home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


2

Первое, что помнила о себе Ясенка — ей тогда было четыре года, — это то, что она занималась тем же, чем и сейчас. Конечно, теперь ей было восемь лет, она стала уже взрослой девочкой, но все так же помешивала в котелке клей из моллюсков. Мешать надо было осторожно, чтобы смесь не закипела. Клей должен упариваться медленно, иначе он свернется и будет испорчен. Жители Зловещей Трясины использовали эту вонючую штуку для того, чтобы латать тростниковые крыши своих лачуг. Их собственная кровля — ее и Зазар — снова начала протекать, так что откладывать починку было уже нельзя. Конечно, этот дом принадлежит еще и Кази. Она тоже живет здесь. Но Ясенка с легкостью забывала о Кази — как и Кази без труда игнорировала Ясенку. Они просто не любили друг друга, хоть Ясенка и не знала, почему это так.

Она снова энергично перемешала смесь. Раковины моллюсков поднялись на поверхность, и девочка принялась осторожно вылавливать их прутиком, стараясь не обжечь пальцы. Из слышанных ею разговоров она знала, что раньше всю работу по дому делала Кази, но теперь старуха переложила ее на Ясенку — по крайней мере, когда Зазар поблизости не было или когда работа была одно образной. В решающий момент Кази сменяла Ясенку — и присваивала себе все заслуги. Ясенке хотелось, чтобы в доме был кто-нибудь помладше ее самой, на кого она сама могла бы переложить свои обязанности, но никого такого не было. То есть вообще-то некие мелкие существа в дом заходили (Ясенка называла их Пискунами), но в последнее время они почти не появлялись.

Ей ни разу не удалось по-настоящему увидеть Пискунов — только иногда она замечала их краем глаза. Зато Ясенка прекрасно их слышала, когда по ночам они приходили навестить Зазар. Они пищали и стрекотали, а иногда мурлыкали. Ясенке казалось, что они — славные маленькие создания, и ей ужасно хотелось подержать хоть одного на руках и погладить. Однако пока такая радость ей не выпадала. Наверное, у нее просто было слишком много работы.

А с тех пор, как громовая звезда пронеслась на север и упала с такой силой, что земля вздрогнула даже в Трясине, а небо вспыхнуло ярким светом, визиты Пискунов стали редкими. Взрослые теперь выглядели встревоженными, особенно после того, как проснулись огненные горы и начали выбрасывать в небо темные тучи, полные искр. На Ясенку все это не особенно подействовало, поскольку ничуть не уменьшило количество ежедневных дел.

Крышу приходилось латать постоянно, чтобы спать спокойно, не опасаясь вымокнуть ночью под частыми ливнями. А чтобы иметь запас еды хотя бы на несколько дней вперед, приходилось тратить почти все остальное время. В этом они мало отличались от жителей деревни, скрывавшейся за холмом, на котором стояла лачуга Зазар. Деревня расположилась возле у одного из омутов, составлявших большую часть Трясинной земли. Однако этот омут был не таким, как другие, потому что на его дне бил источник и вода всегда оставалась свежей. В других омутах стояла затхлая, вонючая, скользкая жижа, и люди, выходившие на поиски пропитания, обходили эти ямы с опаской. Поскольку рядом с жилищем Зазар омута со свежей водой не было, знахарка предпочитала собирать для питья, готовки и мытья дождевую воду, выставляя на улицу большой котел. Когда этот котел бывал ей нужен для других целей — например, чтобы варить вот этот мерзкий клей или какое-то снадобье или готовить очередную порцию рагу, бывшего их основной пищей, — им приходилось пользоваться деревенским омутом. Ясенка была рада, что эта обязанность не выпала на ее долю. Даже Казн не могла заставить ее одновременно мешать клей и носить воду.

Ясенка не любила ходить в деревню. Она знала, что не похожа на трясинных жителей и что деревенских ее вид смущает. Почему она не похожа на всех остальных, она не знала и не понимала. Это был просто факт, который приходилось признавать.

Но если уж на то пошло, то и Зазар была не похожа ни на деревенских, ни на Ясенку. Она однажды вкратце объяснила это Ясенке, когда пришла в хорошее настроение, хлебнув чуть больше обычного некоего снадобья, к которому Ясенке было строго запрещено даже прикасаться. Зазар утверждала, будто прожила намного дольше, чем живут трясинные люди, и что будет жить здесь даже тогда, когда их уже не станет. А еще Зазар заявила, что когда все-таки состарится и понадобится новая, энергичная знахарка, то она произведет ее на свет из собственного тела, одна, без посторонней помощи. А еще она говорила, будто трясинные люди об этом знают. Но Ясенка решила, что это настроило бы трясинный народ против Зазар, если бы, конечно (в чем она очень сомневалась), это было правдой. Но почему-то трясинный народ, отвергая Ясенку, знахарку все же принимал. Может, это объяснялось тем, что Зазар умела составлять снадобья: лечебные микстуры и травяные мази, отгонявшие гнус, который терзал всех жителей Трясины. Даже староста Джол называл Зазар великой знахаркой, и Ясенка слышала в его голосе невольное уважение.

— Ну, как? — спросила Кази у нее за спиной.

Ясенка от неожиданности подпрыгнула.

— Кажется, почти готов, — ответила она. — Ты в этом понимаешь больше меня. Теперь лучше тебе самой за ним присмотреть. — Она сладко улыбнулась, прекрасно зная, что вареву кипеть еще не меньше часа, но такую возможность улизнуть из дома грех было бы упустить. — Зазар будет недовольна, если клей испортится.

Кази нахмурилась, однако взяла мешалку. Теперь Ясенка могла заняться более приятными вещами.

Но сначала ей нужно было переодеться. Присматривая за котлом, она надевала излохматившуюся от старости рубаху, сшитую из остатков одеяла, — чтобы защититься от горячих брызг и не испортить одежду, которую с такой заботой сшила ей Зазар из шкурок лаппера.

Ясенка знала, что одета лучше, чем большинство жителей деревни: знахарка пустила на ее костюм только шкурки молодых лапперов, которые благодаря искусной выделке стали мягче, чем ткани, привозимые торговцами. Ясенка сбросила рабочую рубаху и натянула на себя узкие штаны. Оставаясь по пояс голой, она закрепила поножи, сделанные из небольших пластинок черепахового панциря и закрывавшие ноги от щиколоток до колен. В нескольких местах на поножах остались следы зубов змей, пытавшихся ее ужалить. Потом девочка надела сандалии на высокой подошве и тщательно завязала их шнурки, чтобы сандалии сидели прочно, а бечевки не мешали движениям. При этом она обратила внимание на то, что поножи уже не доходят ей до колен: значит, она снова выросла. Им с Зазар скоро придется закрепить сверху еще ряд кусочков панциря.

Потом Ясенка просунула голову в горловину рубашки — и с переодеванием было покончено. Зазар постоянно говорила ей, чтобы она надевала поверх рубашки еще и жилет, но Ясенка, как всегда, решила этого не делать. Погода пока стояла теплая, так что в верхней одежде нужды не было. Однако девочка засунула под поножи черепаховый нож. Потом сняла с полки деревянную коробочку с мазью, отгоняющей самый злобный гнус Трясины, и натерла им открытые участки кожи. Один раз она забыла про мазь, и ее так искусали, что она потом несколько дней болела. Встряхнув другую коробку, она обнаружила, что там осталась всего одна обменная жемчужина. Теперь стало понятно, куда отправилась Зазар. Когда она уходила на встречу с торговцами, то всегда забирала все жемчужины, кроме одной — на счастье, чтобы та принесла им новые.

Ясенка знала, как лучше всего обставить побег. Она взяла плетеную корзинку и вышла из дома. Никто не станет ругать ее за то, что она отправилась искать жемчуг. К тому же ей может попасться что-нибудь съедобное. И никто не догадается, что на самом деле она просто убежала от бесконечной работы — и, конечно, от Кази.

Ясенке не разрешалось слоняться без дела. Это она усвоила (порой не без страданий) за прошедшие годы: ведь она считалась подмастерьем Зазар. Впрочем, Ясенка и сама стремилась к учению, стремилась, как изголодавшийся к пиршественному столу.

Учеба разбудила ее любознательность. Но больше всего Ясенке хотелось знать, почему Зазар всегда ходила в Трясину одна — и куда именно она уходила. Знахарка отправлялась в глубь болот, в самые дикие места Трясинной земли, словно имела какую-то тайную цель. Далеко не все ее отлучки означали встречу с торговцами.

— Есть такие места, к которым тебе пока нельзя приближаться, — много раз повторяла ей Зазар. — Когда станешь старше, я сама поведу тебя туда, чтобы ты узнала о том, кто ты такая, что собой представляешь и чем должна стать. А пока наберись терпения.

Голос знахарки звучал непререкаемо, а на кончике пальца иной раз даже вспыхивала искра, так что Ясенка склонна была повиноваться. Однако Зазар не появлялась дома уже несколько дней, и Ясенка ощутила вкус свободы. Она решила использовать подвернувшуюся возможность и, с легким сердцем оставив Кази дома, нырнула в кусты на краю поляны, на которой стояла лачуга Зазар.


В столице Рендела, Ренделшаме, стоял Великий Собор Света, самый большой и важный храм, посвященный Главному Правителю Неба и Земли. Собор был воплощением не только веры, но и чувства прекрасного, созданием лучших мастеров страны. Величественный свод поддерживали высокие белые колонны, выточенные в форме четырех Великих Деревьев, служивших символами четырех правящих Домов Рендела.

Собор также славился окнами, большими и малыми, украшенными картинами из кусочков цветного стекла. Самый большой из витражей был установлен над главным входом. Этот витраж был круглым и представлял собой только украшение, ничего больше, — и он сиял даже при самом слабом свете. Цветы и листья, изображенные на нем, переливались драгоценными камнями; здесь были рубины и гранаты, розовый кварц и сапфир, шпинель и аквамарин, золотой топаз, цитрин, изумруд, хризопраз и турмалин… Символизируя четыре Дома, витраж бросал радужные блики на каждого, кто решал войти в Собор. А внутри другие окна, огромные и совсем маленькие, являли взгляду поучительные сцены, которые должны были наставить посетителя в его повседневной жизни. Вполне естественно, что на многих стеклянных картинах изображались патроны, платившие честным труженикам за работу.

Три самых малых окна с витражами были скрыты от всех, кроме самых любознательных — и кое-кто из тех, кто обнаружил эти витражи, снова и снова возвращались к ним. Безусловно, витражи были поразительно красивы, — однако они внушали чувство неясного опасения, потому что менялись со временем и эти перемены нельзя было объяснить работой мастера. Одно окно изображало Руки и Паутину Ткачих. С появлением громовой звезды, которая обрушилась на северные земли с такой силой, что содрогнулся весь мир, а горы с огненными жерлами проснулись, это окно, которое до тех пор менялось едва заметно, ожило. Руки Ткачих задвигались быстрее, а Паутина, над которой они работали, стала выглядеть иначе.

Второй витраж, изображавший трясинного лаппера, тоже начал меняться. Маленький лаппер, сидевший у берега протоки, отошел и скрылся в кустах. А по поверхности воды пошла рябь, словно что-то темное и злобное пыталось выбраться на землю.

Но самая большая опасность стала прорисовываться на третьем витраже, хотя те немногие, кто замечал происходившие перемены, не понимали, что именно они видят. Это таинственное окно прежде было просто белым и почти непрозрачным, и отсутствие рисунка делало его неинтересным. Но теперь в пустой белизне что-то зашевелилось, словно из снежной бури готово было возникнуть существо куда более смертоносное и пугающее, чем то, что скрывалось в воде Трясины.

Простым жителям Ренделшама куда приятнее было смотреть не на непонятные витражи, не желавшие сохранять свой первоначальный рисунок, а на живые деревья, что издавна росли во дворе Собора. Обычные дуб, ясень, тис и рябина символизировали в глазах людей четыре правящих Дома Рендела куда более наглядно, чем мраморные колонны внутри храма. Однако даже эти деревья несли мрачную весть о том, что не все благополучно в королевстве. Листья дуба тронула порча — сначала слегка, а потом все сильнее и сильнее… Ясень печально поник, роняя листья даже в начале лета — и никаким уходом не удавалось остановить его увядание. И рябину поразила какая-то непонятная болезнь, хотя немногочисленные зеленые побеги отважно пытались поддержать в дереве жизнь. И только тис процветал. Его не задели болезни, от которых страдали остальные деревья. Люди смотрели на них — и терялись в догадках. Королева Иса видела деревья во дворе Собора из окна своей башни. Эта часть дворца принадлежала только королеве. Величественная башня, поднимавшаяся из самого сердца замка, превосходила высотой все остальные башни Ренделшама — но она долго стояла заброшенной, потому что в нее было слишком трудно подниматься. А потом королева взяла ее себе. В давние времена башня служила для наблюдения, поскольку находилась в центре королевства Ренделшам, и выше нее места не существовало. Иса приказала, чтобы туда не входил никто, кроме нее самой. С этой высоты она могла видеть весь город и часто смотрела на деревья во дворе Собора Света. Уединение было необходимо королеве. Глядя на деревья, она не слишком тревожилась. Тис, символ ее Дома, оставался сильным и здоровым, а это и было ее целью — пусть даже остальные деревья чахнут и погибают.

Но когда же начал болеть дуб? Королева потрогала кулон, висевший на ее шее: лист тиса, украшенный изумрудом в виде кабашона, — цвет Дома Тиса, камень Тиса. Да, это началось тогда, когда болезнь ясеня заметили даже самые невнимательные глаза, когда садовники Собора, на которых была возложена забота о четырех деревьях, начали почти ежедневно совещаться, пытаясь найти причину болезни ясеня — и, может быть, способ лечения. Восемь лет…

Иса попыталась отогнать эту мысль раньше, чем та успела полностью оформиться. Да, восемь лет — но, конечно же, это просто случайное совпадение… просто так уж получилось, что именно тогда умерла последняя претендентка на власть, соперница королевы, женщина из Дома Ясеня. Иса так и не смогла понять, чем короля Борфа привлекают бледные, худенькие женщины Ясеня. Однако его влекло именно к ним. Иса могла позволить себе игнорировать служанок и простолюдинок, которых король постоянно затаскивал к себе в постель, но высокородных женщин из правящих Домов не замечать было нельзя. И потому каждая из них — как деликатно говорила себе королева — встретила безвременный конец до того, как Борф успевал с ней переспать. Ведь подобная глупость могла привести к войне: Тис восстал бы против Ясеня, а при малейшем поощрении Рябина пошла бы против Дуба.

В начале истории Рендела из Дома Ясеня вышло немало королей. В результате основные ветви Дома Ясеня постоянно враждовали между собой, пытаясь доказать свое превосходство. Понадобилось совсем немного, чтобы Ясень пошел против Ясеня, причем каждый лагерь считал, что другая сторона добивается его падения.

Увы: так много яснеродных погибло, что теперь всей семье грозило вымирание. Что ж, в этом виноват только сам Борф! Если бы у него хватило ума не флиртовать с женщинами Ясеня, королеве не пришлось бы избавляться от соперниц. Но Иса не могла рисковать тем, чтобы у короля появился еще один наследник, который угрожал бы будущему ее сына, Флориана, родившегося через год после того, как последняя родовитая яснеродная так трагически погибла в Зловещей Трясине.

Ее сын! Повинуясь внезапному импульсу, королева покинула башню и, волоча за собой шлейф темно-зеленого бархата и пряных духов, спустилась по винтовой лестнице, чтобы навестить принца в его апартаментах.

Флориан встал поздно и еще сидел за утренней трапезой. Иса заметила, что он только возит ложкой в тарелке с овсянкой, хотя все-таки съел вареный бекон и немножко свежего хлеба. Блюдо с фруктами осталось нетронутым.

— Я хочу пони! — объявил юный принц матери вместо приветствия.

— Скажите «Доброе утро», — подсказала ему нянюшка Рагалис. — Даже принцам положено быть вежливыми.

Флориан показал Рагалис язык.

— Я хочу пони! — повторил он, обращаясь к королеве. — Немедленно!

— Сегодня утром? — спросила она, пытаясь найти в поведении принца хоть что-нибудь забавное.

Флориан далеко не в первый раз выказывал подобную грубость, и ни одной няне и гувернеру (а королева постоянно их меняла) не удалось его от этого отучить. Похоже, принц слишком хорошо сознавал свое положение в обществе — и всегда был готов извлечь из него все возможные выгоды.

Его лицо помрачнело.

— Немедленно! Сейчас, сейчас, сейчас же!

Исе были знакомы эти признаки. Через секунду-другую Флориан начнет швырять на пол все, что подвернется ему под руку. Потом сам бросится на ковер и будет верещать, пока не посинеет.

— Съешь завтрак и сделай все уроки, вот тогда мы и поговорим о пони, — поспешно сказала она.

— Я доем хлеб и сделаю половину уроков. А потом я буду кататься на пони, которого ты мне обещала.

Принц снял крышку с блюда. На его лице отразился ужас, и он отшатнулся и взвыл, словно его предали. А потом схватил блюдо с консервированными фруктами и тарелку с кашей и вывернул все на пол.

— Никто не виноват, что вам не подали свежих фруктов, милорд, — сказала Рагалис. — Фрукты еще не поспели. Пожалуйста! Я велю принести еще, только вы покушайте.

— Нет!

Но он начал запихивать в рот хлеб, потому что знал: мать заставит его выполнить то, что он обещал.

Иса вздохнула. Они с Рагалис переглянулись поверх головы мальчика. По лицу няни было видно, что она не одобряет такой снисходительности, но королева не могла справиться с собой. Ей казалось, что ребенок унаследовал от отца расположенность потакать своим желаниям. Она отказывалась видеть, насколько ее собственные действия — или бездействие — развращают юного принца.

Возвращаясь в башню, Иса встретила лорда Лакела. В качестве командующего личного гвардейского отряда ее милостивого величества королевы лорд имел и куда более важные дела, нежели покупка пони для принца. Однако он выслушал приказ, отдал честь, поклонился — и отправился на поиски подходящего животного. И да помогут нам высшие силы, подумала Иса, если в конюшне отсутствует нужная лошадь.

А потом королева забыла о происшедшем. Ее ждала книга — том, содержавший почти забытую мудрость. Хотя Иса от рождения не обладала силой, ей казалось, что это можно компенсировать прилежанием, а в той книге она нашла множество заклинаний. Сегодня королева собиралась попробовать с помощью одного из них вызвать из неведомого некое существо — существо, которое будет видимым или невидимым по ее воле, которое сможет незамеченным полететь туда, куда она его пошлет, — и принести ей сведения, в которых она нуждается. Королева считала, что такой слуга может оказаться весьма полезным в тех интригах, что постоянно плелись и при дворе, и по всей стране. Видимые сверхъестественные существа, которых ей до этой поры удавалось призвать, почти ни для каких поручений не годились: они выглядели слишком страшными. А людей может без труда перекупить противник… чего никак не произойдет с крошечным невидимым созданием.


Северным странам после удара громовой звезды пришлось плохо. Земля на протяжении десятка дней пути гудела, словно колокол, а в городах здания рушились, будто скошенные серпом. В тундре происходило то же самое: войлочные юрты падали на своих обитателей, а по земле пробежали громадные трещины. Проснулись огненные горы и начали извергать в небо тучи вонючего дыма. Потоки горящего камня прорезали ледники, и смешанный с дымом пар окутывал землю почти непроницаемым туманом.

На южное побережье далекой северной страны выплеснулись две чудовищные волны, причинившие огромные разрушения городам Морских Бродяг. Шансы на спасение оставались только у тех кораблей, которые в тот момент находились далеко от портов, но и из них половина погибла. И морской народ обратился к Нордорн-Королю Сйорно.

— Мы не останемся здесь, с позволения вашей королевской милости, — объявил Снолли, который стал главным вождем и предводителем Морских Бродяг после того, как многие его родичи погибли. — Мы — народ непоседливый даже в лучшие времена, а теперь, похоже, настали худшие. Наших городов больше нет. Как в давние времена, мы возьмем женщин, детей, имущество — и, если понадобится, будем жить на кораблях, если не отыщем местечко, где можно было бы построить новый город.

Он положил руку на плечо своего сына Оберна. По меркам Морских Бродяг Оберн едва ли мог считаться взрослым, однако он уже успел себя показать и обещал со временем стать достойным преемником своего мужественного отца.

Сйорно Нордорн-Король кивнул седой головой.

— Если вы решили уехать, мы вас задерживать не станем, — сказал он. — Если бы не наше бремя хранителей Дворца Огня и Льда, мы тоже могли бы поискать более счастливые земли. Но наш выбор был сделан за нас многие годы тому назад. И теперь нам остается только держаться изо всех сил. Однако я знаю, что у многих наших людей не хватает мужества сидеть на месте, когда даже небеса обратились против нас. И ради тех, кто хочет узнать, не примут ли их где-нибудь, я отправлю в другие страны посла, графа Бжодена.

Стройный мужчина с волосами медового цвет вышел из толпы почтительно склонивших головы придворных, присутствовавших на встрече Сйорно Нордорн-Короля и Снолли, Морского Бродяги. Он поклонился.

— Благодарю вас, мой король, за то, что поручили мне столь важное дело. Я прошу только, чтобы вы взяли под опеку моего сына Горина и растили бы и защищали его в мое отсутствие, как собственного, если я не вернусь.

— С радостью, Бжоден, — ответил Сйорно. — Он станет для меня родным, как мой собственный сын Гиннел: ни один из них не будет выше другого. — Король перевел взгляд на Снолли. — Вы согласитесь взять Бжодена на ваш корабль?

— Возьму, — кивнул Снолли. — А если у него будут хорошие вести, обещаю отправить его обратно на самом быстром из наших кораблей, чтобы вы поскорее их получили.

— Тогда все отлично, — сказал Сйорно. — Ну что ж: выпейте со мной славного эля и обменяемся каплями крови, чтобы скрепить наш договор.

Следуя обычаю, Сйорно и Снолли укололи указательные пальцы и соприкоснулись ими, чтобы их кровь смешалась. А потом перекрестили руки и, сблизив головы так, чтобы можно было пересчитать друг другу ресницы, одним глотком осушили чаши с элем. Было заметно, что пить для Снолли куда привычнее, чем следовать придворному этикету.

Однако Сйорно Нордорн-Король не слишком радовался удачному договору, заключенному между Морскими Бродягами и нордорнцами. Ему было известно то, о чем он пока никому не сообщал — даже самым доверенным советникам. Об этом пока шептались лишь те перепуганные рабочие, которые видели все собственными глазами. Дворец Огня и Льда оказался сильно поврежден из-за падения громовой звезды. Одна стена — та, что соседствовала с гробницей, заключавшей спящее тело существа, о котором с трепетом упоминали как о Великом Зле, — треснула. И в гробнице, невидимо, но ощутимо, начало шевелиться Великое Зло — возможно, собираясь проснуться…


предыдущая глава | Смерть или престол (Книга Дуба) | cледующая глава