home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава девятая. ПОРТ-КАР

Сидя в пага-таверне в Порт-Каре, я наблюдал за девушкой, под щелканье бича исполнявшей на небольшой квадратной арене между столами какой-то замысловатый танец.

— Ваша пага, — обратилась ко мне обслуживавшая мой стол нагая рабыня, ставя передо мной объемистую кружку. — Подогретая, как вы проcили.

Она опустилась на колени позади низкого столика, за которым я сидел, по горианскому обычаю скрестив ноги.

В два глотка осушив кружку, я снова протянул ее рабыне, даже не взглянув в ее сторону.

— Еще, — сказал я.

— Да, хозяин, — ответила она, тут же поднимаясь на ноги и унося мою кружку.

Пагу я любил пить теплой; от нее быстрее начинает разливаться по телу приятная истома.

Девушка на арене исполняла танец плетей.

На ней была полупрозрачная накидка, подпоясанная тонкой цепочкой, с которой свисали мелкие, разменом с бусины, металлические шарики, перемежающиеся драгоценными камнями. Такие же шарики, издающие при каждом движении девушки своеобразный мелодичный звон, украшали ее ошейник и ножные и ручные браслеты.

Квадратную арену освещали свисающие прямо над ней с потолка корабельные фонари, привнося в таверну неповторимую атмосферу портовой набережной, на которой она располагалась.

Танец девушки сопровождался щелканьем бича и артистичными криками, искусно отражающими мучительную боль, испытываемую получающей удары рабыней.

Танцовщицы Порт-Кара не зря считаются лучшими на всем Горе. За ними специально приезжают и скупают практически для всех городов планеты, предлагая за них колоссальные деньги. Но они действительно стоят того — рабыни до мозга костей, воспитанные в неволе, привыкшие и нашедшие в ней своеобразное жестокое удовольствие; они красивы и обаятельны, хитры и опасны, чувственны и соблазнительны. Чертовски соблазнительны!

— Ваша пага, хозяин, — сказала обслуживавшая меня рабыня.

Не удостоив ее взглядом, я взял из ее руки кружку.

— Уходи, — приказал я ей.

— Да, хозяин, — ответила она, пятясь назад и оставляя после себя лишь легкий звон цепей.

Я снова отхлебнул пагу.

Итак, я был в Порт-Каре.

Четыре дня назад, поздно вечером, проведя больше двух cyток на болотах, мы, наконец, достигли каналов города.

Мы вышли к одному из тех каналов, что подходят к самой дельте Воска.

Канал был перегорожен крепкими металлическими воротами, запирающимися на массивные деревянные брусья, и тщательно охранялся.

Телима испуганно смотрела на ворота, нижняя часть которых уходила глубоко под воду.

— Когда я убегала отсюда, — сказала она, — здесь таких ворот не было.

— А сейчас ты бы смогла убежать? — спросил я.

— Нет, покачала она головой, — не смогла бы.

Ворота за нашей спиной наглухо закрылись.

Девушки, наши рабыни, направляя шестами наш плот по каналу, потихоньку плакали у нас за спиной.

Когда мы проходили под окнами протянувшихся вдоль каналов домов, из них то и дело высовывались люди и, окинув взглядом цаших рабынь, выкликали свою цену.

Ничего удивительного в этом я не видел. Девушки действительно были красивы и правили шестами с той легкостью и изяществом, что доступны, пожалуй, только выросшим на болотах ренсоводам. Нам оставалось только поздравить себя с такими пленницами.

Мидис, Тура, Ула, Телима.

Мы уже не держали их привязанными друг к другу за горло, но по нескольку петель веревки на шее у каждой из них оставили, что должно было символизировать рабский ошейник. Помимо этого, при входе в город мы не старались как-то ограничить свободу наших пленниц, за исключением того, что привязали их одну к другой за правые лодыжки. Телима уже получила клеймо несколько лет назад, Мидис, Туре и Уле еще предстояло через это пройти.

Я продолжал наблюдать за танцовщицей.

Пожалуй, мы уже завтра могли бы их клеймить и надеть на них ошейники.

Вдруг дверь таверны с шумом распахнулась и внутрь зала вломились человек двадцать-тридцать матросов, из которых больше всех буйствовал бородатый, широкоплечий, с изуродованным ухом и злобным взглядом прищуренных, глубоко сидящих глаз парень.

— Паги! Паги! — загалдели они, переворачивая попадающиеся им на пути столы, сбрасывая на пол все, что на них находилось, отшвыривая сидевших за ними посетителей и затем составляя эти же столы вместе и устраиваясь за ними.

Обслуживающие рабыни тут же побежали к ним с кувшинами.

— Это Сурбус, — донеслись до меня брошенные кем-то вполголоса слова.

Бородатый парень со злобным взглядом прищуренных глаз, ведущий себя как лидер среди пришедших с ним, схватил за руку подошедшую обслуживающую рабыню и толкнул ее в одну из ниш у себя за спиной. Мне показалось, что это та же девчонка, что обслуживала мой столик, хотя я не был в этом уверен.

К матросам подбежала вторая девушка с кувшином паги на плече. Парень вырвал у нее из рук кувшин и едва ли не половину его тут же влил себе в глотку, а девушку толкнул вслед первой, к нишам в стене зала. Рабыня, исполнявшая танец плетей, перестала танцевать и, испуганно прижав ладони к лицу, опустилась на пол. Кто-то из пришедших вместе с Сурбусом, насколько позволяла ему длина рук, обхватил нескольких обслуживающих рабынь вместе с принесенными ими кувшинами и потянул свою добычу к нишам. Большинство его приятелей, однако, остались за столами, барабаня по ним кулаками и громогласно требуя себе выпивки.

Я уже слышал о Сурбусе. Он был хорошо известен среди занимающихся пиратством капитанов Порт-Кара, этого бедствия блистательной Тассы,

Я отхлебнул обжигающей горло паги.

Да, этот парень был пиратом, работорговцем, грабителем и убийцей, человеком жестоким и бесчестным, негодяем без стыда и совести, достойным представителем своего города. Я не испытывал к нему ничего, кроме отвращения.

И тут мне пришло в голову, что я ничем от него не отличаюсь. Мне вспомнилось мое собственное ничтожество, трусость и подлость. Я тоже был человеком из Порт-Кара. Я узнал, что под личиной благородства в каждом человеке скрывается сердце слина и тарлариона, что под маской высоких идей и моральных устоев таятся когти и зубы хищника, готовые в любой момент ухватить добычу. Мне стали понятны алчность и себялюбие жителей Порт-Кара. Они, по крайней мере, не пытаются выдать себя за кого-то другого. Да в Порт-Каре, если разобраться, больше честности и благородства, чем во всех остальных городах, вместе взятых. Это единственный город, жители которого не таят сердца хищника под шкурой боска, не унижаются до ханжества и лицемерия. Они познали суровую и мрачную правду жизни, открывшую им, что в мире существует только золото и власть, тела женщин и сталь клинка. Они привыкли считаться только со своими собственными интересами, ведут себя с тем эгоизмом и жестокостью, какие диктуют им склонности их характера, не искореженного надуманными моральными нормами и ограничениями. Они берут то, что могут взять, поступают так, как им хочется.

Теперь это и мой город; я принадлежу ему душой и телом, я достоин его — человек, потерявший свое лицо, предпочтившии позорное рабство свободе умереть с честью.

Я снова отхлебнул паги.

За спиной у меня послышался испуганный крик, и из ниши, куда ее втолкнул Сурбус, вынырнула девушка, размазывая по лицу текущую из носа кровь, и, не разбирая дороги, бросилась в зал. Нетвердо держащийся на ногах Сурбус поспешил за ней.

— Помогите! Спасите меня! — обращалась девушка к каждому, кто встречался ей на пути, но посетители лишь отвечали ей довольными ухмылками, а некоторые даже пытались ее поймать.

Она подбежала к моему столу и упала передо мной на колени. Это была та самая, что подносила мне пагу.

— Пожалуйста, — пробормотала она сквозь сотрясающие ее рыдания, — защитите меня, — и она протянула ко мне свои скованные цепями руки.

— Нет, — покачал я головой. Сурбус уже был рядом с ней; он запустил руку в волосы девушки и рванул ее к себе.

Затем посмотрел на меня хмурым ожидающим взглядом.

Я спокойно отпил паги; все это меня не касалось.

В глазах девушки, обращенных ко мне, блеснули слезы. Новый рывок Сурбуса поставил ее на ноги, а следующий отшвырнул назад, к нише в стене.

Присутствующие рассмеялись. Я продолжал прихлебывать пагу.

— Ты правильно поступил, что не вмешался, — заметил мне сидящий вблизи небритый мужчина. — Это Сурбус.

— Один из лучших меченосцев Порт-Кара, — добавил его сосед.

— Вот как? — ответил я.

Порт-Кар — отвратительный, собравший в себе все пороки населяющих его людей город, бич блистательной Тассы или, как его еще называли, Тарн Моря, — представлял собой бессистемную массу строений, каждое из которых скорее напоминало крепость, отделенную от соседней одним из сотен пересекающих город во всех направлениях каналов. Стены домов также показались бы стороннему наблюдателю необычными: те из них, что выходили на дельту реки или Тамберский пролив, составляли наружную часть крепости, окон не имели, и их совершенно гладкую поверхность нарушали лишь проделанные в самой верхней части, под крышей, узкие бойницы. Каналы, выходившие к реке или проливу, за последние годы были оснащены тяжелыми металлическими воротами. Башни, столь часто встречающиеся в каждом северном городе, в Порт-Каре практически полностью отсутствуют. Другой его особенностью является то, что это единственный из известных мне на Горе городов, выстроенный не свободными гражданами, а рабами. И это несмотря на то, что возведение стен родного города, по горианским понятиям, традиционно рассматривалось как одна из привилегий людей свободных.

В политическом аспекте Порт-Кар представлял собой доведенную до полного хаоса систему отношений между несколькими конфликтующими убарами, каждый из которых имел своих сторонников и стремился всеми возможными способами упрочить и расширить сферы своего влияния. Номинально в подчинении убаров — а фактически в значительной степени независимо от них, — действовала олигархия крупных торговцев, или капитанов, как они себя называли, которые на заседаниях своего высшего органа правления — Совета капитанов — решали все важнейшие вопросы городской жизни и, в первую очередь, вопросы, связанные с флотом.

Самос, наиболее крупный работорговец, являвшийся, насколько мне известно, доверенным лицом Царствующих Жрецов, также входил в состав городского Совета. Прежде я намеревался наладить с ним контакт; теперь от этого, конечно, мне следовало отказаться.

Существовала в Порт-Каре — единственном из городов Гора — и каста воров, наводившая ужас на не способных постоять за себя жителей трущоб и окраин города. Члены касты распознавали друг друга по так называемой «воровской отметине», представлявшей собой крохотное, в форме трезубца, клеймо, выжигаемое ими на лице чуть ниже правого виска.

При подобном положении дел могло показаться, что раздираемый противоречиями и политическими междоусобицами город представляет собой легкую добычу для каждого, кто пожелает напасть на него извне, однако все обстояло совершенно иначе, и при малейшей угрозе жители города мгновенно забывали о личных распрях и защищали город с остервенением загнанного в угол урта. К тому же невозможно было обеспечить проведение по заболоченным участкам долины реки Воска воинских соединений, достаточно крупных для длительной осады города.

Сама дельта реки защищала Порт-Кар надежнее его стен.

Ближайшие к Порт-Кару участки суши, за исключением, конечно, крохотных островков, разбросанных по болотам, располагались примерно в сотне пасангов к северу. Теоретически эти территории могли бы быть использованы в качестве стратегического плацдарма для переброски, накопления и последующего одновременного наступления воинских подразделений, но практически подобная задача едва ли могла бы считаться выполнимой: эти отрезанные друг от друга участки твердой земли, находящиеся в нескольких сотнях пасангов от ближайшего, за исключением, конечно, самого Порт-Кара, населенного пункта, стали бы объектом немедленного нападения объединенного флота Порт-Кара либо его воздушной эскадры — специально обученных для внезапного разгрома врага тарнсменов. Одного из командующих такой эскадрильей Ха-Кила, уроженца города Ар, я встречал еще в Тарии, в доме Сафрара, торговца. Сейчас под командованием Ха-Кила уже наверняка насчитывалось не менее тысячи готовых выступить в любой момент воинов. А сколько таких эскадрилий имеется в распоряжении Порт-Кара? Нет, попытки захватить город обречены на провал. Нападающим даже не удастся подойти к стенам города-крепости; они будут уничтожены еще на болотах.

Я отхлебнул очередной глоток паги. Люди, ввалившиеся в таверну вместе с Сурбусом, продолжали бесчинствовать, но порядок мало-помалу восстановился, несмотря на два разбитых корабельных фонаря и груду перебитой посуды, осколки которой хрустели под ногами. Аккорды музыкантов в углу постепенно становились все более слаженными, а девушка на арене нашла в себе силы вернуться к прерванному танцу. Обслуживающие зал рабыни уже с меньшим страхом разносили кувшины с пагой. Доносящиеся откуда-то удары хлыста, сопровождающиеся женсними криками и смехом мужчин за столами, раздавались все реже.

Интересно, теперь, когда каналы города перегорожены еще и воротами, рабам все равно удается убежать из Порт-Кара? Это было бы невероятно!

Ближайшая земля, находящаяся в сотне пасангов к северу, голая и лишенная какой бы то ни было растительности, рассматривалась как один из аванпостов Порт-Кара и регулярно патрулировалась охотниками за рабами и специально обученными для этого слинами.

Злобный, жестокий шестиногий слин с громадными, ничего не упускающими глазами, относящийся к классу млекопитающих, однако внешне напоминающий скорее громадную, покрытую шкурой ящерицу, безусловно являлся надежным, не знающим усталости охотником. Он без труда мог обнаружить по запаху след, оставленный несколько дней назад, и, будучи отпущен с поводка, безошибочно отыскивал жертву и разрывал ее на куски.

Нет, шансов ускользнуть в северном направлении у раба нет никаких.

Для них остается только дельта реки с ее бесконечными болотами, вызывающей беспредельную жажду духотой и подстерегающими на каждом шагу тарларионами.

Да, нюх у охотничьего слина что надо; а если его специально натаскать на поимку беглых рабов — спасения от него не будет.

Вообще все органы чувств развиты у этого зверя просто удивительно.

Тачаки на юге, кстати, тоже используют слина для поимки рабов, ну и, конечно, для охраны своих стад.

Я почувствовал, что постепенно начинаю пьянеть; мысли становились отрывочными, не связанными между собой.

Море; ах да, я думал о море.

Может ли Порт-Кар подвергнуться нападению с моря?

Мысль ускользала; музыка, аккорды которой все громче барабанили у меня в голове, пульсировали в крови, не давала сосредоточиться.

Мимо стола промелькнула обслуживающая рабыня.

— Еще паги! — крикнул я, и бокал мой был тут же наполнен.

Только Кос и Тирос располагали флотом, способным сравниться по мощи с флотилией Порт-Кара.

Конечно, в море имелись и другие населенные острова, многочисленные, но мелкие, вытянувшиеся к северо-востоку от Коса в длинную, напоминающую ятаган цепь, начинающуюся в четырех сотнях пасангов от Порт-Кара. Острова, однако, были разделены между собой и держались крайне обособленно, что не позволяло их правительствам выработать не только единую политику, но даже принять общее сколько-нибудь важное решение. Да и суда, которыми они располагали, годились лишь для плавания в мелких прибрежных водах.

Девушка на арене между столами исполняла уже танец пояса, некогда виденный мной в Аре, в доме Кернуса, работорговца.

Только Кос и Тирос располагали флотом, достаточно мощным, чтобы сравниться с Порт-Каром, но обе стороны, включая Порт-Кар, традиционно воздерживались от крупномасштабных морских баталий, считая, что опасность развязывания их слишком велика, а результат непредсказуем. Обе стороны, включая Порт-Кар, устраивало постоянное, приносящее определенную выгоду и преимущества состояние легкой, не разжигаемой всерьез войны, боевые действия в которой, как правило, не мешали осуществлению определенных торговых сделок, нередко сопровождающихся контрабандными операциями. Налеты одной стороны на другую числом в несколько десятков кораблей велись регулярно, но более крупных акций с вовлечением в боевые действия, скажем, сотен судов ни объединенный Совет правительств обоих островов, ни Порт-Кар себе не позволяли уже более столетия.

Нет, решил я, с моря Порт-Кар также неуязвим.

И тут я рассмеялся, поскольку мне вдруг пришло в голову, каким образом Порт-Кар может быть захвачен. Однако теперь это был мой город, мой — и мне предстояло его защищать, а не разрушать.

— Еще паги! — крикнул я.

Тарнсмены, да-да, обычные наездники на тарнах могут с воздуха забросать, забить его потоком горящих стрел. Но для этого нападающих должны быть тысячи, десятки тысяч, а такой численностью летающей кавалерии не располагает даже Ар, даже сам славный город Ар. А без этого каким еще образом может быть захвачен Порт-Кар со своими нагроможденными как попало, прилепившимися друг к другу строениями, нет, настоящими крепостями, каждая из которых способна обороняться самостоятельно?

Нет, Порт-Кар простоит еще не одну сотню лет.

Но даже если он и будет каким-либо образом разрушен, жителям его, оставшимся в живых, достаточно лишь вернуться на кораблях на то же самое место и, согнав сюда рабов, возвести их руками новый город, дав ему название Порт-Кар.

На Горе, подумалось мне, да и на всех остальных планетах, всегда будут существовать такие вот города, как Порт-Кар.

А девчонка эта, танцовщица, весьма недурна. И очень соблазнительна. И вообще, женщины Порт-Кара самые красивые на всем Горе.

Да, тарнсмены смогут разрушить; они зальют Порт-Кар потоками огня.

Справа от меня шумная ссора двух матросов из команды Сурбуса перешла в потасовку. Сидящие за столами их товарищи, наблюдавшие за ними, громко требовали, чтобы дерущимся принесли хлыстовые ножи.

Мне вспомнился мой собственный тарн, это хоть на кого способное нагнать ужас чудовище, мой Убар Небес, и сердце мое наполнилось теплом.

Я протянул руку, и кружка снова была наполнена.

Нахлынули горькие воспоминания об Элизабет Кардуэл» Велле, как ее называли на Горе, так помогшей мне в Аре в осуществлении миссии, возложенной на нас Царствующими Жрецами. По возвращении в Сардар я много времени провел в размышлениях о том, как обеспечить ей безопасность. Несмотря на всю мою любовь к ней — чувство, испытывать которое я теперь недостоин, — я не мог пойти на поводу своих желаний и оставить ее на этой полной опасностей планете. Она уже безусловно известна Другим, этим существам, испокон веков находящимся в жестокой конфронтации с миром Царствующих Жрецов и даже с самой Землей. Жизнь ее здесь никогда не будет спокойной, а одно лишь знакомство со мной — на что я так безрассудно в свое время согласился — превратит ее пребывание здесь в смертельно опасную авантюру. Когда мне наконец удалось снова живой и невредимой доставить ее в Сардар, я поделился с ней этими своими соображениями и сказал, что вместе с Миском, одним из Царствующих Жрецов, устрою ей возвращение на Землю.

— Нет! — в отчаянии воскликнула она.

— Я уже принял решение, — сообщил я. — Ради твоей безопасности, ради сохранения самой твоей жизни ты снова будешь возвращена на Землю, где тебе не придется больше подвергать себя опасностям этого мира.

— Но это и мой мир! — закричала она. — Мой так же, как и ваш! Я люблю его, и вы не имеете права высылать меня отсюда!

— Ты будешь возвращена на Землю, — повторил я.

— Но я люблю тебя, — пробормотала она.

— Извини, мне нелегко все это делать, но я должен, — я чувствовал, как на глаза мне наворачиваются слезы. — Ты должна забыть меня, забыть этот мир.

— Ты просто не хочешь оставлять меня рядом с собой! — снова закричала она.

— Ты ведь знаешь, что это неправда, — ответил я. — Я люблю тебя.

— У тебя нет никакого права высылать меня из этого мира, — повторяла она. — Он мой так же, как и ваш!

Ей, конечно, трудно было расставаться с этим прекрасным, полным жизни, приключений и одновременно чрезвычайно опасным миром и возвращаться на Землю, в каменные коробки, в толчею серой безликой толпы, в однообразную скуку ее повседневных торгашеских, всепродажных забот. Однако там для нее действительно было бы безопаснее. Она могла бы затеряться среди людской суеты, возможно, выйти замуж, устроить наконец свою личную жизнь и поселиться где-нибудь в большом доме со всеми удобствами и техническими новшествами.

— Ты не можешь отобрать у меня этот мир! — повторяла она.

— Я уже принял решение.

— Ты не имеешь права принимать за меня подобные решения.

— Наверное, ты права. Но это уже сделано.

Ее обращенный ко мне взгляд был полон отчаяния.

— Это уже решено, — кивнул я. — Завтра ты вернешься на Землю. Твоя работа здесь закончена,

Я попытался было поцеловать ее, но она отвернулась и, старательно сдерживая слезы, вышла из комнаты.

Мои мысли снова вернулись к боевому тарну, к моему Убару Небес.

Когда-то он убил тех, кто попытался взобраться к нему в седло.

А вот той ночью позволил Элизабет Кардуэл — женщине! — оседлать его и улететь на нем из Сардара.

Через четыре дня он вернулся. Один.

Вне себя от гнева я оттолкнул от себя птицу и навсегда распрощался с ней.

Потерял существо, которое столько лет стремился уберечь и защитить.

Как много лет назад потерял Талену, некогда бывшую моей свободной спутницей.

Двух женщин любил и обеих потерял.

Уткнувшись головой в стол, я плакал, плакал и чувствовал, что веду себя как последний дурак.

Я выпил еще паги, и мне стало легче.

Порт-Кар, кажется, единственный хозяин на Тассе. Власть его беспредельна.

Матросы его оставят за спиной любого, кто пожелает помериться с ними силой.

Они, пожалуй, лучшие мореходы во всем Горе.

Я даже почувствовал некоторое раздражение против этих матросов из Порт-Кара, столь недосягаемых в своем мастерстве кораблевождения.

И тут же рассмеялся, ощутив внезапный прилив гордости: да разве я сам не из Порт-Кара? Разве это не мой город?

Разве мы, жители его, не можем позволить вести себя как захотим? Взять, что пожелаем? Как уже взяли этих девчонок-ренсоводок, просто связав их и объявив своими рабынями!

Я рассмеялся, вспомнив, как еще минуту назад размышлял о способах уничтожения Порт-Кара. Моего города! Моего! Я заливался хохотом.

Двое подвыпивших матросов уже перенесли выяснение отношений между собой на арену в центре зала. Они застыли с хлыстовыми ножами в руках и пожирали друг друга ненавидящими взглядами. Девушка, танцевавшая на этой арене, стояла теперь в стороне, рядом с музыкантами. А у арены собрались зрители, делающие на дерущихся денежные ставки.

Хлыстовой нож требует в обращении высокого мастерства и большой сноровки; это, насколько мне известно, единственное оружие, придуманное в Порт-Каре.

При свете корабельных фонарей я заметил на щеке стоящего ко мне лицом матроса клочья содранной, свисающей у подбородка кожи. Подошедшая ближе танцовщица, со стиснутыми кулаками и диким блеском в глазах, криками подбадривала одного из противников.

Но оба матроса, едва держащиеся на ногах, были слишком пьяны, чтобы показать настоящее искусство, и их неловкие, с трудом контролируемые действия лишь вызывали презрительные замечания сидевших за столами, считавших для себя оскорбительным наблюдать за столь грубым обращением с оружием.

Наконец один из матросов был ударом ножа отброшен на пол и опустился на четвереньки, пошатываясь и откашливаясь кровью.

— Добей его! — в восторге закричала танцовщица. — Добей!

Однако его противник, пьяный до бесчувствия, не внемля ее призывам, под громкий смех присутствующих тут же сам растянулся на полу.

Танцовщица бросилась к тому парню, который еще подавал признаки жизни.

— Убей его ты! — закричала она, сжимая кулаки. — Ну, давай же!

Но парень, все так же отплевываясь кровью, на четвереньках побрел прочь с поля битвы. Ему даже удалось отползти на несколько шагов, пока он, зацепившись за один из столиков, не повалился на пол и не захрапел.

Танцовщица, очевидно, во что бы то ни стало вознамерившаяся довести поединок до победного конца, снова принялась теребить того парня, что упал первым.

— Ну, вставай же! — кричала она. — Добей его! Добей!

И тут же взвизгнула совершенно иначе: на плечи ей, со свистом рассекая воздух, опустилась длинная пятихвостая плеть.

— Танцевать, рабыня! — недовольно бросил ей владелец таверны, ее хозяин.

Испуганно озираясь, девушка немедленно выскочила на арену и замерла в начальной позиции танца, отставив назад ногу, подняв над головой руки и стараясь не обращать внимания на стекающие у нее по щекам слезы.

— Играть! — крикнул хозяин музыкантам, сопровождая свои слова новым взмахом хлыста.

Те, словно давно дожидались его приказа, тут же бойко ударили по струнам. Танец начался.

Я посмотрел на танцовщицу, затем обвел глазами лица всех сидящих в этом полутемном зале таверны — смеющихся, раскрасневшихся от выпитого вина. Ни одно из этих лиц, на которые натыкался мой взгляд, не казалось мне человеческим; все они скорее напоминали морды каких-то двуногих животных.

А я, сидящий за столом рядом с ними, на кого я сам был сейчас похож?

Стараясь избавиться от охватившего меня чувства одиночества, я присоединился к раздающемуся вокруг меня гоготу.

— Еще паги! — крикнул я.

И тут же разрыдался, вспомнив, как я когда-то любил двух женщин и обеих потерял.

Остановившимся взглядом я наблюдал, как извивается на арене под светом тускло мерцающих корабельных фонарей гибкое, чувственное, соблазнительное и коварное тело рабыни.

Во мне начала медленно разгораться ярость.

Почему мне, любившему в разное время двух женщин, пришлось потерять их обеих? Любить — и потерять?

Движения танцовщицы становились все медленнее, наполнялись какой-то мучительной чувственностью и безысходностью страсти.

Значит, если не любишь, то нельзя и потерять? Раз нет привязанности, нет и потери? Так просто?

Я рассмеялся.

Я поклялся, что никогда больше не потеряю ни одну женщину.

Женщины, как не раз уже говорилось, по природе своей рабы.

Как можно потерять раба? Разве это потеря?

Танцовщица, двигаясь широкими кругами по залу, была уже у самого моего стола. Сейчас она, казалось, танцевала только для меня.

— Хозяину нравится? — вдруг услышал я ее шепот.

Наши глаза встретились.

На ней был ошейник. Я был свободен. Ее одеяние служило лишь украшением. Мой пояс оттягивал тяжелый боевой меч.

Но в то мгновение, когда наши глаза встретились, я увидел в глазах женщины страстное стремление ощутить власть надо мной, мужчиной, поработить меня себе, заставить подчиняться, и тут же по выражению ее лица понял, что она догадалась, что это ей не удастся, что ей, женщине, это не по силам, и вовсе не потому, что на ней ошейник, а я — свободен, а потому что изначально я сильнее, а она принадлежит к тем, кому остается только подчиняться. К женщинам. К рабыням.

— Убирайся, — бросил я ей.

В ее взгляде сверкнула злость, сменившаяся разочарованием, затем испугом, и она быстрым движением переместилась к следующему столу.

Я проводил хмурым взглядом ее извивающееся, соблазнительное, коварное, порочное тело, наполненное желанием и порождающее желание в смотрящем на него; тело, ищущее того, кто будет им обладать.

Это тело и есть женщина, сказал я себе и рассмеялся.

Женщина — пустое слово, один лишь звук.

Ей ничто не принадлежит в этом мире; одеяние, ошейник, украшения и даже само это сладострастно извивающееся тело принадлежит не ей, а ее хозяину, тому, кто незадолго до этого прошелся плетью по этой выгнутой спине.

Я рассмеялся.

Люди из Порт-Кара знают, как обращаться с женщинами, знают, как держать их в узде.

Рабыни они, рабыни!

Ничто! Пустое место!

И я любил двух женщин и потерял обеих.

Больше этого не повторится. Клянусь, больше я не потеряю ни одной!

Я шатаясь поднялся на ноги и отшвырнул от себя стол.

Я плохо помнил, что еще происходило в этот вечер, но некоторые моменты отложились у меня в памяти.

Припоминаю, что я был очень пьян, рассержен и одновременно испытывал жалость к себе.

— Я из Порт-Кара! — кричал я, словно стараясь уверить в этом самого себя.

Затем вытащил из-за пояса серебряную монету, из тех денег, что мы отыскали на галерах, и бросил ее хозяину таверны, получив в обмен большой кувшин паги, такой, в которых разносят вино обслуживающие рабыни. Затем, помню, я брел по узкой пешеходной дорожке вдоль канала, пока не очутился перед помещением, занимаемым нами с Турноком, Клинтусом и рабынями.

Я забарабанил кулаками в дверь.

— Пага! — объявил я во всеуслышание. — Я принес паги!

Загрохотали задвижки, дверь открылась, и на пороге появился Турнок.

— Пага! — с довольным видом подтвердил он, увидев у меня в руках большой кувшин.

Мидис, стоя на коленях в углу, начищавшая медный обод моего щита, встретила меня изумленным взглядом. На шее у нее были завязаны несколько петель веревки, символизировавшие ее рабство. Выдал я ей и обычную шелковую тунику рабыни, значительно более короткую, нежели та, что она носила на ренсовом острове, и в которой она так сладострастно вытанцовывала передо мной, привязанным к позорному столбу.

— Отлично, капитан, — обрадованно приветствовал меня Клинтус, латавший разложенную на полу рыболовную сеть. — Пага — это как раз то, что сейчас нужно, — усмехнулся он при виде кувшина.

Он приобрел сеть этим утром, вместе с трезубцем — традиционным оружием рыбаков дельты и всего западного побережья. Рядом с ним, подавая нитяные волокна для сети, сидела черноволосая Ула, также в короткой шелковой тунике рабыни, со стягивающей горло веревкой, заменяющей ей ошейник.

Тура, сероглазая блондинка, примостилась у горы стружек: Турнок даже в Порт-Каре каким-то чудом ухитрился отыскать довольно толстую ветвь ка-ла-на и теперь пытался смастерить из нее длинный лук. Я знал, что ему удалось достать и два рога боска, и кусок кожи, и несколько прочных шелковых волокон, и даже целый моток пеньки. Неудивительно, если через два-три дня у него тоже будет длинный лук. Из остатков ветви выточил он и бумеранг, пробуя который, Тура подбила этим вечером воскскую чайку.

— Добро пожаловать, капитан моего хозяина, — приветствовала она мое появление, бросая робкий взгляд в сторону Турнока. Тот отвесил ей легкий подзатыльник, оставив на волосах девушки несколько мелких стружек. Тура, смеясь, низко наклонила голову.

Подобная непочтительность вывела меня из себя.

— Где кухонная рабыня? — загрохотал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно суровее.

— Я здесь, хозяин, — тут же откликнулась Телима, входя в комнату и опускаясь передо мной на колени.

На шее у нее также были завязаны несколько петель заменяющей ошейник веревки.

Она единственная из четверых девушек носила тунику не из шелка, поскольку относилась к самой низкой категории рабынь — рабыням-посудомойкам, — а из грубой репсовой материи, в некоторых местах уже отблескивающей жирными пятнами. Она выглядела уставшей, а лицо и глаза ее покраснели от пламени очага. Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать за громыхающей котелками и кастрюлями гордой Телимой, бывшей моей хозяйкой, ставшей теперь обычной кухонной рабыней.

— Чего изволит хозяин? — спросила она.

— Организуй стол, рабыня, — распорядился я.

— Да, хозяин, — послушно ответила она.

— А ты, Турнок, — продолжал я, — свяжи всех рабынь.

— Да, мой капитан, — прогудел здоровяк. Мидис, робко прижимая руки к губам, поднялась на ноги.

— Что хозяин собирается сделать с нами? — дрожащим голосом спросила она.

— Мы пойдем ставить на вас клейма и надевать ошейники! — рявкнул я.

Девушки обменялись испуганными взглядами.

Турнок уже заканчивал связывать им руки, протягивая веревку от одной девушки к другой.

Прежде чем выйти на улицу, мы с Клинтусом и Турноком откупорили кувшин и, наполнив кубки, с заздравными тостами перелили их содержимое в свои желудки. Затем заставили проглотить по кубку паги и наших отплевывающихся, кашляющих и отфыркивающихся рабынь. Мне припоминается застывшее на лице Мидис испуганное выражение, с которым она, захлебываясь, старательно глотала обжигающую жидкость.

— А потом, когда вернемся, закатим пир! — воскликнул я.

Мы с Клинтусом и Турноком опорожнили еще по кубку, и затем я, пошатываясь, вышел на улицу, ведя за собой привязанную первой Мидис, и попытался отыскать ближайшую кузницу.

Дальше у меня в памяти следует провал, зато я отлично помню, как мы с Клинтусом рассматриваем в кузнице гравировку на ошейниках, сделанную специально для наших уже прошедших клеймение рабынь. На ошейнике Улы значилось: «Я являюсь собственностью Клинтуса». Турнок пожелал сделать следующую надпись: «Тура, рабыня Турнока». У меня было два ошейника, для Мидис и для Телимы, оба со словами: «Я принадлежу Боску».

Помню еще Мидис, уже с клеймом на бедре, стоящую спиной ко мне; я надеваю ей ошейник, решительно защелкиваю на нем замок и, потянув девушку к себе, целую ее в затылок.

Она поворачивается ко мне лицом, все еще со слезами на глазах, вцепившись руками в надетый ошейник.

Мне было смешно.

Она хромала; очевидно, нога у нее еще горела после впившегося ей в тело раскаленного металлического клейма. Она узнала: она рабыня, животное, и должна носить на теле соответствующую отметку.

И ошейник — этот символ рабства и принадлежности определенному хозяину.

Слезы катятся у нее по щекам. Она протягивает мне руки, я подхватываю ее и вывожу на улицу. Слышу, как сзади ведет всхлипывающую Туру Турнок, а за ними раздаются шаги Клинтуса.

Мидис сзади то и дело натыкается на меня — или я на нее? — и скоро туника у меня на плечах становится мокрой от ее слез.

— Кажется, Мидис, это я выиграл тебя, — говорю я, — а не ты меня.

— Да, хозяин, — бормочет она. — Это вы меня выиграли. Я — ваша рабыня.

Меня снова разбирает смех.

Ну разве не смешно услышать это от нее, той, которая еще так недавно издевалась надо мной, привязанным к позорному столбу.

Я запрокидываю голову и громко хохочу.

Она заливается слезами.

Этой ночью мы попировали на славу.

Клинтус после нашего возвращения снова куда-то уходил и вернулся с четырьмя музыкантами, долго протиравшими заспанные глаза, однако, увидев пару серебряных монет, они проснулись окончательно и выразили готовность играть, если понадобится, до самого утра. Вскоре они, однако, налакались до такого же состояния, как и мы, и их пришлось долго убеждать прекратить настойчивые потуги снова и снова сыграть что-нибудь связное, но я был благодарен им за искреннее желание разделить с нами нашу затянувшуюся трапезу.

Затем Клинтус принес еще две больших бутыли ка-ла-на, связку вяленых угрей, кусок веррского сыра и целый пакет красных маслин, доставляемых в город из оливковых рощ Тироса.

Мы приветствовали его громкими криками.

Телима вынесла жареного тарска, обильно политого соусом и украшенного перцем.

Она сама прислуживала нам за столом, подавая пагу мужчинам и ка-ла-на женщинам. Она разрезала тарска и сыр, очистила и разложила по тарелкам угрей; она бегала от одного конца стола к другому, обслуживая не только нас, своих хозяев, но и ставших нашими гостями музыкантов. Девушки командовали ею так же, как мужчины. Она была всего лишь кухонной рабыней, посудомойкой, и значит, принадлежала к гораздо более низкой категории рабынь, чем они, К тому же, думаю, Телима с ее красотой, мастерством и высокомерием не пользовалась большой любовью островитянок, и теперь им доставляло удовольствие уязвить ее и унизить.

Я сидел, скрестив ноги, у низкого столика, обняв за плечи стоящую рядом на коленях Мидис и потягивая пагу.

Когда Телима в очередной раз подошла наполнить мне бокал, я поймал ее за руку.

— Как получается, — поинтересовался я, — что какая-то кухонная рабыня носит на руке золотой браслет?

Мидис тут же подняла голову и, поцеловав меня в шею, угодливо заглянула мне в глаза.

— Пусть хозяин отдаст этот браслет Мидис, — заискивающим голосом прошептала она. На глаза Телимы навернулись слезы.

— Может быть, позже, — ответил я. — Если ты сумеешь доставить мне удовольствие.

Она снова коснулась губами моего плеча и бросила презрительный взгляд в сторону Телимы,

— Подай мне вина, рабыня, — потребовала она и принялась демонстративно долго, ласкаясь ко мне всем телом, целовать меня в губы, пока Телима со слезами на глазах наполняла ей кубок.

Я заметил, как по другую сторону стола Ула потянулась робкими губами к Клинтусу, благосклонно принявшему ее поцелуй. Турнок проявил нетерпение и сам сжал Туру в объятиях. Девушка взвизгнула в притворном испуге, но уже через мгновение я со смехом увидел, как ее губы ищут губы Турнока.

— Что скажет хозяин? — заранее уверенная в ответе, поинтересовалась Мидис. Я посмотрел ей в лицо.

— Хозяин хочет напомнить тебе, — сказал я, — как ты издевалась над ним, когда он стоял, привязанный к позорному столбу.

В глазах девушки промелькнул ужас.

— Разве ты уже забыла, как танцевала передо мной?

Она невольно отшатнулась.

— Пожалуйста, хозяин, — пробормотала она, опуская голову.

Я повернулся к музыкантам.

— Знаете ли вы музыку к танцу любви новообращенной рабыни?

— Так, как его исполняют в Порт-Каре? — поинтересовался их руководитель.

— Да, — ответил я.

— Конечно, — кивнул он.

Когда мы были в кузнице, я приобрел еще кое-что и теперь хотел сделать девушкам сюрприз.

— Встать! — прогудел Турнок, и Тура поспешно вскочила на ноги.

По молчаливому приказу Клинтуса поднялась Ула.

Я достал принесенные ножные кандалы и защелкнул их у Мидис на лодыжках. Затем сорвал с нее прикрывавший тело клочок шелковой материи и помог ей подняться на ноги.

— Играйте, — сказал я музыкантам. Танец любви новообращенной рабыни имеет в различных городах Гора много вариаций, но основная его тема — выражение своей любви и покорности рабыней, с нетерпением ожидающей минуты, когда она окажется в объятиях своего нового господина.

Музыканты ударили по струнам и под крики и хлопки Клинтуса и Турнока их девушки медленно закружились перед ними.

— Танцуй, — приказал я Мидис.

Скованная страхом, со слезами на глазах, гибкая темноволосая девушка грациозным движением подняла руки над головой.

Она снова танцевала передо мной, поводя из стороны в сторону плотно сдвинутыми бедрами и воздев над головой соприкасающиеся тыльной частью запястья, ладонями наружу. Однако теперь она не просто мастерски исполняла танец закованной в цепи рабыни; на запястьях у нее действительно были наручники, а на ногах — кандалы. И я не думал, что на этот раз она закончит танец плевком мне в лицо.

Все было совершенно наоборот.

— Пусть хозяин сочтет меня привлекательной, — не удержавшись, взмолилась она дрожащим голосом.

— Не мучь ее так, — обратилась ко мне Телима.

— Убирайся на кухню, посудомойка! — огрызнулся я, и Телима, в заляпанной жиром грубой репсовой тунике, опустив голову, вышла из комнаты.

Музыка становилась все неистовее.

И тут Ула, танцевавшая перед не сводившим с нее взгляда Клинтусом, с какой-то неожиданной дерзостью сорвала с себя прикрывающий ее тело шелк и протянула руки к своему хозяину.

Тот поднялся на ноги и увел тяжело дышащую девушку за собой.

Я рассмеялся.

И тут Тура, эта простая девчонка-ренсоводка, также широким взмахом руки сбросила с себя тонкое шелковое одеяние, открывая свое тело наблюдающему за ней Турноку — какому-то крестьянину, недостойному ее, — и тот, рассмеявшись, подхватил ее на руки и вынес из комнаты.

Я обнажил меч.

— Этим танцем решается моя жизнь? — дрожащим голосом пробормотала Мидис.

— Вот именно, — ответил я.

Танцевала она великолепно. Казалось, каждая клеточка ее тела двигалась так, чтобы доставить мне удовольствие, а глаза неотрывно следили за выражением моего лица, пытаясь прочесть по нему, что ее ожидает. Наконец она без сил опустилась на пол и прижалась лицом к моим сандалиям.

— Пожалуйста, пусть хозяин найдет меня привлекательной, — взмолилась она. — Пусть скажет, что я ему нравлюсь.

Я сознательно томил ее ожиданием, неторопливо вкладывая меч в ножны.

— Зажги светильник, — наконец распорядился я.

Она с благодарностью взглянула на меня, понимая, однако, что проверка еще не окончена, и легкими шажками подбежала к медной чаше, наполненной сухим мхом и мелкими древесными стружками. Затем она умелым движением высекла искру, ударив металлическим бруском по кремню, и когда крохотное пламя побежало по мелким сухим щепочкам, перенесла его в наполненный жиром тарлариона светильник.

Я сам бросил на пол, в угол, рядом со вделанным в стену кольцом для привязывания рабов, шкуры любви.

Музыканты, сжимая в кулаке по серебряной монете, один за другим оставили, комнату.

Позже, вероятно, за час до рассвета, масло в светильнике начало догорать.

Мидис, лежавшая у меня на плече, приподняла голову.

— Мидис сделала все как нужно? — спросила она, вглядываясь мне в лицо. — Хозяин доволен своей рабыней?

— Да, — устало ответил я, глядя в потолок, — я доволен тобой.

Я чувствовал пустоту во всем теле.

Довольно долго мы лежали молча, наконец она снова заговорила.

— Хозяин правда доволен своей Мидис?

— Доволен, — нехотя ответил я.

— Значит, Мидис — первая рабыня у него в доме?

— Первая.

Она нерешительно посмотрела на меня и прошептала:

— А Телима только кухонная рабыня, посудомойка. Почему она носит золотой браслет?

Я ответил ей долгим взглядом, затем тяжело поднялся на ноги, натянул на себя тунику, подпоясал ее ремнем с неизменно висящим на нем мечом и отправился на кухню.

Телима сидела на полу, у очага, опустив голову на колени. Я едва смог различить ее в полутьме, да и то лишь по отбрасываемым на ее лицо отблескам догорающих в печи углей.

Она встретила мое появление вопросительным взглядом тускло мерцающих глаз.

Не говоря ни слова, я снял у нее с руки браслет.

На глазах у нее показались слезы, но она не сделала попытки мне помешать.

Я развязал веревку, обматывавшую ее шею, — и протянул принесенный с собой ошейник.

— «Я принадлежу Боску», — прочла она, с трудом разбирая в скудном освещении выгравированные на металле буквы.

— Я не знал, что ты умеешь читать, — заметил я.

Мидис, Тура и Ула, как все женщины-ренсоводки, были неграмотными. Телима опустила голову. Я надел ей ошейник и застегнул его.

— Давно уже я не носила ошейника, — задумчиво пробормотала она.

Интересно, как ей удалось во время побега или позже, уже на островах, избавиться от ошейника? Хо-Хак, например, до сих пор носит ошейник, оставшийся на нем со времен его рабства на галерах. У ренсоводов не было приспособлений, позволявших разрезать или разрубить металлическую полосу на горле. Вероятно, Телиме каким-то образом удалось обнаружить и стащить ключ от своего ошейника.

— Телима, — поинтересовался я, возвращаясь мыслями к Хо-Хаку, — а почему Хо-Хак так разволновался, когда мы заговорили о том мальчике, Зекиусе?

Она не ответила.

— Конечно, он должен был его знать, — продолжал я, — но почему это его так обеспокоило?

— Это был его сын, — сказала Телима.

Я повертел золотой браслет в руках и положил его на пол. Затем вытащил из-за пояса снятые после танца с Мидис наручники, надел один из них Телиме на левую руку, пропустил цепь через вделанное в стену кухни широкое кольцо и застегнул второй наручник у нее на правой руке. Потом снова поднял с пола браслет.

— Странно, что у девушки с ренсового острова может быть золотое украшение, — заметил я. Телима ничего не сказала.

— Отдыхай, кухонная рабыня, — бросил я ей на прощание. — Завтра у тебя будет много работы.

У двери я обернулся. Долгое время мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

— Хозяин доволен? — наконец нарушила молчание Телима. Я не ответил.

В комнате я кинул браслет Мидис, которая на лету поймала его и тут же с радостным возгласом нацепила его на руку и принялась рассматривать его со всех сторон.

— Не сажай меня на цепь, — попросила она.

Не обращая внимания на ее жалобный тон, я зацепил один из снятых с нее ножных кандалов за вделанное в стену кольцо для рабов, а второй конец защелкнул у нее на лодыжке.

— Спи, Мидис, — сказал я, укрывая ее шкурами любви.

— Хозяин, Мидис понравилась вам? — спросила она.

— Да, Мидис, — ответил я, прикоснувшись к ее лицу и откидывая с него прядь упавших волос. — Ты мне понравилась. А теперь спи.

Она поплотнее закуталась в шкуры.

Я вышел из комнаты и по ступеням спустился на улицу. Вокруг было темно. До рассвета оставалось не меньше часа. Я побрел по узкой пешеходной дорожке вдоль канала и, пройдя несколько шагов, вдруг порывисто опустился на землю и окунул голову в прохладную воду, тускло мерцающую в темноте. Где-то поблизости шарахнулся в сторону испуганный урт. Я снова окунул голову в воду и, отфыркиваясь, поднялся на ноги.

Голова гудела: паги, пожалуй, я сегодня перебрал.

Здания по ту сторону канала утопали в темноте, хотя кое-где сквозь оконце, столь узкое, что скорее напоминало то ли бойницу, то ли просто трещину в кирпичной кладке, наружу отбрасывал лолоску света какой-нибудь горящий внутри дома факел.

Я замерз и чувствовал себя одиноким и несчастным. Все вокруг было чужим, и не только в Порт-Каре, но и во всех мирах, освещаемых всеми солнцами мироздания.

Ноги сами привели меня к таверне, откуда началась для меня сегодняшняя ночь.

Я немного постоял на пороге и открыл тяжелую дверь.

Музыканты и танцовщица ушли, я думаю, уже давным-давно.

Посетителей в таверне оставалось очень немного, да и те либо сидели, уронив голову на стол, залитый пагой, либо лежали, завернувшись в плащи, прямо на полу, по углам зала. Только двое-трое завсегдатаев ухитрились каким-то образом застыть в сидячем положении, упершись остановившимся, невидящим взглядом в наполовину опорожненные бокалы. Девушки, за исключением тех, что продолжали обслуживать посетителей в нишах, скрытых от посторонних взглядов длинными занавесами, уже находились, вероятно, в помещении для рабов, где-нибудь поблизости от кухни. Хозяин таверны при моем появлении приподнял голову от прилавка, где рядом с ним стоял бокал и почти пустой кувшин паги.

Я бросил ему на прилавок медную монету, и он наполнил мне бокал.

Пустых столов хватало, и я выбрал себе наименее грязный.

Пить не хотелось, я хотел просто побыть один; не хотелось даже думать, просто посидеть в одиночестве.

Откуда-то из ниши доносились сдавленные рыдания.

Это меня раздражало, не хотелось, чтобы что-то мешало. Я поставил локти на стол, подперев руками голову.

Я ненавидел Порт-Кар и все, что с ним связано. И себя я ненавидел, потому что я тоже был из Порт-Кара, Это я понял прошедшей ночью. Не знаю, что именно так на меня подействовало, но забыть ее мне вряд ли когда-нибудь удастся. Она перевернула мне всю душу. Все теперь в этом городе вызывало у меня отвращение, казалось мерзким и безобразным.

Вдруг занавес над входом в одну из ниш рывком отошел в сторону, и в освободившемся проеме появился Сурбус, капитан из Порт-Кара. Я поглядел на него с неприязнью; сейчас его заросшее клочковатой бородой лицо с близко посаженными, злобно прищуренными глазами казалось мне особенно уродливым. Я уже успел наслышаться о нем с первой минуты моего появления в этом городе. Я знал, что он пират и рабовладелец, вор и убийца, знал, что он жесток и беспощаден, — настоящий порткарец, как я их себе всегда представлял, и тем не менее, глядя на этого человека, я испытывал к нему особенное отвращение.

Он бросил перед собой связанную по рукам и ногам рабыню — ту самую, что обслуживала меня прошлым вечером, пока в таверну не ворвался Сурбус со своими головорезами. Вчера я не успел ее как следует рассмотреть, заметил лишь, что она чрезмерно худа и не слишком привлекательна. Блондинка С голубыми, если не ошибаюсь, глазами. Не похожа на обычную рабыню, хотя я к ней, повторяю, не присматривался. Помню, что она подбежала ко мне, ища защиты, но я, конечно, отказал ей.

Сурбус перебросил связанную девушку через плечо и подошел к стойке.

— Я недоволен ею, — заявил он владельцу.

— Прошу прощения, благородный Сурбус, — залепетал хозяин таверны. — Я непременно сам накажу ее плетьми!

— Я недоволен ею! — раздраженно повторил Сурбус.

— Вы хотите ее уничтожить?

— Вот именно.

— Она стоит пять серебряных тарсков, — заметил хозяин.

Сурбус достал из кошелька пять серебряных монет и одну за другой выложил их на прилавок.

— Я заплачу за нее шесть, — предложил я владельцу.

Сурбус окинул меня хмурым взглядом.

— Я уже продал ее вот этому благородному господину, — ответил владелец. — Не вмешивайся, чужестранец. Этот человек — Сурбус.

Капитан пиратов откинул голову и расхохотался.

— Вот именно, я — Сурбус.

— А я — Боcк из дельты Воска.

Сурбус с любопытством поглядел на меня и снова рассмеялся. Он отвернулся от прилавка и, сбросив девушку с плеча, поставил ее перед собой. Я заметил, что глаза ее распухли от слез и она стоит, пошатываясь, словно готова вот-вот лишиться чувств.

— Что ты собираешься с ней сделать? — спросил я.

— Бросить ее у ртам.

— Пожалуйста, Сурбус, — едва слышно взмолилась девушка, — прошу вас.

— Я брошу тебя уртам! — злорадно поглядывая на нее, повторил ее новый владелец.

С глухим стоном она закрыла глаза.

Гигантские водяные урты, покрытые темно-серой шерстью, с черными бусинками-глазами, в качестве мест обитания выбирали обычно какие-нибудь мусорные свалки, держась поблизости от городских каналов и пожирая все подряд, независимо от того, попадалось им живое существо или мертвечина.

— Брошу уртам! — видя ее ужас, еще громче расхохотался Сурбус.

Я наблюдал за ним, этим работорговцем, пиратом, вором и убийцей. Мне казалось, что в нем воплотились все самые мерзкие черты, присущие человеку. Я чувствовал, как меня все сильнее захлестывает отвращение к нему, отвращение и непреодолимая ненависть.

— Ничего подобного, — сказал я ему. Он посмотрел на меня с безграничным удивлением.

— Ты этого не сделаешь, — добавил я, обнажая меч.

— Она моя, — заявил Сурбус, — и я волен поступать с ней так, как захочу.

— Сурбус часто уничтожает таким образом тех женщин, которыми он остался недоволен, — подтвердил хозяин таверны.

Я с ног до головы оглядел их обоих.

— Она принадлежит мне, — настойчиво повторил Сурбус.

— Bерно, — согласился хозяин таверны. — Ты сам, чужестранец, только что был свидетелем ее продажи. Теперь она является его собственностью и он волен распоряжаться ею по своему усмотрению.

— Эта девчонка — моя, — в голосе Сурбуса начало проявляться раздражение. — Какое право ты имеешь вмешиваться?

— Основное право каждого живущего в Порт-Каре, — ответил я, — поступать так, как ему хочется.

Сурбус отшвырнул от себя девушку и привычным движением обнажил меч.

— Ты глупец, чужестранец, — вынес свою оценку моим действиям владелец таверны. — Ведь это же Сурбус, один из лучших фехтовальщиков Порт-Кара.

Несмотря на замечание хозяина таверны, наш поединок с лучшим фехтовальщиком Порт-Кара оказался на удивление коротким.

После первого же выпада я вытащил из-под ребер своего противника глубоко вошедшее туда лезвие моего меча и оттолкнул от себя тело, неподвижно распростершееся на полу.

Владелец трактира смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Кто ты? — наконец выдавил он из себя.

— Я Боcк, — ответил я. — С воскcких болот.

Присутствующие, те, кого смог разбудить наш громкий спор и его продолжение на мечах, поднялись из-за столов и теперь смотрели на меня с не меньшим изумлением, чем владелец таверны.

Держа меч в руке, я обвел их вопросительным взглядом, заглянув каждому в лицо, но никто из них не принял мой вызов.

Тогда я оторвал кусок туники у лежащего у моих ног Сурбуса, обтер меч и вложил его в ножны.

Из груди поверженного мной противника с глухим хрипом вырвалось едва слышное дыхание, на губах запеклась кровавая пена. Я знал, что жить ему осталось считанные минуты, но не испытывал к нему ни малейшего сострадания или жалости.

Он был для меня вместилищем всех пороков человечества.

Я подошел к рабыне и перерезал стягивающие ее тело веревки. Кандалы, в которых она была, когда подавала мне пату, были сняты, очевидно, пока она находилась в нише, чтобы они не мешали ей ублажать Сурбуса.

Я оглядел зал таверны. Владелец все так же стоял позади прилавка, а посетители не делали никаких попыток на меня напасть, хотя многие из них, вероятно, были из команды самого Сурбуса.

Я посмотрел на их лежащего на полу капитана.

Его глаза, в которых отражалась мучительная боль, были обращены ко мне; рука, судорожно сжатая в кулак, приподнята. Он, казалось, хотел что-то сказать, но у него уже не оставалось на это сил.

Я отвернулся.

Хорошо, что Сурбус умирает. Пусть вместе с ним умрет то зло, что он носил в себе.

Я взглянул на рабыню; да, особой привлекательности в ней не найдешь: костлявая, худое, слишком тонкое лицо, узкие, понуро опущенные плечи. Глаза бесцветные, какого-то водянистого оттенка. Волосы редкие, засаленные. Такая рабыня большой прибыли не принесет.

Тут, к моему удивлению, она опустилась рядом с Сурбусом на колени и приподняла ему голову. Его глаза были так же обращены ко мне. Он снова попытался было что-то сказать.

— Пожалуйста, — обратила ко мне девушка свой умоляющий взгляд.

Я недоумевал. Он — средоточие всех человеческих пороков. Она, скорее всего, просто сумасшедшая. Неужели она не понимает, что он действительно бросил бы ее, связанную, на растерзание уртам?

Его руки снова едва заметным движением протянулись ко мне. Осмысленное выражение в глазах Сурбуса постепенно пропадало. Губы двигались, но не могли произнести ни звука.

— Пожалуйста, у меня не хватит сил, — с прежней мольбой в голосе настаивала девушка.

— Да что он хочет? — с нетерпением спросил я.

Он был отъявленным негодяем, пиратом, работорговцем, вором и убийцей; воплощением всех человеческих пороков. Я не испытывал к нему ничего, кроме отвращения.

— Он хочет увидеть море, — ответила девушка.

Я промолчал.

— Пожалуйста, — повторила она, — у меня не хватит сил.

Я наклонился над умирающим, перебросил его руку себе через плечо, с помощью девушки приподнял его и понес мимо кухонь, по узким лестницам на крышу здания. Она оказалась довольно пологой, и мы смогли подойти к самому ее краю, поддерживая за руки истекающего кровью, умирающего Сурбуса.

Утро было серым и холодным, но заря уже начинала заниматься.

Мы терпеливо ждали.

И рассвет наконец пришел. Солнечные лучи заскользили по рассыпанным в небе облакам, пробежали по городским стенам, вырвались из-за крыш зданий Порт-Кара, сияющей волной обрушились на воды Тамберского пролива и веселой рябью заиграли на морской глади блистательной Тассы.

Рука Сурбуса соскользнула с плеча девушки и потянулась ко мне. Я посмотрел на него. Он слабо кивнул. Глаза его уже не казались наполненными болью. Губы Сурбуса шевельнулись, но он тут же закашлялся, из горла хлынула кровь, голова его опрокинулась набок, и внезапно потяжелевшее тело безвольно повисло у нас на плечах.

Мы опустили его на крышу.

— Что он сказал? — спросил я. Девушка улыбнулась.

— Он поблагодарил вас, — ответила она. — Сказал: «Спасибо».

Я стоял, не в силах отвести глаз от сверкающей в лучах солнца блистательной Тассы.

— Люди Порт-Кара настолько любят море? — спросил я.

— Да, — ответила она. — Очень любят. Я посмотрел на нее.

— И что ты теперь будешь делать? — поинтересовался я. — Куда пойдешь?

— Не знаю, — пожала она плечами. — Опять пойду к хозяину таверны.

Я протянул руку и коснулся ее щеки.

— Тебе не стоит возвращаться, — сказал я. — Пошли со мной.

У нее на глазах заблестели слезы.

— Спасибо, — едва слышно пробормотала она.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Лума, — ответила девушка.

Мы спустились с крыши.

В кухнях меня поджидал хозяин таверны.

— Сурбус мертв, — сказал я ему. Он кивнул.

Тело его, я знал, будет опущено в канал, и воды вынесут его в море.

— Ключ, — указал я ему на ошейник Лумы.

Владелец таверны принес ключ и снял с девушки ошейник.

Она с заметным удивлением провела рукой по горлу, впервые, очевидно, за многие годы не стягиваемому жесткой полоской металла.

Когда нужно будет, я куплю ей другой ошейник, с соответствующей надписью о том, кому она принадлежит.

Мы вышли из кухни и, едва оказавшись в центральном зале таверны, остановились.

Здесь, поджидая меня, стояли семьдесят-восемьдесят вооруженных мужчин. Все — матросы Порт-Кара. Многих из них я узнал. Прошлым вечером они были здесь вместе с Сурбусом.

Я отстранил от себя девчонку и обнажил меч.

Вперед вышел высокий худощавый человек, довольно молодой, но с обветренным солеными ветрами, изборожденным морщинами лицом. У него были серые глаза и большие грубые ладони.

— Я Таб, — представился он, — первый помощник Сурбуса.

Я молча наблюдал за ним.

— Ты дал ему в последний раз увидеть море? — спросил Таб.

— Да, — ответил я.

— Значит, ты наш человек, — сказал он.


Глава восьмая. ЧТО ПРОИСХОДИЛО НА БОЛОТАХ | Пираты Гора | Глава десятая. СОВЕТ КАПИТАНОВ