home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


4. Пушечное мясо

Клянусь последними из умерших родных. Матрос Николас Маррахо Санчес – квадратные бакенбарды и шрам от удара ножом на лице, – насильно завербованный в Кадисе три дня назад, ощупывает нож, спрятанный в матерчатом поясе, сзади, и клянется, что, прежде чем сойти на сушу, если только ему доведется это сделать, он воткнет его в спину одному из офицеров. Он украдкой целует – чмок – скрещенные большой и указательный пальцы. Дьявол их всех побери. Клянусь и на том целую вот этот крест. Но в спину не любому офицеру (он и не представлял себе, что на корабле их бывает так много), а конкретно старшему лейтенанту дону Рикардо Макуа (в мире Николаса Маррахо все офицеры – доны): вот только секунду назад он видел, как тот спускается на свой боевой пост, на первую батарею. Сукин сын. На самом деле Маррахо никакой не матрос. Ни сном ни духом. Он вообще не моряк и не рыбак, ничего такого; поэтому в судовой роли «Антильи» он записан юнгой – также как и многие, оказавшиеся на ее борту против воли, – несмотря на то, что восемь месяцев назад ему вроде бы стукнуло тридцать пять (он не очень уверен, в каком именно году его произвели на свет). Да, в общем-то, какая разница. Суть в том, что он здесь, сколько бы ему ни было лет, он здесь, несмотря на то, что прежде в жизни не ступал на палубу военного корабля, а о море знает ровно столько, сколько может знать уроженец Барбате, промышляющий в Кадисе торговлей контрабандными водкой и табаком, разными мелкими пакостями, картами и женщинами. Точнее, промышлявший – до того момента, пока отряд вербовщиков во главе со старшим лейтенантом Макуа (этаким надменным щеголем: шляпа-дву-уголка отделана галуном, синий кафтан с эполетами и золочеными пуговицами – вот ведь сукин сын) и в сопровождении судебного пристава не вошел в таверну «Кайская курочка», где сидел Маррахо, налившийся вином куда больше, чем следовало, и насильно, толчками и пинками, не увел с собой безо всяких разговоров и его, и еще четверых бедолаг, А хуже всего то, что с корабля посреди этого огромного моря, где не видно даже краешка земли, никак не смыться. Не удрать. Не сбежать.

– Полная тишина!.. Бизань на гитовы!.. Нижний крюйсель на гитовы!..

Сзади, с ахтердека, доносятся властные голоса офицеров, а боцманы и старшие бригад, надсаживаясь, повторяют приказы, которые так и перекатываются от юта до бака. Живее. Бестолочь. Шевелитесь, пока англичане не подпалили вам задницы. И юнги, матросы, солдаты и комендоры бегут, шлепая босыми ногами по рассыпанному по доскам палубы песку, бегут к брасам и шкотам, чтобы управиться с реями и парусами, а туда, наверх уже взбирается кое-кто из бывалых моряков, подталкивая салаг, давай же, увалень, давай, лезь, а увальни отчаянно вцепляются в ванты, когда море чересчур раскачивает корабль. Сейчас парус на бизань-мачте (это та, что ближе к корме) трепыхается – хлоп, хлоп, хлоп, – веревки (их вроде бы называют шкотами) свисают сверху, пока его подбирают, и вот уже приказ взять на гитовы грот достигает бригады матросов, в которой находится Маррахо и которая сбилась в кучку на шканцах, позади огромной мачты, выкрашенной в желтый цвет. Кррриии, крррааа, скрипит корабль, аж мурашки по коже. Тяни шкот, трави грота-булинь и грот-марса-булинь, выкрикивают те, которые знают, о чем говорят. А для Маррахо все это словно по-китайски. Надсмотрщик Онофре указывает на какие-то веревки, и барбатинец подчиняется, как и все. А что поделаешь, парень? Он смотрит на ветеранов, силится понять, чего ради они делают то, что делают, и проглатывает уже готовое сорваться с губ проклятие (за ругань сурово наказывают на всех испанских кораблях, а в особенности на этом), когда пеньковый трос обжигает ему ладони. Мать-перемать-перемать-перемать. Брасопь грот и грот-марсель, кричат с кормы. Надсмотрщик повторяет приказ, Маррахо сомневается, надсмотрщик подталкивает его, чтобы он, раздвинув других, встал к брасу и тоже тянул, тяни, чтоб вам пусто было, тяни как следует, так, так, посмотрим, удастся ли нам развернуться на пятачке. Давай. Давай. Давай, мать вашу растак. Давай. Ну вот, видите? Приказ был – поворот все вдруг, всей эскадрой повернуть на норд. А для этого надо крутануться бакштаг, через фордевинд, потому что для оверштага ветра не хватит. Понятно?.. Вижу: непонятно. Вижу, что ни хрена вам не понятно. Но все равно. Тяни. Тяни. Тяни, чтоб вас всех. Тяни. Сами все поймете, когда на нас навалятся мистеры. Тяни. Разрази меня гром. Эй, ты, там, наверху. Тяни.

Маррахо весь обливается потом под своей грязной рубашкой, распахнутой на заросшей черными космами груди. Клянусь последними из умерших родных, повторяет он сквозь зубы. Раааз-два, раааз-два. Вот так, коллеги. Вот так он тянет и тянет, задыхаясь, тянет, сам не зная, ни что он тянет, ни ради чего он это делает. По крайней мере, в отличие от многих товарищей по несчастью, которых уже два дня рвет не переставая (как его приятеля Курро Ортегу, который пыхтит тут же, рядом, и уже отправил за борт ту бурду, что им давали на ужин, и сухари с вином, выданные на завтрак), его пока что не укачало; хотя вот сейчас из-за всей этой возни в желудке у него весьма неприятные ощущения. Он сглатывает. И надеется (вспоминая о спрятанном в поясе ноже), что эта распроклятая качка не доконает его. У него есть дело, а потому нужна ясная голова. Чтобы расквитаться со старшим лейтенантом, который влепил ему пару пощечин, да еще издевался, когда Маррахо, вырываясь, кричал, что у него дома больная жена, мать-старушка и семеро детей. Надо быть распоследней сволочью, чтобы не сжалиться, когда тебе говорят такое. Разве нет? То, что и жена, мать, и детишки – чистая выдумка, ничего не меняло, потому что этот скотина-офицер все равно не знал, правда это или ложь. Сукин сын. А кроме того, даже будь все это правдой, его, Маррахо, все равно бы заграбастали, как и его приятеля Курро и того несчастного парня, молодожена, который вчера вечером тронулся умом и его пристрелили как собаку; или взять другого – нищего, что побирался на паперти церкви (он притворяется хромым, каналья, но на самом деле вполне здоров), а тут явился отряд рекрутеров, и его схватили. Ты нужен родине, ну, и все такое прочее. Хороша же родина, если от них зависит, устоит она или не устоит против того, что сейчас на них надвигается: от них – от того, молодожена, и от нищего (он даже не успел переодеться), и от самого Маррахо. И от его приятеля Курро, который тоже попался в лапы вербовщикам и уже выблевал и ужин, и завтрак, и все то вино, что плескалось у него в желудке, когда их забрали, но все еще продолжает блевать, и в теле у него, наверное, осталось меньше жира, чем бывает в бедняцкой похлебке.

– Куррийо, как ты там, парень?

– Ужасно, дружище… Буээээээ.

Чтобы избежать этого зрелища, хотя от запаха не убежишь, Маррахо смотрит вверх и видит, как огромная поверхность латаной парусины, которую утреннее солнце золотит у него над головой, колышется под слабым ветром, а по штирборту горизонт вместе с толпящимися на нем английскими парусами начинает сдвигаться назад, к корме «Антильи». Во всяком случае, так кажется. Несмотря на объяснения надсмотрщика Онофре, Маррахо совершенно не представляет, что все они делают; однако нос корабля явно движется и перемещается с зюйда к норду. Так что барбатинец, смутно ощущая, что на душе стало чуть менее тревожно (на севере-то Кадис), оглядывается по сторонам и убеждается, что весь франко-испанский флот проделывает тот же самый маневр, то есть медленно разворачивается – паруса полощут, ветер дует в корму, – хотя и беспорядочно: одни корабли приведены к ветру больше, другие меньше, и что изогнутая, и прежде-то не слишком аккуратная линия теперь и вовсе изломана зигзагом, и нет двух кораблей, которые находились бы к ветру под одним и тем же углом.

– Крепи брасы!.. Трави, трави!

Маррахо и его товарищи смущенно переглядываются, но потихоньку-полегоньку, подражая действиям ветеранов, все же выполняют требуемый маневр. Несколько морских пехотинцев и сухопутных солдат, взятых на борт стрелками (те, кто меньше других страдает от морской болезни), по инициативе своего сержанта приходят на помощь. А ну, разом. А ну, разом. Давай, вот так. Еще до всего этого, когда они встретили рассвет у мачты, сбившись в кучу, как ошалевшие от страха бараны, дрожа от холода (им не выдали теплой одежды), до костей промокшие от брызг, надсмотрщик Оноф-ре, уроженец Малаги, проведший на флоте долгие годы – он говорит, что был в Тулоне, участвовал в последней карибской кампании и в сражении близ мыса Финистерре, – попытался хоть как-то разъяснить рекрутам и солдатам, взятым на борт в Кадисе, что означает вся эта морская тарабарщина, всякие там бейдевинды и оверштаги. Постарайтесь запомнить, ребята, наветренная сторона – это та, откуда дует ветер, а подветренная – та, куда он уходит. Находиться с наветренной или подветренной стороны от противника – совсем не одно и то же, и у каждого расположения есть свои преимущества и свои недостатки. Если, к примеру, ты под ветром, то можешь бить нижними батареями, ба-бах, ба-бах, ба-бах, потому что судно кренится в противоположную сторону и вода не заливает порты; а еще при таком положении твои корабли, если их сильно потрепало или снесло мачты, могут выйти из боя и укрыться за линией баталии, а вражеские ветер понесет прямо под твои пушки, чтобы ты колошматил их в свое полное удовольствие, а если что, твоя эскадра может смыться со всеми удобствами – поставить паруса и помахать ручкой: пока, мол, оревуар, гудбай. Одно плохо, коллеги: когда ты с подветренной стороны, в этом больше минусов, чем плюсов. Если противник находится между тобой и ветром, ему атаковать тебя проще простого, а для тебя все усложняется в тысячу раз: и подход, и абордаж, и перестроение, а прибавьте еще риск, что на твоем судне возникнет пожар, потому что эти проклятые искры и разные обломки, которые загорелись от своего или чужого огня, начнут сыпаться тебе на голову (а это такой кошмар, коллеги, что не дай вам бог), да еще дым своих и чужих батарей – в нем вообще собственных рук не разглядишь. Одним словом, это такое дело, что не приведи господь, клянусь вам. Кораблям же, которые находятся с наветренной стороны, маневрировать не в пример легче, к тому же ветер сносит дым и искры в сторону противника, так что сигналы своих читаются лучше. Короче, у тебя все чисто-гладко, а те, что на другой стороне, задыхаются в собственном дыму. Кроме того, если, находясь на ветре, корабли заложат крутой бейдевинд – это значит идти почти против ветра, когда он будто скатывается к самой корме, – они могут уйти, и их почти наверняка не догонят; а если они собрались атаковать, ветер дает им возможность самим выбирать, где, как и когда… Понимаете? Впрочем, понимаете вы или нет, чумазая команда, сейчас вам нужно молиться, чтобы, когда совсем развиднеется, эти сволочи англичане не появились с наветренной стороны.

– Вон они, сукины дети. Как раз на ветре.

Надсмотрщик Онофре, откашлявшись, харкает через борт (с подветренной стороны) и, сощурясь, опять устремляет взгляд вдаль, на медленно приближающиеся с попутным ветром английские паруса, а тем временем Николас Маррахо, его друг Курро, остальные члены бригады и несколько морских пехотинцев освобождают шканцы, помогают спустить на воду все три шлюпки и привязать их к корме: это мера предосторожности, объяснил Онофре, поскольку при попадании пушечного ядра – а это неизбежно – они разлетаются по палубе ливнем острых щепок, способных нанести опасную рану.

– Охо-хо. Не нравится мне все это, парень.

– И не говори, дружище. Но кое-кто заплатит мне за все.

Маррахо произносит эти слова, думая о спине старшего лейтенанта Макуа, обтянутой синим сукном кафтана. Я все же доберусь до него, клянусь последними из умерших родных. И украдкой чмокает скрещенные пальцы. Теперь Онофре выкрикивает слова команд, повторяя распоряжения старшего боцмана Кампано, который тоже здесь, поблизости, а бригада продолжает возиться со шлюпками: нужно, чтобы в каждой были свинцовые фартуки, запас пакли, чтобы затыкать пробоины, гвоздей, кожи, замазки, каболок из расплетенных старых канатов, а также инструменты, необходимые для починки обшивки прямо во время боя, если понадобится. Маррахо подчиняется неохотно, старается не слишком напрягаться, и лишь когда боцман или надсмотрщик смотрят на него, изображает на лице страдание и делает вид, что прямо-таки горит на работе. На самом же деле он думает лишь о том, как бы расквитаться со старшим лейтенантом, который выволок его из таверны. Этой сволочи, что затащила меня сюда, я просто кишки выпущу. Где бы он ни был: внизу, на батарее, или на макушке самой высокой мачты. Пусть только попадется мне на глаза. В этой суматохе никто и не заметит. Клянусь. Чмок, чмок.

– Как ты, Куррийо?

– Да потихоньку.

– Как это – потихоньку?

– Да потихоньку.

Неуклюже укладывая в бухту перлинь под критическим взглядом надсмотрщика, Маррахо украдкой поглядывает по сторонам, на море и на смешанную эскадру, которой, несмотря на почти полное отсутствие ветра, все-таки удалось – этак неторопливо – развернуться носами норд. К Кадису, перешептываются вокруг оптимисты. Какой там, к чертовой матери, Кадис, думает Маррахо, охваченный мрачным предчувствием. Кадис далеко, а англичане – вот они. А к тому же франко-испанская линия баталии, не может не заметить барбатинец, представляет собою кое-как выстроенную, растянувшуюся почти на лигу дугу: где густо, где пусто, и, чтобы встать на свое место, одни корабли маневрируют всеми парусами, другие же, напротив, убирают их. Полная неразбериха. Даже Маррахо, не имеющий ни малейшего представления о тактике морского боя, теперь понимает то, что на рассвете объяснял новобранцам надсмотрщик Онофре. Две эскадры обычно выстраиваются параллельными линиями, палят друг по другу, а потом та, на чьей стороне ветер, старается рассечь вражеский строй и взять его в клещи, чтобы сосредоточить огонь сразу нескольких своих кораблей на судах противника и по одному потопить их или заставить сдаться; а бывает, направляет удар в самый центр линии, перпендикулярно или почти перпендикулярно к ней, чтобы ее рассечь (этот маневр требует решимости, мастерства и выдержки, потому что, пока доберешься до линии противника, тебе тоже не поздоровится). Обычная же тактика обороны заключается в том, чтобы противопоставить атакующим хорошо выстроенную, крепкую линию без брешей, в которые они могли бы вклиниться, и, пока они приближаются, гвоздить их орудийным огнем. А сегодня даже самому неопытному в морском деле испанцу ясно, что англичане, после разворота эскадры оказавшиеся слева от «Антильи», попытаются сделать именно это: прорезать линию, разделить ее части, охватить их собой. Причем ударят они в центр и в тыл, потому что теперь даже невооруженным глазом хорошо видно, что британские корабли идут двумя колоннами – так и прут нагло, при попутном ветре, не скрывая – если только это не какая-нибудь хитрость (говорят, что ими командует Нельсон, а с этим парнем, похоже, надо держать ухо востро), – что метят в самый центр строя союзной эскадры. Ну, строя – не строя, но ведь нужно же как-то это называть. Маррахо понимает, что слабого ветра, благоприятствующего англичанам, не хватает, чтобы испанцы и французы достаточно быстро завершили маневр. Весело, нечего сказать, думает он. Когда англичане подойдут на расстояние пушечного выстрела, линия союзников еще не успеет окончательно перестроиться, в ней останутся опасные бреши, в которые англичане смогут запросто вклиниться, чтобы обойти союзные корабли и зажать их в огненные клещи. Правда, Маррахо все же немного успокаивает внушительный вид собственной эскадры – весь этот лес мачт, горы парусов, подсвеченных еще почти горизонтальными лучами утреннего солнца, его отблески на темном металле пушек, высунувшихся в открытые порты, громада парусины и переплетение снастей, скрипящих над головой под слабым напором ветра, и прочная, накрепко прикрученная к дубовому корпусу палуба, покачивающаяся под босыми ногами. Вся эта мощная военная машина кажется несокрушимой, как и ее братья, что плывут впереди и за кормой, ожидая приближения врага.

– Ничего себе прогулочка, а, Куррийо?

– Ох, оставь, парень, мне не до пейзажей.

– Держись, дружище. Держись.

– Буэээээ.

Маррахо отводит глаза от того, что плюхнулось в сырой песок, слоем покрывающий доски палубы, и снова разглядывает линию союзных кораблей. В конце концов, мысленно рассуждает он, начальники и офицеры знают свое дело и знают врага, который уже совсем недалеко. Вот, говорят, и капитан «Антильи», дон Карлос де ла Роча, тот невысокий, седой кабальеро – весь такой аккуратный, чистенький, с виду вовсе не храброго десятка, – что совсем недавно произнес им речь (этак напрямик, без обиняков: ежели кто струсит, расстреляю, ну и все такое прочее), так вот, когда-то он, командуя тридцативосьмипушечным фрегатом «Санта-Ирене», целых пять часов бился у мыса Санта-Мария с «Кассандрой», сорокапушечным фрегатом Его британского Величества, и таки заставил ее спустить флаг. Капитан, говорят очевидцы, не такой человек, чтобы рисковать зазря. Скорее наоборот: он набожен, осторожен и во всем следует уставу. Но он хороший моряк, и если уж нужно драться, то всегда пожалуйста. Тогда, в той истории с фрегатами, он почти весь день и всю ночь пытался удрать от англичанина, а тот гнался за ним по пятам, и на рассвете, поняв, что уйти просто так не удастся, капитан велел быстренько устроить молебен на палубе, потом развернулся и ринулся в бой, и слава богу, что команда у него тогда была такая, как надо. Говорят, он был и в Гибралтаре, и в Тулоне, и у мыса Сан-Висенте. А еще говорят, что недавно у мыса Финистерре, в бою с эскадрой английского адмирала Колдера, «Антилья», воспользовавшись просветом в тумане, открыла такой огонь по его «Виндзор Каслу», что тот покинул строй, чуть не разваливаясь на куски, а из его шпигатов текла кровь, как по статуе Eccehomo[58] в Страстной четверг. Потому что англичане, несмотря на весь свой опыт, дисциплину и артиллерию, оказываются не такими уж непобедимыми, когда им противостоят корабли с хорошими командирами и отважными людьми. Хоть и не слишком часто, но бывало, что французы с испанцами крепко задавали им перцу. Не раз и не два. Говорят, сам Нельсон, несмотря на все свои пышные титулы – победоносного адмирала Нильского[59] и все остальные, – когда ему вздумалось померяться с нами силами на Канарах, оставил там руку (гуан-арм-кат[60] – кажется, так они это говорят), и ему пришлось снова грузиться на корабли и удирать, поджав хвост, а по пути думать, как отстирать свои английские панталоны. Заходите еще, мистер. Бум, бум, бум. Всегда рады, йес-вери-гуэл[61], мать твою растак и разэдак. Типичная спаниш сангрия, ю-андер-стан[62]? Вот с такими мыслями в голове Маррахо смотрит на английские паруса и думает, колеблясь междутой и этой затаенной злобой, о прикрытой синим сукном спине старшего лейтенанта Макуа, в которую он воткнет перо при первом же удобном случае. Ну, в общем-то, заключает он. Лично он ничего не забыл на этой посудине: ни на этой, ни на какой другой, и на самом деле единственное, чего ему хочется, – проделать еще одну дырку в кафтане этой сволочи, офицера, но все же, так, между делом, было бы совсем неплохо чуток приласкать англичан, поубавить им спеси и наподдать так, чтобы дым пошел из-под париков у этих комплесантс-хасбенс[63], или как они там лопочут на своем инглише.

– Нужны пятеро добровольцев. На первой батарее не хватает людей.

Маррахо поднимает руку не задумываясь. Я. Первая батарея – волшебные слова: ведь именно там обретается дон Рикардо Макуа. Его бесценный дон Рикардо Макуа. А кроме того, уроженец Барбате знает о море, конечно, мало, но вполне достаточно, чтобы понять, когда ядра, пули и картечь начнут сметать с палубы все живое и неживое, толстые дубовые бока «Антильи» там, на батарее, защитят его лучше, чем хлипкие парусиновые койки (матросские гамаки, скатанные и уложенные в ящики вдоль бортов[64]) и сети, которые несколько молоденьких, ловких, как обезьянки, юнг, забравшись на верхотуру, заканчивают натягивать над палубой для защиты людей от реев, блоков, цепей, кусков железа и металла, деревянных обломков и всего того, что начнет валиться сверху, когда завяжется бой. Надсмотрщик Онофре смотрит на Маррахо с подозрением:

– Ты что, разбираешься в пушках?

– Еще как!

По указанию Онофре комендор, поднявшийся на палубу за добровольцами, уводит бар-батинца, Курро Ортегу (который, несмотря на рвоту, вконец измучившую его, по примеру друга тоже поднял руку) и еще троих. Вслед за комендором Маррахо проходит под громадным вздувшимся полотнищем грота и через люк в палубном настиле спускается по трапу на вторую орудийную палубу. Там, по пятнадцать с каждого борта, установлено три десятка восемнадцатифунтовых пушек, середина же твиндека пуста, чтобы ничто не мешало в бою: только стволы мачт, проходящие насквозь через все палубы, носовой и кормовой кабестаны да в глубине, ближе к носу, камбуз и две печи, погашенные во избежание пожара (как и все огни на судне, кроме фитилей комендоров и боевых фонарей). В оградах для боеприпасов высятся груды обычных, цепных и разрезных ядер[65], в бадьях с песком дымятся фитили, орудийная прислуга суетится у своих пушек, а начальник комендоров и несколько его помощников, запершись в крюйт-камере, засыпают порох в полотняные мешочки – картузы, чтобы юнги разносили их по батареям. Их так и называют – пороховые юнги; некоторым из этих шустрых, ловких и быстрых мальчишек не исполнилось еще и двенадцати.

– Ничего себе картинка, а, парень? Просто поджилки трясутся.

Обстановка на батарее куда менее успокаивающая, чем представлял себе Маррахо: офицеры и командиры орудий выкрикивают распоряжения, бывалые комендоры и люди знающие раздеваются до пояса, повязывают голову платком и раскрепляют пушки, используя качку, чтобы подкатить их к портам, крышки которых зловеще скрипят, поднимаясь; и в прямоугольниках света, один за другим скользящих по выгнутым стенам, кипит и снует, подобно вопящему потному муравейнику, масса человеческой плоти – двести человек, – которой битком набита эта вторая батарея, похожая (и не только похожая) на гроб из сосновых и дубовых досок: без малого двести футов в длину, пятьдесят в ширину. Люди знающие называют это помещение твиндеком. Хотя большинство здесь явно этого не знают. Да и вряд ли успеют узнать. По пути к трапу на первую батарею Маррахо попадаются люди с безумными глазами: их движения неуклюжи, они шатаются, задыхаясь от жары и вони, идущей от льял, где, шлепая, возятся крысы. Такой же сухопутный народ, как и он сам, – рекруты поневоле, несчастные, перепуганные, измученные качкой, вконец ошалевшие; комендоры, морские пехотинцы и опытные матросы (таких самое большее – один из двух или трех) пытаются объяснить им, зачем они здесь. Рассказать им о долге – том самом, о котором недавно говорил на палубе командир. Он мужик что надо. А насчет долга многие вряд ли успеют понять, потому что прежде начнется бой, и они погибнут.

– Сдается мне, парень, наверху-то было получше, – бормочет встревоженный Курро Ортега.

Маррахо начинает склоняться к той же мысли. Они только что добрались до первой батареи, самой нижней и самой темной. Свет проникает сюда лишь через двадцать восемь открытых портов, по четырнадцать с каждого борта, и в каждом светлом квадрате вырисовывается огромный черный силуэт тридцатишестифунтовой пушки. Вонь здесь еще сильнее, чем на батарее, расположенной выше. Перекрывая скрип корпуса и плеск воды о борта, колеса лафетов пронзительно визжат, когда бригады комендоров, раскрепив и зарядив орудия, вновь подкатывают их к портам, пока жерло не высунется наружу. Среди почти трех сотен людей здесь уже есть пострадавшие: ай, дьявол, господи, мамочка, – это главным образом салаги, их отводят вниз, к лекарям, босые ноги, оказавшиеся под колесом, вывихнутые руки, растянутые суставы. А посреди всего этого хаоса те, кто знает свое дело, капралы, комендоры и артиллеристы, приданные им опытные моряки, то есть люди, способные мыслить хладнокровно, выбирают для первых выстрелов наиболее круглые и наименее ржавые ядра, проверяют кремни, протравники[66] и фитили, дают наставления новичкам, распределяют их по бригадам, а морские пехотинцы объясняют своим сухопутным коллегам (их тут около двух десятков – из Кордовского полка, а командует и теми, и другими толстый усатый сержант), как те после каждого выстрела, при перезарядке пушек, должны высовываться в порты, чтобы стрелять из мушкетов по комендорам врага, когда корабли будут сражаться на небольшом расстоянии. – Ты и ты, вон к тому орудию. Только живо. Маррахо и Курро Ортега повинуются и обходят барабан большого кабестана, прокладывая себе путь среди людей к четвертому порту слева, считая от кормы. Там десять человек возятся вокруг огромного железного цилиндра на деревянном лафете, закрепленном, чтобы качка не сдвигала орудие с места. Седой капрал, у которого на правой руке нету двух пальцев, слегка кивает вновь прибывшим. На шапке у него нашит якорь – эмблема комендоров, волосы по старинке стянуты на затылке в хвост, торс обнажен, спина, плечи и руки сплошь в татуировках кресты, распятия, лики Христа и Богородицы. Просто какая-то ходячая часовня, думает Маррахо.

– Меня зовут Пернас.

Кошмарный галисийский акцент. Комендор Октавио Пернас, повторяет капрал. Затем спрашивает, есть ли у них какой-нибудь опыт, вглядывается в их лица, потом, не ожидая ответа, принимается объяснять задачи каждого, по очереди указывая при этом на остальных (трое явно провели всю жизнь в море, один – солдат в синем кафтане сухопутных артиллеристов, а еще мальчонка лет десяти-одиннадцати, пороховой юнга, и четверо штатских, по виду – насмерть перепуганные крестьяне). Я навожу и стреляю, вот он – его зовут Палау, он тоже комендор – подносит фитиль; этот, тощий, забивает картуз, белобрысый – ядро, солдат готовит пушку к выстрелу, мальчонка носит порох из крюйт-камеры, а эти четверо мужланов здесь уже три дня и успели научиться драить и охлаждать канал ствола. А вы, салаги, будете на подхвате, делайте, что велят, а главное – изо всех сил тяните вот эти тросы (здесь они называются талями), чтобы помочь нам откатывать пушку назад, а потом опять вперед, ну, вы знаете, заряжай – стреляй, заряжай – стреляй, бум, бум, бум, пока все не пойдет так далеко, что вам лучше этого не знать. Вам ясно? Еще кое-что: когда нас подпалят, поначалу можете не сильно тревожиться, понятно? Эти двойные шпангоуты и дубовые доски защитят от чего угодно; обшивка здесь, внизу, толстая, и не знаю уж, сколько ядер должно попасть в этот корабль, чтобы он пошел ко дну. Что же до того, что пушки иногда разрывает – все новички боятся этого до смерти, – то здесь вам тревожиться не стоит, потому что эти штуки (комендор любовно похлопывает по металлу) сделаны из серого чугуна, выплавленного в Ла-Каваде, обратите внимание, это весьма благородные пушки: вместо того чтобы взять да и шарахнуть, и перебить все, что есть рядом, они подают тебе знаки: начнут трескаться либо плеваться кусками металла… И вот еще что: по-настоящему на это орудие требуется человек пятнадцать, но мы стараемся справляться. Да, кстати. Если кто-то из нас окочурится, или, точнее, когда кто-то из нас окочурится, ваша задача – проверить, действительно ли он отдал богу душу, и выбросить его в море через порт, чтобы не мешался под ногами, а потом хватайте его снаряжение и продолжайте делать то, что делал он. Или хотя бы старайтесь делать. Так что смотрите в оба и смекайте. Слышали? И помните, что у первого же, кто попробует сбежать, я собственноручно вырву печенку и съем. У него и у той суки, что родила его на свет, – внушительно заканчивает капрал.

Маррахо кивает рассеянно, ничем не впечатляясь (в отличие от своего товарища, у которого глаза стали как тарелки), и смотрит через порт, поверх пушки, на английские паруса, которые все приближаются, гонимые бризом. Потом, думая о своем, вновь оглядывает батарею. Хотя все порты штирборта открыты и из каждого высовывается готовая к бою пушка, весь народ толпится с левой стороны – с той, откуда приближаются англичане. Капралы и самые опытные комендоры, собрав вокруг себя прислугу каждого орудия, повторяют ей инструкции, похожие на те, что минуту назад давал своим людям Перше. Наблюдая, барбатинец начинает понимать, что часть батареи, расположенная от грот-мачты до кормы, находится под началом заместителя командира всей батареи – молоденького лейтенанта сухопутной артиллерии, который обходит орудие за орудием, тщательно проверяя все и вся, а переходя к другому, всякий раз, как бы извиняясь, робко улыбается прислуге. Он чересчур бледен, и его пальцы слишком крепко сжимают эфес висящей на боку сабли. Плохо дело, думает Маррахо. Его зовут Сандино, говорит кто-то. Или как-то вроде этого. Его взяли на борт пару недель назад, а в придачу – шестьдесят два сухопутных артиллериста, чтобы укомплектовать команду. Парнишка-то совсем зеленый – всего двадцать два. Говорят.

– Только этого нам и не хватало, дружище, – шепчет Курро Ортега. – Дитё малое.

Маррахо молча пожимает плечами. Все его внимание направлено вперед, в носовую часть. Среди всей этой шушеры, снующей туда-сюда на фоне светлых прямоугольников открытых портов, там, за шпором грот-мачты и насосами для откачки воды, он различает высокую худую фигуру в темно-синем кафтане с красными отворотами и эполетами на обоих плечах. Пусть у меня все отсохнет, думает он, если это не тот старший лейтенант – дон Рикардо Макуа. Он это, он, мой голубчик. Командир первой батареи – всей, от носа до кормы. Вот радость-то. И Маррахо улыбается про себя, нехорошо улыбается, зло, пока его пальцы ощупывают нож, спрятанный в матерчатом поясе. У меня тут, думает барбатинец, своя война.


3. Бак | Мыс Трафальгар | 5. Синий штандарт