к ней.

«Только попробуй ко мне притронуться!» — казалось, кричали ее глаза.

Я оставил этот красноречивый взгляд без внимания.

В ту же секунду Телима развернулась и опрометью бросилась к выходу. Быстротой своих движений она могла бы соперничать с ветром. Но не со мной. Двух шагов не успела сделать она, как я отвесил ей по заду два звучных, полновесных удара плоской стороной меча.

Ярдов двадцать она пролетела как на крыльях. Затем ей хватило выдержки остановиться и сквозь слезы бросить на меня дерзкий, полный негодования взгляд.

Я сделал к ней еще шаг, и она, не дожидаясь развития событий, благоразумно скрылась в коридоре.

Я не стал ее догонять.

Еще одного такого удара, я знал, гордой Телиме просто не вынести.

— Нужно уметь обращаться с женщинами, — степенно заметил Фиш, мальчишка-раб.

— Ты абсолютно прав, — не менее вдумчиво согласился я.

— Нужно уметь показать им, кто здесь хозяин, — продолжал делиться опытом Фиш.

— Совершенно с тобой согласен, — со знанием дела кивнул я.

Мужчины поддержали нас дружным смехом, и мы, все вместе, плечом к плечу, товарищи по оружию, вышли в коридор, миновали кухни, несколько залов и, оказавшись на улице, направились к крепостной стене.


На следующий вечер мы с Самосом стояли на широком парапете крепостной стены, огибающей мои владения. Высоко над головой у нас на двух брусьях были натянуты толстые проволоки, на которых уложили деревянные щиты, достаточно прочные, чтобы под ними можно было укрыться от арбалетных стрел тарнсменов.

Под рукой у меня лежал длинный лук из гибкой желтой древесины ка-ла-на с натянутой между двумя его роговыми навершиями тугой тетивой, сплетенной из пеньки и прочных шелковых волокон. Надежное оружие позволяло держать осаждающих на приличном расстоянии. Только вот стрел у меня оказалось мало.

Люди наши находились на нижних этажах примыкающей к стене башни. Все устали до предела. Каждый пользовался любой минутой, чтобы хоть немного отдохнуть.

Сейчас только мы с Самосом стояли на посту.

До моего возвращения Самосу со своими людьми пришлось выдержать одиннадцать приступов на крепостных стенах моих владений, произведенных как с воздуха, так и осаждающими с земли. Только за вчерашний вечер, после того, как я вернулся, мы отбили еще четыре атаки. Теперь у нас оставалось только тридцать пять человек: восемнадцать тех, кого привел с совой Самос, и семнадцать моих собственных. — А что тебя заставило прийпи сюда и защищать мои владения? — спросил я.

— А разве ты не знаешь? — удивился он.

— Нет, — пожал я плечами.

— Ну, впрочем, сейчас это не имеет значения, — ответил Самос.

— Если бы не ты и не твои люди, — сказал я, — от моего имения уже давно бы ничего не осталось.

Самос махнул рукой.

Мы выглянули из-за зубчатого парапета, ограждающего проходную часть стены. Отсюда хорошо была видны болога, протянувшиеся, насколько хватало глаз, те самые, откуда я, казалось, так давно пришел в Порт-Кар.

Люди, измотанные до предела, отдыхали на нижних этажах башни. Сейчас каждая минута сна для них была бесценна. Они, как и мы c Самосом, буквально валились с ног от усталости. Ожидание атаки, сражение, снова ожидание и снова сражение, и так без конца, в течение суток! Не каждый способен такое выдержать.

Здесь же находилисъ и женщины, все четыре: Вина с Телимой, Лума, старший учетчик моею домаа, не оставившая его в трудную минуту, и Сандра, танцовщица, побоявшаяся выйти за пределы моего имения, когда началась вся эта неразбериха. Большинство других — мужчины и женщины, рабы и люди свободные — убежали. Убежали даже Турнок с Турой и Клинтус с Улой, на кого я, признаться, очень надеялся! Но я не винил их, не таил зла даже в глубине своего сердца. Просто они оказались мудрее. Оставаться здесь было безумием. В конце концов, решил я, это именно я, а не они, вел себя в этой истории как последний глупец. И все же я не хотел бы находиться сейчас нигде в другом месте, только здесь, на высокой стене, окружающей то, что принадлежало мне на этом клочке земли.

Мы с Самосом стояли на посту.

Я искоса посмотрел на него.

Не мог я понять этого рабовладельца. Почему он пришел защищать мои владения? Чтобы на это решиться, нужно быть не просто безрассудным, а сумасшедшим, нужно и в медную монету не ценить собственную жизнь.

Ведь здесь все чужое для него.

Здесь все принадлежит мне, мне!

— Ты устал, — сказал Самос. — Иди вниз. Я подежурю один.

Я кивнул. Не то было время и место, чтобы хоть в чем-то не доверять Самосу. Сейчас он был на моей стороне. На карту была поставлена не только моя жизнь, но и его. А если он служит убарам, или Клаудиусу, регенту Генриса Севариуса, или этим, с Тироса и Коса, или Царствующим Жрецам, или Другим, — это его дело. Мне на это уже наплевать. Мне вообще все безразлично. Главное — я вернулся домой. К себе домой. И чувствовал себя при этом бесконечно уставшим.

С широкой проходной части крепостной стены я перешел в башню и спустился по ступеням этажом ниже. Запасов воды и провизии здесь хватило бы, наверное, еще на неделю осады, но, боюсь, они нам уже не понадобятся. До наступления темноты наверняка последуют еще атаки, и нам их уже не выдержать.

Я оглядел помещение. Повсюду спали люди. Грязные, небритые. Некоторые из них — Самоса, другие — мои. Рабы, сражавшиеся молотками или шестами, освобожденные мной, рабы, научившиеся владеть оружием. Матросы, гребцы, двое вольнонаемных, так и оставшихся у меня на службе. А вон и мальчишка, Фиш, спит вместе с Виной, положившей голову ему на плечо. Он сегодня хорошо поработал.

— Хозяин, — услышал я приглушенный голос.

Я обернулся. В углу комнаты сидела Сандра, танцовщица. Я с удивлением заметил, что она в шелках наслаждений и с наложенной на лицо косметикой. Она была действительно красива.

Я направился к ней. Она сидела, склонившись над небольшим бронзовым зеркальцем и щеточкой причесывала брови.

Когда я подошел, она подняла на меня испуганный взгляд.

— Как думает хозяин, когда они придут, они убьют Сандру? — спросила она дрожащим голосом.

— Я думаю, нет. Они найдут Сандру красивой и оставят ей жизнь.

Она облегченно вздохнула и снова вернулась к своему зеркальцу, придирчиво рассматривая свою внешность.

Я поднял ее на ноги и заглянул в лицо.

— Пожалуйста, хозяин, не размажьте мне тени под глазами, — взмолилась Сандра.

— Не беспокойся, не размажу, — усмехнулся я. — Да, они найдут тебя очень красивой.

Я поцеловал ее в шею, за ухом, и отпустил.

Походив по комнате, я спустился еще на этаж.

Здесь в полутемном углу я заметил Луму. Она сидела, прислонившись спиной к стене и подтянув колени к подбородку.

Я остановился рядом с ней.

Она поднялась на ноги и прикоснулась ладонью к моей щеке. В глазах у нее блестели слезы.

— Я бы освободил тебя, но, боюсь, они могут убить всех свободных женщин, которых им удастся обнаружить. — Я пощелкал пальцем по ее ошейнику. — Думаю, он поможет тебе остаться в живых.

Она всхлипнула и уткнулась мне в плечо. Я обнял ее за плечи.

— Ты моя храбрая Лума, — говорил я, гладя ее по голове. — Храбрая, верная Лума.

Я притронулся губами к ее щеке и легонько освободился от ее объятий. Затем направился в следующую комнату.

Здесь я увидел Телиму, ухаживающую за двумя ранеными.

Я добрался до дальней стены и опустился на разложенный здесь плащ.

Девушка подошла ко мне и присела рядом, сделав это на манер всех горианских женщин, опустившись на колени и сев на пятки.

— Я думаю, — помолчав, сказала она, — что через несколько часов флотилия вернется, и мы будем спасены.

Она, конечно, знала, — так же, как и я, — что флотилию штормом отнесло далеко на юг, и она не сможет добраться до гавани Порт-Кара еще по крайней мере в течение двух-трех следующих суток.

— Да, — сказал я. — Через несколько часов корабли вернутся, и мы будем спасены.

Она положила руку мне на голову и приблизила ко мне лицо.

— Не плачь, все будет в порядке, — попытался я ее успокоить, прижимая к себе.

— Я тоже причинила тебе боль, я знаю, — сказала она.

— Нет, — покачал я головой. Она помолчала.

— Все это очень странно, — наконец снова заговорила она.

— Что именно?

— То, что Самос оказался здесь.

— А что здесь странного?

Она посмотрела мне в лицо.

— Много лет назад он был моим хозяином. Это сообщение поразило меня.

— Я попала в рабство после одного из налетов, — продолжала она. — Мне было тогда семь лет. На невольничьих торгах меня купил Самос. В течение многих лет я прожила у него, и он относился ко мне со вниманием и заботой. Обращались со мной неплохо и научили многому тому, чему редко обучают рабов. Выучилась я и читать, ты знаешь.

Я вспомнил, как меня поразило открытие, что девушка-ренсовод владеет грамотой.

— Научившись читать, я действительно многое узнала. Начала даже овладевать основами знаний второй ступени.

Уровень безусловно высокий; как правило, предполагалось, что знаниями второй ступени могут обладать лишь представители высших каст.

— Я выросла в том доме, окруженная любовью, хотя и была всего лишь рабыней, а Самос заменил мне родного отца. Мне было позволено общаться со всеми, находящимися и приходившими в дом, и я подолгу разговаривала с писцами и певцами, путешественниками и торговцами. Я подружилась с другими девочками в доме, также обладавшими значительной степенью свободы, хотя и не в той мере, как я. Мы могли беспрепятственно выходить в город, но при этом нас всегда должны были сопровождать охранники.

— И что же произошло потом? — поинтересовался я.

Ее голос стал суровым.

— Говорили, что в день моего семнадцатилетия в моей жизни должны произойти большие перемены. Я ожидала, что меня отпустят на свободу, и я буду принята всеми как дочь Самоса.

— А на самом деле?

— А на самом деле… Утром, на рассвете, за мной пришел старший надсмотрщик за рабами. Меня отвели в загоны для рабов и связали так же, как новых, недавно пойманных на ренсовых островах девушек. Здесь раскаленным железом мне поставили клеймо на теле, а затем положили мне голову на наковальню, надели простой металлический ошейник и заклепали его. Потом, чтобы показать, что я действительно стала рабыней, меня привязали ко вделанным в стeну кольцам и избили плетьми, после чего руки мне развязали, и старший надсмотрщик вместе со своими людьми долго развлекались со мною, используя как им заблагорассудится. Когда это им надоело, на меня надели кандалы, отвели в загоны для рабов и заперли вместе с остальными девушками. Впоследствии они, в большинстве своем такие же девушки из ренсовидческих общин, часто избивали меня, вспоминая, какой свободой я пользовалась в доме и с каким высoкомерием относилась к ним, считая людьми второго сорта. Вначале я думала, что здесь какая-то ошибка, и скоро все переменится и станет на свои места. Однака через несколько дней после жестoких побоев своими соседками я принялась умолять старшего надсмотрщика, чтобы он позволил мне увидеться c Самосом. Он долго отказывался, но наконец все же меня, избитую и связанную, бросили к ногам Самоса.

— И что же он сказал? — спросил я

— Он приказал увести меня прочь.

Я опустил голову, продолжая прижимать ее к себе.

— Меня ввели в курс обязанностей рабыни в доме, продолжала она, — и я вскоре научилась их выполнять. Девушки, с которыми я выросла, теперь не удостваивали меня даже своим вниманием, чего не сакажешь, например, об охранниках, которые прежде защищали нас во время прогулок по городу, а теперь не давали проходу, причем я должна была всячески ублажать их, иначе меня жестоко избивали.

Самос тоже использовал тебя?

Нет, — ответила девушка.

— Самые унизительные задания и поручения, как правило, доставались мне, — продолжала она. — Часто мне не позволялось носить одежду, еще чаще меня били и использовали без малейшей жалости. На ночь меня даже не сажали на цепь, настолько крохотной была клетка, в которой меня запирали и в которой я едва могла пошевелиться. — Она окинула меня взглядом, наполненным безудержной яростью. — С каждым днем во мне росла и крепла ненависть к Порт-Кару, к людям, которые его населяют, к Самосу и его прислужникам, и даже к рабыням, одной из которых была я сама. Я жила одной лишь ненавистью и мечтой о том счастливом дне, когда смогу убежать отсюда и начну мстить всем мужчинам.

— И тебе удалось-таки убежать, — заметил я.

— Да, когда я убирала в комнатах старшего мастера, я обнаружила ключ от своего ошейника.

— Значит, к тому времени ты носила уже снимающийся ошейник?

— После того, как мне исполнилось семнадцать лет, меня начали тренировать как рабыню для наслаждений. Через год наставница доложила, что от занятий мне можно переходить к делу. После этого заклепанный ошейник мне заменили на снимающийся, с восьмиигольчатым замком.

Это, как я уже знал, обычный замок для ошейников рабынь на Горе. Интересно отметить, что количество запирающих штырей в нем соответствует числу букв в горианском слове «кaйджера», означающем «рабыня».

— Удивительно, что надсмотрщик оставил ключ от ошейника рабыни там, где она могла его отыскать, — заметил я.

Она пожала плечами.

— По крайней мере, все так и было, — сказала она. — А рядом с ключом лежал золотой браслет. — Она взглянула на меня. — Я взяла его с собой. Я подумала, что мне, возможно, придется заплатить охранникам. — Она снова опустила голову. — Но я без труда выбралась из дома. Охранникам я что-то придумала насчет поручения, с которым меня послали, и они позволили мне выйти на улицу. Здесь я сняла с себя ошейник и теперь могла двигаться по городу свободнее, но боясь ненужных расспросов. На одной из заброшенных улочек я отыскала несколько бревен, кусок веревки и палку, довольно длинную, чтобы служить шестом, и соорудила нехитрый плот, на котором могла бы по каналам выбраться из города. Тогда на них еще не стояли ворота. Я хотела добраться до дельты Воска. До семи лет я росла на болотах и теперь не боялась возвращаться. Я приглянулась людям из общины Хо-Хака, и они предложили мне остаться у них. Они даже позволили мне оставить у себя браслет.

— Ты все еще ненавидишь Самоса? — спросил я.

— Я думала, что да. Но теперь, когда он появился здесь и помогает нам, я не испытываю к нему ненависти. Хотя все это очень странно.

Я очень устал и чувствовал, что мне необходимо хоть немного выспаться. Мне было приятно, что Телима раскрывает передо мной часть своей судьбы, о которой никогда не говорила раньше. Я чувствовал, что за всем этим кроется нечто, чего я не в состоянии сейчас понять, и что, вероятно, недоступно пониманию самой Телимы. Но я очень устал.

— Ты ведь знаешь, — спросил я, — что крепость будет взята и большинство из нас, по крайней мере, мужчины, погибнут?

— Флотилия успеет прийти.

— Да, — сказал я. — Но если не успеет?

— Она придет.

— Где ошейник, который я снял с тебя в день празднования победы?

— Я принесла его сюда, в крепость, — удивленно ответила она и улыбнулась: — Я не знала, захочешь ли ты освободить меня или видеть, как прежде, рабыней.

— Нападающие рвутся не в гости к нам, они придут с оружием, — сказал я, — Найди ошейник.

— Я должна буду его надеть?

— Да, — кивнул я.

Я не хотел, чтобы она погибла. Если осаждающие крепость найдут здесь свободную женщину, тем более бывшую моей, они, конечно, тут же убьют ее или, что еще хуже, замучают до смерти.

Она отыскала ошейник.

— Надевай, — кивнул я.

— Неужели у нас так мало надежды?

— Надевай его скорее, — поморщился я.

— Нет, — покачала она головой. — Если ты погибнешь, я хочу умереть рядом с тобой, как твоя женщина.

Порт-Кар не признавал отношений вольных спутников, но в городе были свободные женщины, которых рассматривали как женщин определенных мужчин.

— А ты что, моя женщина? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Ну вот и слушай, что тебе говорит тбой мужчина.

Она рассмеялась.

— Если я должна носить этот ошейник, — сказала она, — я хочу, чтобы он был надет рукой моего убара.

Я надел на нее ошейник и поцеловал ее в щеку. В складках ее туники я заметил спрятанный кинжал.

— Ты собираешься им драться? — поинтересовался я.

— Я не хочу без тебя жить! — закричала она.

Я забрал у нее кинжал и отшвырнул подальше. Вскоре туника у меня на груди промокла от ее слез.

Я легонько отстранил ее от себя.

— Жизнь человека — вот что действительно имеет значение, — сказал я. — Только жизнь человека. Только жизнь…

С ошейником на шее она горько плакала в моих объятиях.

А я засыпал. Я уже ничего…

— Они идут! — ворвалось в мое сознание. Сон как рукой сняло. Я вскочил на ноги.

— Убар мой! — закричала Телима. — Вот возьми! Я принесла его в крепость!

К моему несказанному изумлению, она протянула мне меч, с которым я пришел в Порт-Кар.

Не веря своим глазам, я отложил в сторону адмиральский меч.

— Спасибо, — пробормотал я.

Наши губы на мгновение встретились — и вот я уже бежал к лестнице. Меч — в ножны, и по ступеням — вверх, туда, откуда доносились крики и топот множества ног.

Теперь у меня на боку был мой старый меч, тот, что я принес в Порт-Кар, меч, с которым я не расставался столько лет, еще со времен осады Ара, который помнил Тарну и Улей Царствующих Жрецов, равнины народов фургонов и улицы Ара, исхоженные мною вдоль и поперек в те долгие месяцы, когда я находился на службе у Кернуса, владельца крупнейшего в Аре работоргового дома. Рукоять меча не была усыпана драгоценными камнями, а клинок не украшала тончайшая ажурная насечка, как на моем адмиральском мече. Но он был дорог мне не этим. Как же Телима догадалась отыскать его среди моих старых вещей и принести сюда, в крепость? Она как будто и не сомневалась, что я вернусь целым и невредимым. Она права: я не мог умереть, не попрощавшись со старым верным другом.

Воспоминания нахлынули на меня с новой силой, воспоминания о другой, прежней жизни, о времени, когда я был Тэрлом Кэботом.

Да, если тебе суждено умереть, что может быть лучше, чем встретить смерть с таким мечом в руке?

Сражение продолжалось уже на крыше башни.

Последние четыре стрелы были выпущены и унесли с собой жизни четырех наступавших, пытавшихся перебраться через крепостную стену.

Взобравшись на дощатый настил прикрытия, образованного уложенным на натянутую проволоку щитами, мы копьями и мечами отбивали нападение кружащихся над плоской крышей крепостной башни тарнов, управляемых вражескими наездниками. Они огвлекали наше внимание от тех, кто взбирался по приставным лестницам и веревкам на стены. Даже в пылу сражения нам было слышно, как царапают по каменному зубчатому парапету забрасываемые металлические крюки с привязанными к ним веревками. Вскоре над стеной показались вершины новых приставных деревянных лестниц. Снизу из-за стены послышался сигнал трубы, тут же заглушенный боевым кличем и топотом множества бегущих ног.

Положение становилось катастрофическим.

Между зубчатыми бойницами парапета замелькали неприятельские шлемы и зажатые в руках мечи и топоры.

Спрыгнув с дощатого настила прикрытия, стоя на котором мы отбивали нападение вражеских тарнсменов, я побежал к стене.

За спиной я слышал тяжелое дыхание Самоса и крики бросившихся нам на помощь людей.

Краем глаза я заметил мальчишку Фиша, бегущего за мной с копьем наперевес, и через мгновение услышал душераздирающий крик, долгий и протяжный, прервавшийся глухим стуком упавшего на камни тела, донесшимся от подножия башни.

— Остальным оставаться на месте! — приказал я.

На парапете мы отбили наступление тех, кто попытался взобраться на стены.

Мне на глаза попался один из осаждавших, поднимающийся по приставной лестнице на один из этажей крепостной башни.

Вдруг он дико закричал, и его руки соскользнули с деревянных перекладин.

В оконном проеме показалась голова Телимы. В зубах у нее был зажат кинжал, а в правой руке — оставленный мною адмиральский меч, с лезвия которого стекала кровь.

— Уходи отсюда! — крикнул я ей. — Уходи!

Не обращая на меня внимания, она стала быстро взбираться по оставленной противником лестнице. За ней поднимались Лума и Вина. Оказавшись на плоской башенной крыше, девушки принялись собирать громадные камни, которые они только могли поднять, и тащили их к парапету.

Телима дралась рядом со мной. Держа меч обеими руками, она отбивалась от дюжего неприятельского воина, лицо которого закрывал шлем. Мужчина, конечно, был сильнее. Вскоре ему удалось выбить меч из рук Телимы. Он занес уже свой меч над головой девушки, отчаянно пытавшейся решить, поднимать ли ей выбитое из рук оружие или просто броситься наутек, когда мой клинок, вонзившийся в грудь ее противника, избавил ее от этих мучительных раздумий.

Боковым зрением я увидел, как человек, голова которого показалась над парапетом, с душераздирающим криком полетел вниз, сброшенный с лестницы камнем Лумы. Вина щитом, вес которого едва могли выдержать ее маленькие ручки, прикрывала спину сражающемуся мальчишке Фишу. У его ног уже лежал один из противников, и сейчас он расправлялся со вторым.

Я выдернул клинок из груди убитого мною человека и, подняв его окровавленное тело на руки, швырнул со стены на следующего взбирающегося по приставной лестнице неприятеля, которого этот бросок сделал моей очередной жертвой.

Слева от меня мой бывший раб ударом копья сбросил со стены еще одного из осаждающих.

Самос, я заметил, разрубал каждого, кто приближался к нему на расстояние вытянутой руки.

Мы услышали звук трубы, зовущей к отступлению, но, пока противник готовился выполнить команду, нам удалось уложить еще шестерых.

Забрызганные кровью, измученные, с трудом переводящие дыхание, мы обменялись понимающими взглядами.

— Следующая атака, — задыхаясь, произнес Самос, — будет последней.

В живых, помимо нас с Самосом, мальчишки Фиша, троих девушек и, безусловно, Сандры, все это время носа не высунувшей с нижних этажей крепостной башни, осталось всего пять воинов — трое пришедших с Самосом и двое моих собственных: один вольнонаемный, так и оставшийся у меня на службе, и выпущенный мною на свободу бывший раб.

Я бросил взгляд на дельту реки, бескрайним морем разливающуюся за стенами моих владений.

Снизу донесся призывный звук трубы.

На этот раз атаки долго ждать нам не пришлось.

— Желаю удачи, — сказал я Самосу.

Его тяжелое, с хищным взглядом лицо, повернувшись ко мне, не изменило своего всегдашнего выражения сытости и довольства.

Скользнув по мне взглядом, он снова отвернулся.

— Я тоже желаю тебе удачи, воин, — процедил он.

Он произнес это так, будто сказанные слова давались ему с трудом.

Интересно, почему он назвал меня воином?

Я прижал к себе прильнувшую к моему плечу Телиму.

— Когда они пойдут снова, — говорил я ей, — спрячься внизу. Если будешь драться, ты, конечно, погибнешь. Когда они тебя найдут, делай все, как они говорят. Думаю, они сохранят тебе жизнь. — Я перевел взгляд на Луму и Вину. — Вас это тоже касается. Не вмешивайтесь в дела мужчин.

Вина посмотрела на мальчишку Фиша.

— Правильно, — кивнул он. — Иди вниз.

— Не знаю, кто как, — ответила Телима, — а я просто не могу находиться на нижних этажах башни. Воздух там спертый. У меня от него кружится голова, — заявила эта нахалка.

— У меня тоже, — улыбнулась Лума; ну, она-то могла бы и промолчать.

— Точно, — вставила свое идущая у них на поводу маленькая дуреха. — Запах внизу невыносимый.

— Ну что ж, — посочувствовал я, — придется вас выручать. Привяжем вас к лестничным перилам у входа в башню.

— Боюсь, у тебя на это не хватит времени, — заметил выглядывающий за край стены Самос.

Трубач в неприятельском лагере заиграл сигнал к атаке.

Снизу началось движение, послышался топот бегущих ног.

— Быстро вниз! — приказал я девушкам.

Они отошли на шаг и остановились, бросая исподлобья упрямые взгляды, но опасаясь, однако, открыто выказать неповиновение.

— Мы ведь признаем себя вашими рабынями! — наконец дерзко воскликнула Телима. — Если мы вас чем-то не устраиваем, накажите нас плетьми или убейте!

Над головой у нас просвистела выпущенная из арбалета стрела.

— Убирайся отсюда! — крикнул Вине Фиги.

— Если я в чем-то тебе не нравлюсь, накажи меня плетьми или убей, — со слезами в голосе пробормотала она.

— Ну нету у меня с сооой плети, не захватил! — рявкнул я, махнув рукой и отходя подальше от этих трех дур.

Фиш нежно поцеловал Вину и подошел к зубчатому парапету.

Девушки разобрали валяющиеся на полу мечи и, осторожно приблизившись, стали у нас за спиной.

— Прощай, мой убар, — едва слышно пробормотала Телима.

— Прощай, убара, — не оборачиваясь, ответил я.

Тут же все вокруг утонуло в воинственном кличе осаждавших, и над краем стены замелькали концы приставных лестниц и длинных, предназначенных для штурма крепостных стен шестов. Забрасываемые на веревках металлические крюки снова со скрежетом заскользили по каменным плитам стены и зацепились за края бойниц парапета.

До сих пор все атаки осаждающие производили с одной стороны крепостной стены, то есть со стороны площади. Теперь же я заметил группу арбалетчиков, прячущихся за каменными бойницами с той стороны стены, к которой вплотную подходили воды дельты реки и которую поэтому мы считали неприступной и безопасной. Арбалетчики боязливо озирались, опасаясь наших стрел, — не зная еще, что мы израсходовали их все до единой, — но они тем не менее уже стояли на парапете внешней стороны стены, и это свидетельствовало о том, что атаки теперь нам следовало ждать и отсюда.

То, что происходило за внутренней частью крепостной стены, тоже не радовало слух: голоса и крики взбирающихся по лестнице осаждающих звучали все громче, все ближе.

Арбалетчики, видя, что на головы им не обрушился град выпущенных нами стрел, и догадавшись, что это может означать, осмелели. Их предводитель приосанился и с гораздо более уверенным видом принялся отдавать распоряжения стоявшим рядом с ним людям. Он даже перегнулся через край парапета, очевидно, чтобы отдать приказание подниматься следующей группе осаждающих, но тут произошло нечто совершенно неожиданное.

Я вдруг заметил, как какой-то металлический отблеск, какая-то неяркая вспышка света, выпущенная откуда-то с дельты реки, блеснула у него перед закрывающим лицо шлемом и с силой отбросила его голову назад. Перегнувшийся над краем парапета человек секунду помедлил, словно в раздумье, а затем, продолжая наклоняться все ниже и ниже, без единого звука соскользнул со стены.

— Мне больно! — вскрикнула Телима. Я даже не заметил, как сдавил ей руку. Охваченный волнением, я вскочил на ноги.

— Не высовывайся из-за прикрытия! — крикнул Самос.

В это мгновение больше сотни металлических крюков одновременно взлетели над краем стены с обращенной к дельте стороны и, проскрежетав по каменным плитам, зацепились за край бойниц. Один из арбалетчиков бросился к краю стены и высунулся наружу, чтобы выяснить, что там происходит, но сильный удар отшвырнул его назад, и он упал, не успев даже взмахнуть руками. Из толстого шлема, закрывавшего ему лицо, торчала стрела, которая могла быть выпущена только из длинного крестьянского лука.

Арбалетчики в страхе попятились.

Однако на помощь к ним пришли осаждающие, первые ряды которых начали сплошной лавиной перехлестывать через парапет.

Скоро они будут и на крыше башни.

И тут со стороны, выходящей к дельте реки, на стену волна за волной стали выплескиваться еще сотни и сотни людей.

— Ренсоводы! — вырвалось у меня.

За спиной у каждого из появившихся со стороны реки виднелся длинный лук. Слаженными движениями, действуя четко, как на занятии, они быстро выстроились в ряд, единым взмахом извлекли из колчанов стрелы, приложили их к тетиве и одновременно натянули луки, ожидая команды. У меня перехватило дыхание. За спиной выстроившихся в ряд людей, на верхнем выступе парапета я увидел Хо-Хака. Он резко опустил поднятую руку, сопровождая взмах громким криком. В воздух взметнулись сотни стрел, в мгновение ока преодолев расстояние от одного парапета крепостной стены до другого. По соседству от Ха-Хака я заметил взобравшегося на стену Турнока, этого широкоплечего крестьянина с неизменным длинным луком, а рядом — его неразлучного приятеля, Клинтуса, с сетью и трезубцем на плече.

Все вокруг нас словно взорвалось криками отчаяния, душераздирающими воплями и грохотом падающих приставленных к стенам лестниц и шестов. Вторая лавина обрушившихся на головы осаждающих стрел вызвала в их тающих рядах еще больший перепорешедший в настоящую панику. Напададающие — если теперь их еще можно было так назвать — уже не думали об оказании сопротивления, а искали лишь возможности укрыться где-от этой косящей всех подряд смерти. Они прятались и рассыпались по всей длине крепостной стены, протянувшейся от моего дома до занимаемой нами башни. Лучники вытянулись из-за парапета, обращенного к внутренней части имения, и обстреливали двор с отступающими по нему людьми. На мгновение среди мечущейся внизу толпы мне на глаза попался Лисьяк с побелевшим от ярости лицом, сжимахущий в руках свой капитанский шлем, украшенныйй гребнем из шерсти слина, рядом с которым, обернувшись к нам, отступал Хенрак — парень с повязкой на голове из перламутровых пластин, что так давно — или недавно? — продал за золото Порт-Кара своих ренсоводов-общинников. Следом за ними в развевающейся за спиной богатейшей накидке из пятнистых белых шкур морского слина, с мечом в руке шагал человек, лицо которого мне было незнакомо.

— Это Клаудиус! Клаудиус! — воскликнул стоящий рядом со мной мальчишка Фиш.

Так вот он каков, регент Генриса Севариуса, который пытался убить своего подопечного, подумалось мне.

Я заметил, что пальцы юноши, сжатые в кулаки, побелели от напряжения.

Трое человек вместе с толпой скрылись в моем доме.

Турнок, сидящий на парапете, помахал над головой своим луком.

— Капитан! — прокричал он.

Клинтус также взмахнул рукой.

Я поднял руку в ответном приветствии.

Кивнул я и Хо-Хаку, ренсоводу. Я видел, как его люди научились обращаться с длинным луком, и нисколько не сомневался в том, что, выпущенные мной на свободу после моего столь удачно закончившегося сражения с захватившими их работорговцами, они на вырученные от торговли средства приобрели это грозное оружие и сделали его своим, относясь к нему с той же любовью и гордостью, как крестьяне. Не думаю, что после этого ренсоводы останутся столь же беззащитными перед людьми из Порт-Кара, как прежде. Теперь, с таким оружием в руках, они, вероятно, впервые за все время своего существования были действительно свободны, ибо кто же может чувствовать себя по-настоящему свободным, если не способен эту свободу защитить?

— Смотри! — крикнул мне Самос.

С крыши башни нам были хорошо видны не только все мои владения, но и отходящий от громадного внутреннего водоема канал, и даже открытые сейчас ворота.

Я видел, как мечущиеся по двору люди покидают мои владения, но что гораздо важнее — я заметил, что по каналу, опустив мачту, медленно приближается один корабль, а за ним показывается из-за поворота другой.

— Это «Верна»! — закричал я. — И «Тела»!

На носовой палубе «Верны» в надетом на голове шлеме, с копьем в руке стоял Таб.

Я мог себе представить, чего стоило ему привести сюда «Верну» и «Телу». Они, должно быть, шли сюда на поднятых парусах, которые теперь, несомненно, разодраны в клочья. Он рисковал не удержать корабль под беснующимся ветром и сделать его игрушкой волн, которые недолго забавлялись бы с ним, прежде чем превратить в обломки. Остальные корабли, конечно, все еще находятся в сотнях пасангов к югу.

— Да, матросы Порт-Кара действительно мастера своего дела, — задумчиво заметил Самос.

— Так ты тоже любишь этот город? — спросил я.

Самос рассмеялся.

— Еще бы! — ответил он. — Ведь здесь мой Домашний Камень!

Я усмехнулся.

Мы видели, как оба корабля вошли во внутренний водоем в центре моих владений, и лучники, выстроившись вдоль бортов, начали поливать стрелами тех, кто еще прятался среди строений двора.

Продолжать сражение было бессмысленно, силы были слишком неравны, и вскоре мы увидели, как люди начали покидать укрытие и, бросив на землю оружие, опускались на колени.

Я подхватил Телиму на руки; она смеялась и весело кричала.

Потом я по веревке спустился с крыши башни на крепостную стену. Самос и Фиш поспешили следом.

Навстречу уже шли Турнок, Клинтус и Хо-Хак.

Мы обнялись.

— Я вижу, вы все же подружились с длинным луком, — заметил я Хо-Хаку после первого приветствия.

— Ты очень наглядно нам в этом помог, воин, — ответил он.

В двух словах они рассказали, как Клинтус с Турноком, Турой и Улой обратились за помощью к ренсоводам, извечным недругам Порт-Кара, и те, к моему полному недоумению, подвергая риску собственные жизни, поспешили мне на выручку.

Да, что ни говори, я слишком плохо разбираюсь в людях.

— Спасибо, — сказал я Хо-Хаку.

— Не за что, воин, — ответил он.

Только такое вот «не за что» и имеет значение в подобной ситуации, только с нем скрыто настоящее мужество.

Мы спустились с крепостной стены.

— Здесь еще троих поймали, — сообщил подошедший матрос, кивая на мой дом.

Мы с Самосом, Клинтусом, Турноком, Хо-Ха-ком и многими другими вошли внутрь.

В центральном зале в окружении арбалетчиков стояли Лисьяк, Клаудиус и Хенрак.

— Приветствую тебя, Таб, — поздоровался я, входя в зал.

— Здравствуйте, капитан, — ответил он.

К этому времени трое девушек, Лума, Вина и Телима, тоже спустились с башни и присоединились к нам.

Лисьяк, едва завидев меня, вытащил спрятанный в складках одежды кинжал и бросился на меня. Реакция моя была быстрой, а наша стычка короткой. Через минуту он уже лежал на полу, выронив из рук свой шлем, украшенный гребнем из шерсти слила, этим символом принадлежности к Совету капитанов.

— Я богат, — обратился к нам Клаудиус, поднимая глаза от окровавленного тела своего сообщника. — Я могу заплатить за свое освобождение.

— Совет капитанов будет решать, как с тобой поступить, — ответил Самос.

— Сначала этот вопрос буду решать я, — раздался у нас за спиной твердый голос.

Мы обернулись.

В дверях с мечом в руке стоял Фиш, мальчишка-раб.

— Это ты! Ты! — закричал Клаудиус. Самос удивленно посмотрел на юношу и снова повернулся к Клаудиусу.

— Странно, что ты приходишь в такое волнение при виде обычного раба, тем более мальчишки, — заметил ему Самос.

Я вспомнил, какая цена была назначена за голову юного убара Генриса Севариуса.

И вот он стоял перед нами, пусть клейменый, пусть с ошейником и в жалких обносках раба, но все тот же убар, что чувствовалось во всех его движениях и в гордой, царственной посадке головы. Он уже не был мальчиком. Он познал любовь женщины, познал ярость сражения. Он стал мужчиной.

Клаудиус, сбросив с плеч накидку из шерсти белого морского слина и обнажив спрятанный под ней меч, с громким криком бросился на юношу и со всего размаху нанес ему сокрушительный удар.

Юноша отбил его, не нанося ответного удара.

— Как видишь, я не новичок в обращении с мечом, — сказал он. — Поэтому давай сразимся по-настоящему.

Клаудиус оказался неплохим мечником, но вовсе не блестящим.

Вскоре Фиш уже склонился над брошенной на пол накидкой из шерсти белого морского слина и вытер об нее измазанное кровью лезвие меча.

Клаудиус еще мгновение стоял посреди зала, выронив меч и зажимая руками рану на груди, и затем беззвучно упал на каменные плиты.

— Превосходно, — заметил Самос. — Клаудиус мертв. Причем погиб от руки простого раба. Фиш, мальчишка, рассмеялся.

— Ну, а этот, — кивнул Хо-Хак на Хенрака, — из ренсоводов. Поэтому он — мой. Хенрак стоял побелевший как мел.

— На ренсовом острове убили Зекиуса, — сказал, глядя ему в лицо, Хо-Хак. — Это был мой сын.

— Не прикасайся ко мне! — взвизгнул Хенрак.

Он бросился.было бежать, но бежать было некуда.

Хо-Хак неторопливо, с какой-то торжественностью снял с себя оружие и бросил его на пол. Его горло все еще охватывал ошейник, который он носил с тех пор, как был рабом на галерах. С ошейника свисал, позвякивая при каждом его движении, тот же столь знакомый мне обрывок цепи. Непомерно крупные уши Хо-Хака были плотно прижаты к голове.

— Осторожно! — закричала Лума. — У него нож!

Хо-Хак медленно приблизился к Хенраку, пригнувшемуся, словно для прыжка, и выставившему перед собой длинный нож.

Хенрак нанес удар, и Хо-Хак поймал его за запястье. Мощными руками, копившими силу все долгие годы сидения на веслах рабской галеры, Хо-Хак вывернул Хенраку руку, и нож со звоном упал на пол.

После этого Хо-Хак схватил Хенрака за шиворот и за поясной ремень, поднял его над головой и, кричащего, отчаянно вырывающегося, вынес из зала.

Мы вышли следом и с удивлением наблюдали, как он скрылся в башне и затем, какое-то время спустя, появился на крепостной сине, все так же неся Хенрака на вытянутых руках над головой. Он подошел к самому краю парапета, к той стороне стены, что была обращена к подходящим вплотную к ней болотам. Здесь он замер на какое-то бесконечно долгое мгновение, четко вырисовываясь на фоне голубого неба, и, размахнувшись, швырнул дико визжащего Хенрака со стены.

Тарларионов в этой части болот хватало.

— Стояла поздняя ночь.

Мы хорошенько подкрепились и выпили, воспользовавшись запасами, принесенными с «Верны» и «Телы».

Прислуживали нам за столами Вина и Телима, на которых все еще были надеты короткие туники кухонных рабынь. Фиш тоже сидел вместе с нами, и девушки подносили кушанья и ему. Прислуживали нам и Мидис, Тура и Ула, хотя ошейники с них были сняты.

Когда столы были накрыты и мы утолили первый голод, девушки также сели рядом с нами.

Мидис старательно отводила от меня глаза. Она была очень красива. Подойдя к Табу, она опустилась рядом с ним на колени.

— Никогда не думал, — заметил Таб, обнимая ее за плечи, — что могу испытывать хоть какой-то интерес к свободной женщине.

— В крестьянском хозяйстве, — загудел Турнок, словно оправдываясь за то, что отпустил Туру на свободу, — от свободной женщины толку больше. И работает она лучше.

В волосы сидящей рядом с ним Туры был вдет цветок талены.

— Ну а я, — заметил, жуя, Клинтус, — всего лишь бедный рыбак. Иметь рабыню мне не по карману.

Ула рассмеялась и положила голову ему на плечо.

— При ваших настроениях, — сказал Самос, обсасывая крылышко вулоса, — приходится только удивляться, как в Порт-Каре могло остаться хоть несколько рабынь.

Вина и Телима, обе в ошейниках, смеясь, опустили головы.

— Кстати, а где Сандра? — спросил я у Турнока.

— Она пряталась в башне, — ответил он. — Мы нашли ее в вашей комнате с сокровищами.

— Ее там как раз и не хватало, — ядовито заметила Телима.

— Не будем к ней несправедливы, — сказал я и, снова обращаясь к Турноку, поинтересовался: — И что же вы с ней сделали?

— Заперли дверь снаружи, — ответил Тур-нок. — Она, конечно, кричала, пыталась выломать дверь, но запоры там крепкие. Не зря же в этой комнате хранят сокровища.

— Правильно, — согласился я.

«Пусть посидит там пару дней среди золота и драгоценностей. Ей, наверное, это будет приятно», — подумалось мне. Правда, ей доставило бы гораздо больше удовольствия, если бы в комнате была еще вода и питье, но, думаю, недолгое голодание пойдет ей на пользу.

— Когда ее выпустишь оттуда, почему бы тебе не запереть ее в клетке для рабов? — поинтересовалась Телима.

Ну что с нее возьмешь: Телима настоящая горианка.

— Ты хочешь, чтобы я запер ее в клети для рабов? — спросил я.

— Да, — ответила она.

— Почему?

— Ты сам знаешь, — усмехнулась она.

— В своих объятиях я нахожу ее настоящей рабыней, — поделился я своими впечатлениями, — покорной и готовой во всем услужить.

— В твоих объятиях, — опуская глаза, сказала Телима, — я могу быть в гораздо большей степени подходящей рабыней, чем это может когда-либо удаться Сандре.

— Ну что ж, — согласился я. — Пожалуй, стоит провести между вами соревнование.

— Очень хорошо, — саркастически ответила Телима. — Будем соревноваться. Мне бояться нечего. Победа будет за мной.

Я рассмеялся, и Телима ответила мне удивленным взглядом. Я обнял ее за плечи и притянул к себе. Нет, она, конечно, горианка до мозга костей.

— Через два дня, — сказал я, — когда Сандра выйдет из комнаты с сокровищами, я собираюсь отпустить ее на волю и дать ей золота, чтобы она могла идти, куда захочет, и делать, что ей вздумается.

В глазах Телимы отражалось полное недоумение.

— А вот Телиму я не выпущу, — продолжал я.

Ее глаза были широко открыты. Она попыталась вырваться.

— Телиму я навсегда оставлю своей рабыней.

Она рассмеялась и потянулась ко мне губами. Поцелуй получился весьма продолжительным.

— Моя бывшая хозяйка умеет целоваться, — признался я.

— Твоя рабыня так рада, что хозяин не считает ее неприятной, — ответила она.

— А не пора ли отправить кого-нибудь из рабов на кухню? — предложил Фиш.

— Верно, — заметил я и, обращаясь к нему самому и Вине, распорядился: — А ну-ка, вы оба, рабы, отправляйтесь на кухню, и чтобы до рассвета я вас не видел.

Фиш поднял Вину на руки и вышел из-за стола.

В дверном проеме он остановился и под звонкий смех обнимавшей его девушки долго примерялся, как ему лучше пройти в дверь со своей ношей, с той, что некогда была Вивиной, высокородной дамой, которой предназначалось стать убарой Коса и которая сейчас весело болтала ногами, лежа в объятиях Фиша, такого же раба с полоской металла на шее, как и она сама. И все же я искренне сомневаюсь, что Вивина нашла бы более привлекательным для себя ложе убара Коса, нежели девчонка-рабыня Вина — подстилку и покрывало кухонного раба Фиша, выделенные им в доме Боска, капитана из Порт-К ара.

— Я вижу, ты все еще носишь золотой браслет, — обратился Хо-Хак к Телиме.

— Да, — ответила она.

— Именно по нему я и должен был тебя узнать, когда много лет назад ты появилась на болотах, — покачал он головой.

Его слова озадачили Телиму.

Самос поставил на стол опустевший кубок.

— Как обстоит положение дел в городе? — спросил он у Таба.

Выражение лица у того стало серьезным.

— Убары Силиус Максимус и Этеокль вместе со своими людьми уже оставили город. Имение Генриса Севариуса также брошено беглецами.

Здание городского Совета хотя и пострадало, но не разрушено. Город, как мне кажется, удалось спасти. Через четыре-пять дней флотилия уже будет здесь.

— Значит, — подытожил Самос, — Домашний Камень Порт-Кара в безопасности. Он поднял кубок. Мы выпили.

— Уже поздно, — заметил Таб, — и если мой капитан не возражает, я бы хотел удалиться.

— Пожалуйста, — разрешил я. Он коротко кивнул и вместе с Мидис вышел из зала.

— Не думаю, чтобы для ренсоводов было разумным надолго задерживаться в Порт-Каре, — вступил в разговор Хо-Хак. — Думаю, нам лучше уйти из города под покровом ночи.

— Еще раз спасибо вам и вашим людям, — поблагодарил я его.

— Ренсоводческие общины, образовавшие, кстати, конфедерацию, — всегда в твоем распоряжении, — ответил Хо-Хак.

— Спасибо, Хо-Хак.

— Мы перед тобой в неоплатном долгу, — продолжал Хо-Хак, — и за то, что ты спас наших людей от налетчиков из Порт-Кара, и за то, что подружил нас с длинным луком.

— Этот долг уже оплачен, — заверил я его.

— Значит, у нас больше нет долгов друг перед другом?

— Нет, Хо-Хак.

— Тогда будем друзьями, — сказал он, протягивая руку.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Знай, что на болотах у тебя есть друзья.

— Спасибо.

Хо-Хак попрощался с остальными и поднялся из-за стола. Его мощная широкоплечая фигура бывшего гребца на галерах заняла добрую половину дверного проема. Даже здесь, в зале, был слышен его громкий голос, когда он собирал во дворе своих людей.

— С вашего позволения, капитан, — откланялись Клинтус и Турнок. — Уже поздно.

— Спокойной ночи, друзья, — пожелал я.

— Спокойной ночи, — ответили они. Теперь за столом остались только я, Телима и Самос. Огромный зал опустел.

— Скоро утро, — заметил Самос.

— Да, до рассвета час, не больше, — согласился я.

— Давайте набросим плащи и поднимемся на башню, — предложил Самос.

Мы отыскали плащи, вышли из дома, пересекли внутренний двор и по узким ступеням поднялись на башню.

Отсюда нам видны были матросы с «Верны» и «Телы», выставленные Табом на посты. Большие морские ворота, перекрывающие канал, ведущий в город, сейчас были закрыты. Ренсоводы спускались по веревкам с крепостной стены, выходящей к дельте реки, и рассаживались по своим легким, сплетенным из тростника лодкам.

Последним со стены спускался Хо-Хак. Мы подняли руки. Он тоже махнул рукой на прощание и исчез за краем стены.

Болота отливали тусклым светом в неярком предутреннем сиянии трех горианских лун.

Телима посмотрела на Самоса.

— Значит, мне было позволено убежать из вашего дома, — сказала она.

— Да, — подтвердил Самос. — И тебе было позволено взять этот золотой браслет, чтобы Хо-Хак и его люди смогли узнать тебя по нему на болотах.

— Я встретила их очень скоро.

— Они ждали тебя.

— Я не понимаю, — призналась Телима.

— У меня были насчет тебя кое-какие соображения, — задумчиво произнес Самос. — Поэтому я и купил тебя, еще когда ты была ребенком.

— Bы воспитывали меня как свою собственную дочь, — с волнением произнесла Телима. — И вот, когда мне исполнилось семнадцать…

— Да, — перебил ее Самос, — с тобой обращались с крайней жестокостью, как с настоящей рабыней, и затем, через несколько лет, позволили бежать.

— Но почему? — воскликнула она. — Почему?

— Самос, — включился я в их беседу, — это от тебя несколько месяцев назад на заседании Совета капитанов я получил записку, где говорилось о необходимости увидеться и поговорить?

— От меня.

— Почему же ты отказался, когда я у тебя об этом спросил?

— Подвалы здания городского Совета капитанов показались мне неподходящим местом для обсуждения дел Царствующих Жрецов.

— Царствующих Жрецов? — с замирающим сердцем пробормотала Телима. Я рассмеялся.

— Место действительно не совсем подходящее, — признался я. — Но ведь когда записка была отправлена, тебя еще даже не было в городе.

— Верно, — согласился Самос. — Я надеялся, что в случае отказа эта простая уловка поможет мне отрицать связь между этой запиской и мной самим, ее отправившим.

— Впоследствии ты никогда не пытался снова установить со мной контакт, — заметил я.

— Ты не был к этому готов. Да и Порт-Кар нуждался в твоем присутствии.

— Значит, ты состоишь на службе у Царствующих Жрецов, — задумчиво произнес я,

— Да, — согласился он.

— И именно поэтому ты пришел на помощь тому, кто некогда тоже был у них на службе.

— Не только. Ты многое сделал для моего города. Именно благодаря тебе у Порт-Кара есть теперь свой Домашний Камень.

— Это имеет для тебя такое значение? — с удивлением спросил я у этого хищного, жестокого, бесчувственного ларла в облике человека, работорговца и убийцы.

— Конечно, — ответил он.

Мы отвели взгляды друг от друга.

В тающем свете горианских лун, серебрящемся на серой поверхности болот, беззвучно скользили по воде легкие суденышки ренсоводов, исчезающие в чернеющих вдали зарослях тростника.

— Возвращайся на службу к Царствующим Жрецам, — глядя мне в лицо, предложил Самос. Я старательно отводил глаза.

— Не могу. Я этого недостоин.

— В душе каждого человека, будь то мужчина или женщина, есть зачатки трусости и жестокости, злобы и эгоизма, самолюбия и коварства, — всего того мерзкого и уродливого, что мы таим от всех окружающих, а зачастую и от самих себя.

Мы с Телимой удивленно посмотрели на него.

Самос не без некоторой нежности, совершенно для него неожиданной, положил одну руку на плечо мне, а вторую — на плечо Телиме.

— Человеческое существо, — продолжал он, — это хаотическое переплетение подлости и благородства, ненависти и любви, великодушия и эгоизма — всего того, что достойно величайшего презрения и не менее великого восхищения. В основе всех его поступков лежат мотивы высокие и низкие. Все это старые истины, но мало кто их понимает по-настоящему.

Я снова взглянул на болота.

— Значит, меня вовсе не случайно перехватили на болотах, на пути к Порт-Кару.

— Это не было случайностью.

— Хо-Хак тоже состоит на службе у Царствующих Жрецов?

— Он об этом не знает. Но много лет назад, когда он бежал с галер и вынужден был скрываться, я спрятал его у себя в доме, а позже помог ему добраться до болот. Поэтому с тех пор он иногда оказывает мне небольшие услуги.

— И что ты сказал Хо-Хаку насчет меня?

— Что мне стало известно о том, что вскоре один из жителей Порт-Кара будет проплывать по болотам.

— И это все?

— Ну, за исключением того, что им следует выставить Телиму приманкой для твоей поимки.

— Ренсоводы ненавидят людей из Порт-Кара.

— Да, — согласился Самос.

— Они могли убить меня.

— Да, определенный риск у меня, конечно, был.

— Ты с такой легкостью играешь судьбами людей, — заметил я.

— На карту поставлены судьбы миров, капитан, — возразил Самос. Я кивнул.

— Миску, Царствующему Жрецу, что-нибудь об этом известно? — спросил я.

— Нет, — покачал головой Самос. — Он бы этого не допустил. Но Жрецы, со всей их мудростью и проницательностью, слишком мало знают о людях. — Он тоже бросил взгляд на болота. — Есть люди, которые выступают связующим звеном между Царствующими Жрецами и человеком, координируют их действия, служа тем самым общему делу борьбы с Другими.

— А кто это — «Другие»? — спросила Телима.

— Не вмешивайся в разговор мужчин, — оборвал ее Самос.

Телима обиженно насупилась.

— Когда-нибудь я тебе все объясню, — пообещал я.

Самос держался вежливо, но, как ни крути, он оставался рабовладельцем.

— Мы предвидели, — продолжал он, — что твоя человеческая сущность возобладает над перспективой бессмысленной смерти на болотах, заставит тебя пресмыкаться и униженно молить о сохранении тебе жизни.

Сердце мое разрывалось от боли.

— Bcе так и было, — пробормотал я.

— Как говорят воины, ты предпочел позорный ошейник свободе умереть с честью.

У меня на глаза навернулись слезы.

— Я обесчестил свой меч, свой город. Я предал все, чему был верен!

— Ты познал себя, познал свою человеческую сущность.

— Я предал свои принципы! — воскликнул я.

— Именно в такие моменты человек учится понимать, что окружающую его реальность, правду жизни нельзя разложить по полочкам. Она слишком сложна и многообразна, чтобы из нее можно было вывести собственные принципы.

Я внимательно посмотрел на него.

— Мы знали, что если ты не будешь убит, ты станешь рабом. Имелась у нас и кандидатура на роль твоего учителя, который сам прошел через всю жестокость и унижения рабства и горел желанием продемонстрировать тебе, воину, мужчине, все его прелести — тебе, человеку, которому предназначалось действовать в этом средоточии человеческих пороков, в Порт-Каре.

Телима грустно уронила голову.

— Вы хорошо подготовили меня для этой роли, Самос, — пробормотала она.

— Нет, Самос, — покачал я головой, — я не могу больше находиться на службе Царствующих Жрецов. Вы перестарались, и я перестарался, выполняя вашу задачу. Как человек, я полностью уничтожен. Я потерял себя, потерял все, чем я был, все, что имел.

Телима уткнулась лицом мне в грудь.

— Ты тоже считаешь, что этот человек уничтожен? — спросил у нее Самос. — Что он потерял себя?

— Нет, — ответила девушка, — мой убар не уничтожен. Он не потерял себя.

Я с благодарностью потрепал ее по плечу.

— Многое из того, что я позволял себе, было непростительно, — сказал я.

— Так поступает каждый из нас, — рассмеялся Самос. — Или поступил бы, или мог бы поступить: все зависит от обстоятельств, с которыми ему пришлось — или не пришлось — столкнуться на своем пути.

— Если кто и был уничтожен, — едва слышно пробормотала Телима, — то это я.

Во взгляде Самоса появилась не свойственная ему теплота.

— Ты пошла за ним даже в Порт-Кар, — заметил он.

— Я люблю его, — ответила Телима. Я крепче прижал ее к себе.

— Значит, ни один из вас не был ни уничтожен, ни потерян для себя самого, — усмехнулся Самос. — Вы — люди, и вам присуще все человеческое.

— Даже слишком, — уточнил я.

— В борьбе с Другими нельзя не быть человечным, — заметил он.

Услышать от Самоса нечто подобное? Я не верил собственным ушам.

— Вы оба узнали себя лучше, чем прежде, — продолжал он, — и это знание поможет вам глубже понять остальных — их силу и их слабости.

— Скоро рассвет, — словно отвечая собственным мыслям, пробормотала Телима.

— Осталось лишь одно препятствие, — заметил Самос, — и ни один из вас, по-видимому, даже теперь до конца его так и не понимает.

— Что же это? — спросил я.

— Ваше высокомерие, — ответил Самос, — столь развитое в вас обоих, — он усмехнулся. — Теперь, когда вы распрощались с иллюзиями, с собственными представлениями о самих себе и познали истинную суть своего характера, когда разрушены ваши прежние идеалы, ваше высокомерие может толкнуть вас в другую крайность. Ведь вы ни в чем не признаете золотой середины. Вы непременно должны быть или Царствующим Жрецом, или животным. Ваше высокомерие потребует от вас либо рождения новых мифов, новых иллюзий, еще более высоких и прекрасных, либо полного отречения от веры во что бы то ни было. Крайность — основная черта вашего характера. Если уж я не лучший, значит, непременно должен быть худшим, думаете вы. Если нет высоких, поражающих своей красотой идеалов, значит, пусть вообще ничего не будет. — Голос Самоса зазвучал тише и мягче. — Но есть и еще нечто, — продолжал он, — между образом, порождаемым воображением поэта, и чавкающим животным, утопающим в грязи.

— И что же это? — спросил я.

— Человек, — ответил Самос.

Я снова окинул взглядом открывающуюся перед нами панораму. Но теперь я смотрел не на бескрайние серые болота, а на город. На «Верну» «Телу», бок о бок стоящие у берега внутреннего причала в моих владениях, на длинные руки калов, зажатые стенами домов и стремящиеся дотянуться до моря, на взметнувшиеся в небо крыши зданий, нетерпеливо замерших в ожидании первых лучей солнца.

— Зачем я был доставлен в Порт-Кар? — спросил я.

— Чтобы подготовиться к новому заданию.

— Какому заданию?

— Раз ты больше не состоишь на службе у Царствующих Жрецов, это не имеет никакого значения.

— В чем состоит задание? — настойчиво повторил я.

— Нужно построить корабль. Отличный от всех известных до сих пор.

Я посмотрел на него.

— Такой, на котором можно было бы выйти за край этого мира, — ответил Самос.

Это выражение обычно употреблялось, когда речь шла о морских просторах, простирающихся западу от Тироса и Коса, начинающихся в нескольких сотнях пасангов от этих островов. Горианские корабли никогда не выходили в эти воды, а если кому и случалось — ни один из них

вернулся.

Самосу, конечно, не хуже моего была известна ограниченность так называемых знаний первой ступени. Знал он и о шарообразности Гора. Мне всегда было непонятно, почему люди так настойчивы в своих попытках узнать, что лежит к западу от Тироса и Коса. Даже Телиме, ознакомившейся в доме Самоса с основами знаний второй ступени, было известно о том, что понятие «конец мира», принятое в программе горианского образования, является всего лишь фигуральным выражением. Тем не менее для горианцев мир действительно в определенном смысле «кончался» на западе за Тиросом и Косом, как на востоке «кончался» Валтайскими горными хребтами. Именно здесь пролегали границы «известного мира». На севере и на юге изведанные людьми территории переходили в бескрайние ледяные пустыни.

— И кто может построить такой корабль? — поинтересовался я.

— Терситус.

— Но ведь он же сумасшедший.

— Он — гений.

— Нет, я больше не состою на службе у Царствующих Жрецов, — решительно сказал я.

— Ну что ж, — Самос направился к ведущим с башни ступеням, — тогда желаю тебе всего хорошего, — бросил он через плечо.

— Тебе тоже всего хорошего, — ответил я.

Хотя на Телиме был ее собственный плащ, она вся дрожала. Я распахнул свой, адмиральский, и закутал им нас обоих.

Именно так мы и встретили этот рассвет, эти первые солнечные лучи, взметнувшиеся над городскими стенами, пробежавшие по крышам домов, заливая их золотистым светом, перепрыгнувшие узкий Тамберский пролив и нырнувшие в благословенные воды блистательной Тассы.


Note1

Бимс — поперечная балка судна, связывающая бортовые ветви шпангоута. (Примеч. ред)

Note2

Фиш — рыба (англ.)


Глава семнадцатая. ЗАЩИТА БОСКОМ ПОРТ-КАРА | Пираты Гора |