home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Перспективы

Эту галерею примеров, демонстрирующих успехи гей-пропаганды, я завершу рассказом о добрых моих друзьях Арлин и Мэл, она — социолог, он — радиожурналист. Мы действительно дружим отнюдь не в американском значении слова. Мы предвкушаем каждую встречу, как гурман пиршество. Общение для нас не только обмен информацией, но и душевный контакт, основанный на взаимопонимании. Однако на этот раз с взаимопониманием что-то не ладится. Я прихожу к ним в те дни, когда вся Америка обсуждает проблему: можно ли допускать в армию людей, которые официально заявляют о своих однополых пристрастиях.

— Ты слышала, эти тупоголовые генералы требуют запретить прием гомосексуалов на военную службу? — спрашивает меня Мэл, едва я успеваю снять пальто.

Я хорошо знаю их семью: здесь все натуралы. Поэтому позволяю себе немного поёрничать.

— Ужасно! — говорю. — Я этого не переживу. А что, ребята, более важных проблем у вашей семьи нет?

Мэл воздевает руки к небу (он был когда-то драматическим актером), трагически восклицает:

— Боже, и эту консервативную особу мы считаем своим близким другом!

Арлин улыбается своей милой, всепонимающей улыбкой:

— Мэл, ну ты все-таки сделай скидку: она же из страны, где столько лет царили тоталитаризм и нетерпимость.

Он парирует:

— Она из страны, где гений сказал, что одна слеза ребенка важнее счастья всего человечества.

— Оставьте Достоевского в покое, — говорю. — Его геи не интересовали.

— Но он взывал к терпимости и состраданию ко всем несчастным. И если человек не может быть счастлив в традиционной любви, то почему же отказывать ему в любви альтернативной?

— Так кто говорит, что надо отказывать? Но зачем провозглашать эту альтернативу как норму, зачем вовлекать в нее больше и больше людей? — горячусь я.

Арлин кладет руку мне на плечо:

— Послушай, ну разве было бы плохо, если бы в нашем комьюнити в Эвенстоне (очень престижный район Чикаго) жило бы несколько семей лесбиянок и несколько геев? Представляешь, насколько разнообразнее, богаче, полнее была бы наша жизнь!

Я спрашиваю: отдают ли мои друзья себе отчет в том, что произойдет, если каждый подросток уяснит, сколь несуществен выбор пола для его сексуальной жизни? Психологам известен, скажем, феномен подростковой дружбы. Чувства в пубертатный период резко обострены, в них много нежности, даже страсти. Но если есть табу, эмоции эти так и остаются в рамках дружбы. А если табу нет? Альтернативная любовь быстро может стать привычкой и потребностью.

— Ну и что? — спрашивают Арлин и Мэл. — Почему тебя не устраивает появление еще одной гей-семьи?

— А о человечестве вы подумали? Не боитесь, что род человеческий прекратится?

— Ну ты хватила! У человечества столько возможностей погибнуть: атомная война, экологическая катастрофа, СПИД...

Тут они замолкают, опасливо поглядывая на меня. Известно ведь, что гомосексуалы составляют основную группу риска.

— Ладно, этим аргументом я не воспользуюсь, — говорю. — Знайте мое благородство.

На самом деле благородство тут ни при чем. Я искренне считаю, что пугать гомосексуалов СПИДом то же, что натуралов — сифилисом. Да, группа риска. Да, от ВИЧ-инфекций часто умирают геи. Но как же запретить человеку общение с партнером того же пола, если он с этой потребностью родился?

Если родился, тут и спорить нечего. Каждый имеет право на счастье. Но сколько таких людей-то? Долгое время в американской печати ходила цифра, выданная сексологом Альфредом Кинси полвека назад. Эта цифра — десять процентов от всех американцев. Однако недавно, вернувшись к условиям опроса, современные социологи обнаружили, что исследование было нерепрезентативным, неточным. Словом, научно некорректным. Когда же чикагские ученые в 1993 году провели свой опрос, оказалось, с очень высокой степенью вероятности, что с отклонениями в сексуальных пристрастиях рождается всего 1,4 процента. Разумеется, этим людям необходимо дать возможность жить полноценной жизнью, не создавать вокруг них атмосферу неприятия, не вырабатывать у них комплекса неполноценности. Но надо ли ради этой цели усиливать пропаганду однополой любви?

Я впервые написала об этом в газете «Известия» в 1995 году. Статья моя заканчивалась словами: «Однако не меньше беспокоит меня и другая опасность. Угроза ее видится очень реальной. Как бы в порыве „догнать и перегнать Америку“ мы не переняли бы у этой страны ее гипертрофированный интерес к „альтернативной любви“. Как бы вслед за радикально настроенной частью американских либералов не перепутали норму с ее отклонением. Как бы не переусердствовали...» В редакцию пришло много писем. Во многих читатели недоумевали: откуда такие опасения? У нас нет подобного увлечения гей-культурой. Другие предупреждали: наше общество еще очень ригидно. Статья вроде моей может лишь поддержать консерватизм общественного мнения.

Думаю, что эти мои читатели, как и другие либерально настроенные соотечественники, недооценивают скорость, с которой распространяются по миру идеи. И вот вам последний пример.

В Москве в группе студентов МГУ мы обсуждаем молодежные проблемы — в России и в Америке. Студент Р., предмет воздыхания девушек — высокий, спортивный, интеллектуальный, все при нем, говорит, что и у него есть проблема. О, Господи, гомосексуал?

— Нет, — отвечает он, — я натурал. У меня никаких сомнений на этот счет нет. Но мне все чаще дают понять, что я «не в струе», что не быть геем в наше время — это признак ограниченности и провинциализма. Меня приглашают в гей-клубы.

— И кто же это делает?

— Друзья. Очень интеллигентные ребята.


Признание | Повседневная жизнь американской семьи | Рожать или не рожать?