home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


14

Раннее морозное утро. Всё вокруг окутано фиолетовой дымкой. В половине седьмого послышался гудок табачной фабрики «Джибали».

Матушка Алие, сгорбленная старушка со сморщенным лицом и заострённым подбородком, на котором во все стороны смешно торчали седые волоски, торопливо собиралась на работу. Она готова была выйти из дому, но вдруг остановилась у постели спавшей племянницы и жадно уставилась на её белую руку. Она глядела и не могла оторвать глаз от этой руки, на которой, переливаясь, сверкал крупный бриллиант.

— Матушка Алие, мы опаздываем! — раздались с улицы голоса её товарок.

Старушка вздрогнула и, накинув на плечи ветхую шаль, тихо выскользнула за дверь.

Она жила в деревянном двухэтажном домике, который, казалось, вот-вот рухнет. Все балки давно сгнили, кровля совсем покосилась. В этом жалком домике, разделённом на клетушки — по четыре на каждом этаже, — ютилось немало рабочего люда: прядильщицы, чулочницы, трикотажницы.

На протяжении многих лет дом не ремонтировался ни разу. Никто не помнил, чтобы к нему прикасались руки плотников, штукатуров или маляров. Достаточно было небольшого подземного толчка или сильной бури, и судьба домика была бы решена.

Об этом хорошо знали все его обитатели, но им некуда было деться.

Матушка Алие шла в толпе работниц, спешивших на фабрику.

— С тех пор как приехала твоя племянница, ты совсем и не думаешь о работе, — сказала Фирдес.

Другие женщины были того же мнения.

— Может, племянница привезла тебе кучу денег? — ехидно спросила одна их них.

— Не иначе! Ведь она жена солидного человека, адвоката! — вставила другая.

— Матушка Алие! А почему же столько лет она о тебе не вспоминала?

Вопросы сыпались со всех сторон. Но матушка Алие была настолько поглощена своими мыслями, что даже не слыхала голосов товарок.

«Если, — думала старушка, — к весне адвокат не возьмёт племянницу назад, я уговорю её продать перстень. Ну что в нём проку? Болтается на пальце без всякой пользы! Вот если получить за него деньги да пустить их в дело… Разве плохо, например, скажу я ей, купить несколько чулочных машин?..»

Годы тяжёлого труда согнули матушку Алие почти пополам. Во рту у неё не осталось ни одного зуба. Жизнь обошлась с ней не слишком ласково. И она не собиралась давать племяннице поблажки. Кабы у Назан не было перстня, матушка Алие, видит аллах, сдержала бы клятву и не пустила бы её на порог своего дома. Многие годы все соседи слышали, как она проклинала племянницу. И как же они были поражены, когда Назан появилась в Сулеймание! Они могли бы поручиться, что незваной гостье покажут на дверь…

Однако всё вышло совсем не так, как они предполагали. Хотя старуха и встретила её очень холодно, но скоро лёд растаял. Она простила Назан.

Люди ломали голову, пытаясь объяснить причину такой перемены.

— Почему же столько лет она не вспоминала о тебе, матушка Алие? — в который раз спрашивала её Фирдес.

Матушка Алие продолжала отмалчиваться. Но женщины не унимались, и в конце концов она сказала:

— Да куда же ей было деваться? Бедняжка осталась совсем одна. Ведь я вам уже говорила, муж не дал ей ничего, кроме маленького чемоданчика…

— Пусть она не морочит тебе голову, — сказала чулочница Зелиха. — Как же так, ей дали развод от трёх до девяти лет, и вдруг она приехала с пустыми руками? Быть того не может!

— Ох-хо-хо! Издали и барабан — музыка…

— И то правда! От лихой родни и недобрых соседей и аллах не убережёт!

— Верно!

Женщины поднялись по булыжной мостовой к площади Бейязит. Теперь их путь лежал вдоль университетской стены. Неожиданный порыв ледяного ветра рванул платки и накидки. Женщины немного замешкались, но — дело было привычное — закутались поплотнее и двинулись дальше. Когда они пересекли площадь и вышли на шоссе, ведущее к Чаршыкапы, ветер немного стих.

— Я слыхала, что свекровь у неё была лютая, — возобновила разговор одна из женщин.

— Назан по-другому рассказывает. Свекровь будто очень её жалела, когда всё это случилось. Но я думаю, что дело было не так, — вздохнула матушка Алие. — Эта баба — сущий дьявол! Злющая! Хитрая! Я хоть там и не была, но поняла, что свекровь одной рукой рыла ей яму, а другой по головке гладила да приговаривала: «Доченька моя, ягнёночек мой!» Ишь какая ласковая! А что было все эти годы? Ведь она набрасывалась на Назан, как цепной пёс! Ничем ей не могла угодить племянница. Даже мамочкой не велела себя называть! Вот и судите, могла она ни с того ни с сего подобреть? Хитрила старуха, больше ничего!

— Ну конечно! Так оно и было, — в один голос поддержали матушку Алие женщины.

— И я ей то же говорила. А Назан всё твердит своё: «Нет, дорогая, когда я уезжала, она очень сокрушалась». А почему она уговорила племянницу не брать с собой ребёнка?

— Да, да, почему?

— Да потому, что если ребёнок останется в доме, — говорила свекровь, — то муж будет о ней вспоминать. А там затоскует, глядишь, и велит вернуться назад.

— Так она ещё надеется?

— Ну как же она поедет, сестрица? Ведь ей дали развод от трёх до девяти лет!

— Разве муж возьмёт такую назад?

— Ну конечно же нет!

— А почему не возьмёт? Нынешние мужчины — не те, что были! Шелкоперы какие-то. Им бы только женщину — пусть с ней хоть сорок человек переспали.

— Верно!

— Матушка Алие! А может, муж Назан-ханым полюбил другую?

— Да, поговаривают и об этом. Ходят слухи, что он снюхался с какой-то девкой из бара. Но племянница этому не верит. Он, говорит моя Назан, никогда не опустится до этого. Да, скорей всего, она просто хочет его выгородить. А мужчина есть мужчина! Как говорится: «Мой отец самый чистый на свете, и то в постель с женой ложится…»

Раздался взрыв смеха.

Они прошли через Чаршыкапы и, не доходя Чемберлиташа, свернули в одну из узких улочек. Слева и справа в неё вливались, словно ручейки, группы мужчин, женщин и детей. Толпа людей постепенно росла и дальше уже текла, словно большая река в половодье…

Было без пяти семь, когда матушка Алие и её товарки вошли в чулочный цех. Молодые работницы встали у машин, а старые гуськом направились в маленькую боковую каморку. Здесь производили последнюю операцию: вручную зашивали мысики.

Матушка Алие, которая обычно чесала язык, проклиная Назан, либо зубоскалила, отпуская такие шуточки, от которых женщины чуть не падали со смеху, сегодня была задумчива и молчалива.

— Кто бы там что ни говорил, а я зла на твою племянницу! — обратилась к ней Фирдес.

— Почему? — рассеянно спросила матушка Алие.

— Как почему? Да ведь это твоя приёмная дочь! Ни разу не вспомнила о тебе, пока ей было хорошо! А сейчас приехала без гроша и села на шею.

— Нет, дорогая, слава аллаху, у неё есть за пазухой несколько курушей.

— Тогда что тебя тревожит? Почему ты стала сама не своя?

Матушка Алие вздохнула и улыбнулась. Но вскоре лицо её опять стало озабоченным.

— Ах, — махнула она наконец рукой, — зачем скрывать от рабов божьих то, что ведомо аллаху? Я думаю о перстне. Посмотрели бы вы, какой у неё перстень!

Женщины даже рты раскрыли от удивления, услышав такую новость.

— Продать бы его, думаю, да купить несколько чулочных машин…

Глаза у женщин заблестели.

— Вот это да!

— Значит, дорогой перстень?

— Дорогой? Да ему цены нет! Старинный. Вроде от самого султана… Если бы она его продала! Тогда бы можно купить маленькую мастерскую. Вот было б дело!..

Каждая из них мечтала о том же самом всю свою жизнь. Даже поговорить об этом доставляло им огромное удовольствие.

— Так чего она тянет, почему не продаёт?

— Она ждёт, что муж позовёт её обратно, — сокрушённо вздохнула матушка Алие.

— Ну, если бы муж собирался взять её обратно, зачем было давать развод?

— Откуда мне знать? Свекровь сказала ей: «Ты не беспокойся, самое позднее к весне вернёшься».

— Брешет, небось, клянусь аллахом, врёт окаянная!

— Просто хитрит старуха. Выдумала всё, чтобы легче было избавиться от невестки.

— И я ей о том толкую. А она не верит… Если бы она меня послушала, продала бы перстень…

— А ты просила её об этом?

— Один раз как-то заикнулась, но она рассердилась: «Это, — говорит, — подарок мужа и память о ребёнке». Вот дурная голова! Я бы на её месте сразу продала и купила три-четыре машины…

— И, трах-тарарах, потекли бы денежки!

— Клянусь аллахом, не прошло бы и года, как я заимела бы квартиру из двух комнат с кухней.

— А я бы по-другому… Знаете, что бы я сделала? Прежде всего купила бы немного земли и построила мастерскую. А над ней квартирку.

— Хорошо придумала!

— Да что две комнаты и кухня? Как там разместиться? Я бы сделала три. И комнату для омовения…

Матушка Алие слушала и думала о своём. «Если племянница не согласится продать перстень и купить чулочные машины, то надо хотя бы заставить её платить за квартиру. И столоваться мы будем врозь».

И вдруг её словно осенило: «А может, у Назан есть деньги? Если она не хочет продавать перстень, так, наверно, на что-то рассчитывает. Кто у неё есть? Да никого. Какая-то подружка, Несрин. Ну, обедом её несколько раз накормила. А дальше что? Кто эта Несрин? Что за птица? Назан говорит, что она больна чахоткой. Очень добрая, говорит. Но чем она занимается? Мужа нет, нигде не работает, а на что, спрашивается, живёт?»

Наконец она устала от всех этих размышлений и прислушалась к разговору своих товарок. Они сильно горячились, обсуждая, кто же пойдёт к ней в мастерскую?

— Кого ты возьмёшь на работу? — спросила одна из женщин.

— Всех! — с серьёзным видом сказала матушка Алие. — Вас-то я знаю, чего ради нанимать других?

— Ну и платить нам будешь побольше, чем здесь платят?

— Конечно. Вот только дал бы аллах дожить до этого дня!

— Ты должна сделать все, чтобы обстряпать это дельце, — заговорили все вокруг.

— И нас вытащишь из нищеты и сама заживёшь.

Матушка Алие опять задумалась. «Ну как же подъехать к Назан? Похоже, мы делим шкуру неубитого медведя. Нет, так не годится. Надо по бороде и гребень завести. А я-то ни разу не улыбнулась ей… Может, купить с полкилограмма пирзолы?[16] Или сходить к ходже Бекиру за халвой с фисташками?..»

Эта мысль засела у неё в голове. Назан очень любила халву с фисташками. «Да, надо купить полкилограмма пирзолы и граммов двести пятьдесят халвы…»

Матушка Алие заглянула в кошелёк. Денег было маловато.

— Дай мне взаймы одну лиру, — попросила она у Фирдес. — На той неделе верну.

— Зачем тебе?

— Нужно!

— Зачем?

— Назан любит тахинную халву…



Назан проснулась от лёгкого постукивания в окно, под которым спала. Она вскочила и, увидев Несрин, побежала к двери.

— Заходите, пожалуйста! Прошу извинить меня, вчера я очень поздно легла и…

Несрин закашлялась, прижимая ко рту свой розовый платочек.

— Этот кашель меня вконец замучил!

Они вошли в комнату. Торопливо заправляя постель, Назан спросила:

— Что случилось? Ведь Сами обещал отвезти вас сегодня к доктору?

Несрин вздохнула.

— Дождёшься от него, как же! Сейчас снова при деньгах, да ещё каких! Вот и задрал нос!.. А ты что делала?

Назан тоже вздохнула. Взгляд её потух.

— Что мне делать, сестрица? Ничего не делаю. Только люди не дают покоя.

— Кто, тётка?

— Да. Заладила одно: «Хитростью от тебя избавились, сыграли с тобой злую шутку! Брось свои надежды, забудь о сыне!»

Назан заплакала:

— Забыть? Легко сказать! Как же забыть своё дитя? Разве это в моих силах? Все ночи напролёт я только и думаю о Халдуне…

Несрин снова надолго закашлялась. Отдышавшись, она сказала:

— Одевайся! Пойдём вместе к доктору.

Назан и сама была рада уйти из этой конуры. На улице она обычно немного рассеивалась и меньше тосковала по сыну.

Небо нависло совсем низко над крышами домов, стало ещё холоднее.

— Ночью, наверно, пойдёт снег.

— Возможно, я люблю снег.

— Лишь бы потом не подул южный ветер. А то здесь будет такая грязь, не пролезешь.

На площади Бейязит они сели в трамвай. Врач, к которому ехала на приём Несрин, — известный специалист по туберкулёзу — жил в Бейоглу[17]. Но Назан очень хотелось прогуляться пешком, и она предложила сойти раньше.

— Тогда открой лицо, — сказала Несрин.

После некоторого колебания Назан подняла край чаршафа и стала пунцовой от смущения. Она завидовала Несрин, которая чувствовала себя совершенно свободно и непринуждённо шагала рядом в своём нарядном манто, красиво облегавшем фигуру. «Вот бы и мне так», — подумала Назан и огляделась вокруг. Они шли по центральной улице Истикляль-джаддеси. Женщины в чаршафах попадались совсем редко.

Сравнительно недавно, на одном из вечеров, Мустафа Кемаль-паша, беседуя с группой молодых учительниц, посоветовал им сбросить покрывала. Сначала сама мысль об этом показалась дикой. Но постепенно некоторые свободомыслящие учительницы, а также кое-кто из жён чиновников последовали этому совету. И вот теперь на улицах Стамбула было уже много женщин с открытыми лицами.

— Вы только посмотрите, Несрин, — как красиво!

— Конечно, красиво. Но если тебе нравятся открытые лица, почему ты сама не последуешь их примеру?

— Но вы же знаете, сестрица, что в Сулеймание без чаршафа проходу не дадут. Кругом одни фанатики! Ничего не поделаешь, надо терпеть.

— Как раз вчера вечером я думала об этом, — сказала Несрин останавливаясь.

— О чём же?

— О том, чтобы предложить тебе поселиться со мной. Я собираюсь съехать со своей квартиры в Аксарае. До бара далеко — это раз. Да и фанатиков там тоже хоть отбавляй, пожалуй, не меньше, чем в Сулеймание. Я хочу подыскать что-нибудь в одном из пансионов на Тарлабаши[18]. Ты согласилась бы переехать ко мне?

Назан не ответила. «Жить вдвоём было бы неплохо, — думала она. — Но… если узнает муж. У Тарлабаши дурная слава…»

— И к Сами я буду поближе, — продолжала Несрин. — Хотя, собственно, на него у меня нет никакой надежды. Ему я нужна только тогда, когда у него нет ни гроша в кармане.

Несрин и Назан, продолжая беседовать, вошли в приёмную врача, где в ожидании очереди сидело несколько больных. Вскоре открылась дверь, и на пороге появился высокий, широкоплечий мужчина. Пальто цвета беж, лакированные туфли и лихо надвинутая на лоб феска придавали всей его фигуре щёгольской вид.

Это был Сами. Он подошёл к женщинам вихляющейся походкой и пожал им руки. Пробормотав что-то о причине, помешавшей ему прийти вовремя, Сами спросил, заглядывая в глаза Назан:

— Как поживаете, ханым-эфенди?

Она уже однажды видела этого человека. Он встречал на вокзале Несрин, когда они вместе приехали в Стамбул. Сами сразу ей не понравился. Его вкрадчивость как-то настораживала, и Назан инстинктивно почувствовала, что его следует опасаться.

— Спасибо, сударь, — сдержанно поблагодарила она.

— Получаете письма от вашего повелителя?

Несрин резко повернулась к Сами и раздражённо сказала:

— Перестань прикидываться! Я же тебе говорила, что они разошлись.

— О, пардон! Я совершенно забыл… Вот Несрин рассказывала, что вы постоянно видите во сне своего ребёнка.

— Но ведь по-другому и не может быть…

Несрин слишком хорошо знала своего любовника.

Судя по всему, Сами будет теперь домогаться благосклонности её подруги… «О нет, Назан нельзя заподозрить в легкомыслии. Но этот наглый, бесстыжий человек…» — негодовала она и вдруг увидела, что её приглашают в кабинет. Она быстро поднялась, взяла Назан под локоть, и они вместе вошли, закрыв за собой дверь.

Сами понял этот маневр и про себя проклинал Несрин, не пожелавшую оставить его наедине с красивой женщиной. Только бы узнать, где живёт эта разведённая жена…

Минут через двадцать женщины вышли из кабинета врача. Несрин была очень возбуждена и о чём-то толковала Сами, размахивая рецептом. Но он совсем не слушал. Рентген, курорт… Да плевать ему на всё это!..

Они двигались в большой толпе по улице Истикляль. Сами взглянул на часы и любезно осведомился, что дамы намерены делать дальше?

— Мне пора домой, — сказала Назан.

Но Сами и слышать об этом не хотел.

— Помилуйте, куда так спешить? Вы думаете, что от меня можно так просто отделаться?

— А чего ты, собственно, хочешь? — спросила Несрин.

— О, ничего особенного! Я предлагаю только зайти всем вместе в ресторан и немного перекусить.

Назан с беспокойством посмотрела на подругу: «Неужели она согласится и мне придётся пойти с ними?.. Пойти в ресторан, да ещё с посторонним мужчиной! Проявить такое неуважение к своему мужу? Быть может, всё ещё уладится, и он велит мне вернуться?.. Нет, нет, я никуда не пойду». Но не успела она об этом подумать, как Сами почти втолкнул их в раскрытые двери какого-то ресторана.

В такой ранний час здесь никого не было. Сами выбрал столик, усадил дам и заказал завтрак.

Назан сидела словно на иголках. Она оказалась в ресторане против своей воли, потому что так захотел этот человек, преследовавший её неотступным взглядом чёрных пугающих глаз. Бедная женщина то бледнела, то краснела. Её замешательство всё более усиливалось. Она чувствовала, что невольно причиняет Несрин страдание.

Но Несрин молчала, отложив разговор с Сами до возвращения домой. Только бы удалось его затащить! В последнее время он стал очень скуп на посещения.

Несрин решила разрядить сгущавшуюся атмосферу и сказала:

— Я хочу переехать на Тарлабаши. Что ты скажешь?

Но он лишь неопределённо пожал плечами и налил себе рюмку ракы.

— Не угодно ли вам пива, ханым-эфенди, — обратился он к Назан.

Она совсем растерялась.

— Нет, нет, что вы!

Гарсон принёс тарелки с закусками, и все принялись за еду. Назан едва дождалась, когда кончится этот мучительный для неё завтрак. Они вышли на улицу. Сами откланялся: он, к сожалению, не может их более сопровождать, его ждут дела. Женщины облегчённо вздохнули и направились к трамвайной остановке.

Сами было известно, что Назан обитает где-то в районе Сулеймание. Он решил спуститься на фуникулёре к Галатскому мосту, а оттуда на трамвае добраться до площади Бейязит. Так можно было сэкономить немного времени и очутиться там раньше, чем подъедут Назан и Несрин.

Его план полностью удался. Ничего не подозревавшие женщины сошли с трамвая и направились вдоль университетской стены к узким улочкам Сулеймание. Сами последовал за ними в некотором отдалении. Неожиданно женщины скрылись за углом дома, и он потерял их из виду. Сами прибавил шагу и успел как раз вовремя — они сворачивали в другой переулок. Вот женщины миновали какую-то полуразрушенную мечеть. Сами прижался спиной к стене, которая почти совсем завалилась, и стал наблюдать.

Он видел, как Назан толкнула дверь какого-то убогого обшарпанного домишка, который, казалось, лишь чудом держался на земле. Обшарив глазами прогнившие доски, Сами прочёл название улицы, номер дома и записал в свой блокнот. Во второй раз можно, пожалуй, и не найти этого домишка.

Засунув блокнот поглубже в карман пальто, он зашагал прочь.



— Садитесь, пожалуйста, выпьем по чашечке кофе. Вам нужно отдохнуть, — говорила Назан, сбрасывая чаршаф.

— Нет, дорогая! Не хочется. На сердце как-то тяжело.

— Зачем вы расстраиваетесь! Разве можно прислушиваться ко всему, что говорят врачи?

— Да как же, сестрица, не прислушиваться? Он спрашивал, повышается ли у меня по ночам температура, потею ли я? А почему? Потому что всё это — признаки обострения болезни.

Глаза Несрин стали влажными.

— Врач говорит, что необходимо поехать на курорт, отдохнуть. Какой там курорт! Отдых! Стоит мне неделю не поработать, и всё! Мне нечего будет есть.

Сердце Назан разрывалось от жалости к этой больной, несчастной женщине. Захотелось обнять её, утешить.

Несрин немного полежала на тахте и ушла. Назан осталась одна. Прислонив разгорячённый лоб к окну, она с грустью смотрела на пустынную улицу. Облака, затянувшие небо, спустились совсем низко. С каждой минутой становилось темнее. Назан поёжилась и набросила на плечи старый шерстяной платок. «А есть ли у тётушки уголь?» — подумала она и пошарила по углам. Угля не было. «Пожалуй, надо сходить в лавку. Это ведь совсем близко, сразу за углом», — припоминала Назан, надевая чаршаф.

Переступив порог, она лицом к лицу столкнулась с Сами. Ошеломлённая, Назан отпрянула назад.

— Простите, Назан-ханым, Несрин ещё у вас? — криво улыбаясь, спросил Сами.

— Она уже ушла, — ответила Назан, ощутив дрожь во всём теле.

— Не можете ли вы рассказать поподробнее, какой диагноз поставил врач…

— Но почему вы не спросили об этом у неё самой?

Сами понял, что его поймали на слове, и рассмеялся:

— Не сообразил!

На пустынной улице появилось несколько теней в чаршафах и тёплых шалях. Назан заволновалась ещё больше. Она чувствовала, что сплетницы пялят на них глаза.

— Извините, я спешу, мне нужно купить уголь.

— Такая очаровательная женщина с корзиной угля! Невероятно! Я был потрясён, узнав, что вы живёте в такой развалюхе, а тут ещё этот уголь…

Назан чувствовала, как дрожит каждая клеточка её тела. Было просто невыносимо стоять рядом с Сами на глазах у всех, но она не знала, как уйти. В голове теснились обрывки мыслей: муж… ребёнок… Несрин… тётя… соседи… Более всего её тревожила мысль о Несрин. Если слухи дойдут до больной женщины, она будет очень страдать. А вдруг Сами скажет, что она сама его пригласила?

Назан едва не упала от этой мысли и прислонилась к дверному косяку.

— Сами-бей! Умоляю вас, не говорите Несрин, что вы были здесь, — прошептала Назан чуть слышно.

Но он понял эту просьбу по-своему.

— Ну что вы! Не беспокойтесь, дорогая! Разве можно кому-нибудь рассказывать о наших отношениях?

— Отношениях?! — воскликнула Назан. — Каких отношениях?

— То есть я хотел сказать…

— Нет-нет! Между нами нет и не может быть никаких отношений! — Размахивая корзинкой, Назан бросилась на другую сторону улицы. Она перевела дыхание, только добежав до лавки угольщика Касыма.

— Это корзинка матушки Алие, — сразу узнал черномазый угольщик. — А ты кем ей доводишься?

— Племянницей.

— А-а-а! Та самая, что развелась с адвокатом?

В их квартале все говорили об этом.

— Да, но к весне я снова вернусь к нему, — не уверенно пролепетала Назан.

— А ребёнок?

— Он со свекровью и с мужем.

— Эх, доченька! — вздохнул угольщик. — Все говорят, что тебя обманом выкурили из дому. Женщина неразумная! Ну кто же бросает ребёнка, вещи?.. Сколько тебе угля-то?

— Сколько войдёт.

Угольщик наполнил корзинку и поставил её на весы. А Назан с замиранием сердца выглянула на улицу. Слава аллаху, Сами не подошёл к лавке, но у порога уже собралась толпа.

Закутанные в чаршафы женщины и любопытные девчонки ждали, когда выйдет Назан. Может, тот мужчина вовсе ей незнаком? Все хотели убедиться, заговорит ли он с ней опять.

— Смотрите, смотрите — говорит… — зашептали женщины, увидев, как Сами подошёл к Назан.

— Да кто же ей этот мужчина?

— И чего тут не знать, любовник её, стало быть.

— Чей, чей любовник? Дайте-ка взглянуть, — высунулся из двери угольщик.

Посмотрев на Сами, он многозначительно подмигнул женщинам и, проведя чёрной от угля ладонью по усам, хмыкнул.

— Теперь понятно, что за птица эта Назан. Наверно, она и там крутила. Кабы не так, разве адвокат развёлся бы с ней?

Угольщик вытащил из кармана табакерку и, сворачивая толстую цигарку, подумал: «Если она пошла по рукам, так почему бы и мне не пользоваться? Что у меня меньше монет, чем у тех лоботрясов, которые к ней шляются? И с чего это к нам повадились чужаки? Неужто в нашем квартале вся молодёжь повымерла? Да куда же запропастились Акула-Ихсан и Волк-Джеляль?»

Под вечер, когда снег падал на землю крупными хлопьями, появился рыбак Ихсан. Касым выскочил на крыльцо и закричал ему вслед:

— Боишься войти?

Огромный, широкоплечий Ихсан остановился, засунув руки в карманы саржевых брюк.

— Видно, тебе мешают рога, — сказал угольщик, поддразнивая парня.

— Что? — удивился рыбак, проведя рукой по своим тонким усикам. Он вошёл в лавку, пододвинул к себе плетёную скамеечку и сел.

— Дожили мы, что называется, до весёлых дней, — сказал, протягивая ему табакерку, Касым. — Племянница-то нашей матушки Алие начала приводить в дом ухажёров!

Ихсан хорошо знал матушку Алие, но её племянницы ещё не видел. На днях он, правда, слышал что-то о ней от Волка-Джеляля. Муж у неё вроде адвокат какой-то был…

— У этой женщины, Ихсан, — сказал угольщик, — руки белее хлопка. Как увидел я её, аж в голове все закружилось… А какой у неё перстень!

Ихсан продолжал спокойно курить. Наконец он поднял голову:

— Так говоришь, ухажёра привела? А что это за тип?

— С виду вроде бы из господ. Одет с иголочки!

Ихсана взорвало, словно ему было нанесено оскорбление. «Вот это действительно дожили! Стоило уйти на три дня в море, как в квартал повадились какие-то типы. Да перемерли мы все, что ли?» — распалял он сам себя, а вслух сказал:

— Эта матушка Алие только и думает, как бы подшибить деньгу. Ничем не побрезгует, чёртова ведьма!



Плотно закутавшись в шаль, матушка Алие ожидала трамвая. В руках у неё были покупки — пирзола и халва с фисташками. Порывистый ветер бил в лицо колючими снежинками.

На трамвайной остановке, пытаясь согреться, топтались пассажиры — рабочие и работницы, торговцы с лотками, дети. При каждом порыве ледяного ветра воздух оглашался проклятиями и стонами толпы.

Матушка Алие не замечала холода, не слыхала ни шума, ни грязной ругани. Она жила в мире грёз. Когда Назан согласится, они сразу купят несколько чулочных машин и пока поставят их прямо в комнате. Хозяин дома не будет против. Достаточно сунуть этому старому скряге несколько курушей, и он становится сговорчивым. Жильцы, конечно, начнут жаловаться: «Машины шумят!», «Покою нет!» Но на них можно не обращать внимания! Тем, кто будет недоволен, хозяин быстро укажет на дверь. Кое-кто, пожалуй, съедет с квартиры, а остальные подожмут хвост и будут молчать. «Ах, — думала матушка Алие, — если уж луна за мной пойдёт, так звёзды сами прицепятся…»

Подошёл трамвай. Матушка Алие ринулась было к входной двери, но какие-то парни оттеснили её.

— Как вам не стыдно! Совсем перестали почитать старших! — кричала матушка Алие, пытаясь уцепиться за поручень.

Вагон быстро набился до отказа.

Простояв всю дорогу на ногах, вконец уставшая матушка Алие с трудом протолкалась к двери и вышла на площади Бейязит. Она поправила съехавшую шаль, поплотнее закуталась и зашагала к дому.

— Сегодня вы очень задержались, тётушка, — сказала Назан, встречая её в дверях и забирая из рук свёртки.

«Как же, тащилась бы я в такую погоду в Бахчекапы, если бы не твой перстень», — подумала матушка Алие.

Она выглядела совсем измученной при свете газовой лампы, едва освещавшей комнату.

— Что поделаешь, дитя моё, я ведь для тебя старалась.

— Для меня? — удивилась Назан.

— Ну, да! Съездила в лавку Ходжи Бекира купить тебе халвы с фисташками…

Назан обрадовалась. Ей захотелось обнять и расцеловать тётушку, но, как всегда, она постеснялась.

— Спасибо! — сдержанно поблагодарила она.

Старая женщина, хорошо знавшая племянницу, ничего иного и не ожидала. Да она вовсе и не нуждалась в благодарности. Лишь бы Назан согласилась продать перстень и купить машины…

— Принеси-ка корзину для угля!

— Вы хотите пойти за углём? Не нужно, я уже купила.

— Сама ходила за углём?

— Да.

Старуха ничего не сказала, но подумала, что племянница поступила опрометчиво. Ведь она молода, красива, привлекательна, а в лавке угольщика Касыма всегда полно прощелыг вроде Ихсана и Джеляля.

Назан принесла уголь, разожгла мангал и накрыла на стол. В комнате стало тепло и уютно. «Всё-таки хорошо, что приехала племянница, — подумала матушка Алие. — Перестала бы она упрямиться и продала перстень… Вот тогда бы пожили!» Ей даже жарко стало от всех этих мыслей.

— Ты положила в мангал слишком много угля.

— Так ведь на улице холодно…

— А много ли ты купила?

— Полную корзину. А сколько килограммов, не знаю.

— Корзина у меня немаленькая. Килограммов десять войдёт, а то и больше, дочь моя!

Назан промолчала.

— Я уже и так задолжала ему. Этот пёс Касым с каждого шкуру готов содрать. Сколько же он с тебя взял?

— Не знаю, право…

Матушка Алие рассердилась:

— Заладила одно: «не знаю» да «не знаю», а что ты знаешь?

Она набросила шаль и, продолжая ворчать, побежала в лавку угольщика. Стеклянная дверь была плотно прикрыта, но сквозь занавеску виднелся свет. «Опять эти бродяги собрались! Наверно, пьют ракы или в карты режутся. Ну да всё равно!» — И она забарабанила по стеклу.

Дверь распахнулась. Холодный ветер, ворвавшийся в лавку вместе со снегом, задул лампу.

— Заходи, матушка, — услыхала она знакомый голос рыбака Ихсана.

Касым зажёг лампу, и матушка Алие убедилась в том, что не ошиблась, — здесь действительно сидели Джеляль и Ихсан. Лица у них были красные, глаза воспалённые. «У-у пьянчуги грязные!» — подумала матушка Алие и отвернулась.

— Моя к тебе сегодня за углём приходила? — спросила она у Касыма.

— Приходила! «Наполни, говорит, корзину».

Касым едва ворочал языком.

— Почём же ты ей продал?

— Как почём? По базарной цене. Да что ты так беспокоишься, матушка, ведь она уплатила за уголь. И прежний долг я с тебя списал. Теперь мы в расчёте. Ну как, довольна?

Ещё бы! Конечно, она была довольна…

— С такой племянницей не пропадёшь, — продолжал разглагольствовать Касым. — Да у неё на одном только пальце целое состояние! Будь я на твоём месте, уговорил бы её продать этот перстень!

Касым задел самое больное место старухи.

— И купил бы чулочные машины? — не удержалась она.

— Ну нет! На что они мне, эти чулочные машины? Я бы снял большой склад, получал бы из Болгарии уголь — не десяток, другой, а сотни, тысячи мешков! Вот это была бы торговля! Оптовая!

— Э, да что там склад! На такие деньги я купил бы баркас и несколько лодок, — сказал Ихсан. — И послал бы ко всем чертям хозяев! Ведь всю работу делаем мы, а все барыши от улова достаются им.

У Джеляля были другие планы. Окажись у него в руках такой перстень, он продал бы его, обзавёлся лавчонкой, начал торговать овощами и фруктами, а через год, глядишь, и женился. Давно пора положить конец тяжёлой доле его старой матери, гнувшей спину на табачной фабрике…

Это были простые люди. Перстень Назан словно околдовал их. И каждый говорил о том, что у него наболело.

— Каждому своё, — сказала матушка Алие. — Ну а мне только и надо, что несколько чулочных машин. Только бы купить их, да хоть в комнату сначала поставить. А там…

Касым подмигнул Ихсану:

— Верно ты говоришь, матушка Алие. Только… Скажи-ка ей, Ихсан!

Но возбуждённый больше других Джеляль опередил друга и выпалил:

— Только запомни, матушка: не приводить никаких типов в наш квартал!

Матушка Алие опешила.

— Ты о чём, сынок?

Хотя она и не слишком поверила тому, что рассказал хозяин лавки, однако сказала:

— Да слыханное ли это дело? Хорошо, я спрошу Назан!

Джеляль с раздражением сплюнул на пол и растёр плевок ногой.

— Порасспроси-ка её как следует… Может, ей просто нужен мужчина? Видит аллах, мы всегда готовы…

Касым гнусно расхохотался, а матушка Алие, готовая провалиться сквозь землю от стыда, выскочила из лавчонки.

Снег валил не переставая. Она перешла улицу и с тяжёлым сердцем переступила порог своего дома.

— С кем это ты сегодня разговаривала?

Назан так и обмерла. Значит, соседи уже успели насплетничать.

Назан рассказала всё как есть. Внимательно выслушав её, матушка Алие проговорила:

— Я не позволю, чтобы к тебе приходили мужчины! Соседям всё одно — знакомый он твоей подруги или ещё кто. Ты же знаешь наш квартал! Видит аллах, им человека погубить — раз плюнуть!

— Да ведь я ни в чём не виновата! — оправдывалась Назан. Но ей так и не удалось втолковать этого тётке.

— Если хотите, я уйду из вашего дома, — сказала она в конце концов.

Матушка Алие струхнула.

— Скажешь тоже! И как это тебе в голову-то пришло? Погибели своей хочешь? Ведь ты в Стамбуле, понимаешь, в Стамбуле, а не в какой-нибудь там дыре! Кто здесь у тебя? Кроме меня — никого! Ни родных, ни близких…

На глазах у Назан блеснули слёзы. Она взяла щипцы и стала ворошить в мангале потухшие угли.

Да, она знала, что Стамбул — огромный город. И нет здесь у неё никого, кроме тётки Алие. Но что же делать? Ведь даже она не хочет ей верить!

— Если будет угодно аллаху, — сказала матушка Алие, — мы вместе уедем отсюда. Аллах милостив, может, и для нас найдётся у него немного счастья. — Она поглядела на перстень и продолжала: — Была у нас на фабрике одинокая женщина вроде меня. Мы рядом работали — мыски на чулках зашивали. Такая же бедная, как я, еле сводила концы с концами. И вдруг, да не даст мне соврать всевышний, встречает родственницу своего покойного мужа. Она даже забыла, что на свете существует такая родня. Познакомились они, разговорились, и тут случайно всё выяснилось. Родственница видит, что нашей-то тяжело приходится. Продала она свои серьги, и тут же купили они две чулочные машины, поставили их прямо в своей квартире, и… пошла работа!..

«Опять за своё!» — подумала Назан.

— …и начали они загребать денежки!..

Матушка Алие не спускала глаз с племянницы. «Почему она молчит? Может, уже решила продать перстень?..»

— … и теперь у них восемь машин. Собираются свой дом строить — на две комнаты с кухней. Но я бы на их месте прежде построила мастерскую. А жильё можно наверху устроить. Там бы и три комнаты получилось и кухня, да каждой по комнате для омовения…

Матушка Алие заметила, что Назан совсем не слушает её.

Мысли Назан и в самом деле были далеко. Скорее бы весна. Она возвратится к мужу, обнимет сына… Ей вдруг нестерпимо захотелось увидеть Халдуна, и острая боль обожгла её сердце.

— Опять о сыне затужила?

Назан не ответила.

— Эх-хе-хе! Чёрные думы — плохие советчики. Займись-ка лучше делом. Поджарь вот пирзолу.

Назан и думать не хотела о еде, но она покорно взяла пакет и пошла к очагу.



предыдущая глава | Брошенная в бездну | cледующая глава