home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 8

Следующий день Дуг и Глэдис провели на пляже вместе с детьми, а когда жара спала, устроили в местном кафе что-то вроде званого ужина для своих старых знакомых и соседей. Лишь поздно вечером, когда они наконец вернулись домой. Дуг увлек Глэдис в постель.

Но все теперь стало иным. Романтическое очарование близости, тепло, нежность, уют его объятий — казалось, все это Глэдис просто выдумала. То, что Дуг проделывал с ней, не заботясь даже о том, приятно ей это или нет, напоминало Глэдис какую-то гигиеническую процедуру, наподобие профилактического осмотра у стоматолога. Предупредить нежелательные последствия воздержания, дать организму необходимую разрядку, исполнить свой супружеский долг — все это молча, как будто по обязанности. Когда же — после всего — Глэдис повернулась к нему пошептаться, Дуг уже негромко похрапывал. Она едва не разрыдалась. Таких неудачных выходных у Глэдис уже давно не было.

А на следующее утро, когда дети ушли гулять, Дуг неожиданно спросил:

— Что с тобой, Глэдис? С тех пор, как я приехал, ты как-то странно себя ведешь.

Глэдис ответила ему растерянным взглядом. Что говорить, как сказать все, что у нее на душе, она не знала.

— Со мной?.. Ничего. Ничего особенного.

Я тут размышляла кое о чем, но стоит ли это сейчас обсуждать?

Глэдис действительно считала, что ни к чему возвращаться к разговору о ее карьере. Не то чтобы она передумала — просто она считала себя не вправе сбросить на мужа этакую бомбу прямо сейчас. Вечером ему предстояло возвращаться в Уэстпорт. Вот когда он приедет в отпуск, тогда они и поговорят.

— Может быть, тебя что-то беспокоит? — продолжал допытываться Дуг. — Проблемы с Джесс?

Этой зимой Джессика действительно несколько раз нагрубила матери, но теперь эти трудности переходного возраста были уже позади.

— Напротив, Джесс мне очень помогает. И она, и все остальные. Нет, Дуг, дело не в детях, а во мне.

— Так выкладывай, в чем дело, — нетерпеливо бросил он, и Глэдис показалось, что сейчас он посмотрит на часы. — Ты же знаешь, я терпеть не могу всяких недоговоренностей. Что за тайны у тебя завелись? Надеюсь, это не интрижка с Диком Паркером?

Он, разумеется, шутил, и в другой раз Глэдис непременно бы улыбнулась, но сейчас — нет. Дуг всегда был слишком уверен в ней: Глэдис не может изменить. Глэдис никуда не денется. Он был прав. Но Глэдис впервые пожалела о том, что действительно не может этого сделать, каким бы привлекательным мужчиной ни казался ей Пол Уорд.

— Я думала о своей жизни.

— И что, черт возьми, это означает? — осведомился Дуг. — Надеюсь, ты не собираешься взяться за старое — подняться на Эверест или добраться до Южного полюса на собачьей упряжке?

Глэдис не собиралась ни на полюс, ни на Эверест, но то, как он это сказал, снова ранило ее в самое сердце. Можно было подумать, что Дуг просто-напросто считает ее неспособной на поступок. «Твое место в детской, только там ты можешь чего-то достичь», — вот что означал его «шутливый» вопрос. И Глэдис решилась.

— Помнишь наш последний разговор в «Ма Пти Ами»? — начала она. — Тогда ты все очень доходчиво мне объяснил. Есть только одно маленькое «но»… Дело в том, дорогой, что мне никогда не хотелось быть просто твоей «спутницей жизни». Я думала, нас связывает нечто большее, чем чисто деловое соглашение.

Дуг уже понял, куда она клонит.

— Ради всего святого, Глэдис, нельзя же быть такой мнительной! Ведь ты прекрасно поняла, что я имел в виду. Я не говорил, что не люблю тебя. Просто после семнадцати лет брака трудно ожидать, чтобы отношения между людьми оставались на уровне вздохов и поцелуев.

— При чем тут вздохи и поцелуи? — возразила Глэдис. — Хотя я не понимаю, почему нельзя подарить любимой жене цветы даже после семнадцати лет брака. Или для тебя это слишком обременительно?

— Вся эта твоя так называемая романтика хороша в юности, — упрямо повторил Дуглас. — Когда человеку двадцать лет, он еще может позволить себе расходовать время на всякие глупости. Но когда работаешь как вол, чтобы семья ни в чем не нуждалась, когда каждый день мчишься как угорелый на шестичасовой поезд, чтобы успеть домой к ужину, и валишься с ног от усталости, и не желаешь ни слышать, ни видеть никого, включая собственную жену, — вот тогда всякая романтика проходит. Да и что это такое, если разобраться? Блажь, дурь, пустое место!..

— Картина, которую ты только что нарисовал, действительно не очень романтична, — согласилась Глэдис, — но ведь я говорю не об усталости. Я говорю о чувствах! О том, что даже после семнадцати лет брака можно любить свою жену и делать так, чтобы она ощущала себя любимой. Я, например, не уверена, любишь ли ты меня.

— Ты знаешь, что люблю! И вообще, чего ты от меня хочешь? Чтобы я каждый день распевал серенады у тебя под балконом или охапками носил тебе цветы?

— Нет, было бы вполне достаточно, чтобы ты дарил мне цветы хотя бы раз в год. Интересно, ты помнишь, когда ты в последний раз принес мне цветы? Я — нет.

— Я помню. Это было в прошлом году, в годовщину нашей свадьбы. Я купил тебе ровно семнадцать роз.

— Да, ты поставил их в вазу и сел смотреть телевизор. Ты даже не повел меня в ресторан, сказал, что лучше отложить это на будущий год.

— Мы были в ресторане месяц назад. Теперь, когда я вижу, к чему это привело, мне кажется, что водить тебя по ресторанам — не такая уж замечательная идея.

— Ты думаешь, что я поднимаю шум на пустом месте? Речь идет о моей жизни! Я все стараюсь понять, ради чего я бросила работу, которая так мне нравилась. Я знаю, что пожертвовала своей карьерой ради детей, но этого недостаточно. Я должна быть уверена, что сделала это ради человека, который любит меня и понимает, от чего я отказалась, чтобы быть с ним. А ты? Ты способен оценить мою жертву?

Это был прямой и честный вопрос, и теперь Глэдис ожидала такого же прямого и честного ответа.

— А-а… — протянул Дуг. — Так ты опять о своей дурацкой работе? Я же, кажется, уже сказал тебе, это невозможно. Кто будет заботиться о детях, если ты на полгода уедешь в какую-нибудь захудалую Камбоджу? С финансовой точки зрения это не имеет смысла. Вряд ли ты заработаешь больше, чем за это же время уйдет на гувернанток для детей и приходящую прислугу. И не говори мне про Пулитцеровскую премию — насколько я помню, все твои призы и премии не дали тебе ничего, кроме сомнительной известности. Что это за карьера, если она не приносит денег? Для девчонки, отработавшей один срок в Корпусе мира, это действительно неплохой шанс найти себе нормальную работу, но для взрослой женщины… К тому же у тебя четверо детей, Глэдис, не забывай об этом. И заботиться о них и есть твоя главная работа! Я не позволю тебе болтаться по всему миру в поисках неизвестно чего!

У Дугласа сделалось такое лицо, словно он собирался вскочить и уйти из комнаты, но Глэдис не собиралась оставлять за ним последнее слово. Он не имел никакого права распоряжаться ею.

— Ты не можешь что-то мне позволять или запрещать, — холодно ответила она, с трудом взяв себя в руки. — Я сама имею право решать, что мне делать. За свои деньги, мистер, вы получили четырех здоровых и счастливых детей, что, на мой взгляд, не так уж мало. Но дело не в этом. Дело в том, что, мне кажется, я потеряла слишком много, но не получила за это почти ничего. Тебя это, похоже, ни капельки не волнует. Для тебя мое увлечение фотожурналистикой было и остается ничего не значащим капризом избалованной девчонки, вообразившей о себе невесть что. А ведь работай я в полную силу все это время — «Пулитцер» был бы у меня в кармане. Это мне говорят многие. Три тысячи долларов на дороге не валяются. А кроме того — престиж, известность, дорогостоящие контракты… — Тут она вспомнила о фотографиях Седины и пожалела, что не взяла за них денег или, хотя бы, не узнала, сколько ей причиталось. Для Дугласа это могло бы оказаться доводом куда более веским, чем все ее разглагольствования о своих правах. — Вот от чего я отказалась ради того, чтобы убирать за твоими детьми! — закончила она, теряя самообладание.

Дуглас презрительно поджал губы.

— Если для тебя это так важно, что ж… Никто не тянул тебя в Нью-Йорк на аркане. Ты могла бы оставаться там, где ты была — в Зимбабве, Кении или Каламанго, — и фотографировать своих партизан, обезьян и прочих… Но почему же ты предпочла вернуться, выйти за меня замуж и завести четверых детей? Почему, Глэдис?

— Если бы не ты, я бы вполне могла совмещать одно и другое.

— Это невозможно, и ты отлично это знаешь. Заруби себе на носу, Глэдис: твоя карьера за-кон-че-на, — произнес он по слогам. — Закончена, хочешь ты того или нет. Надеюсь, тебе это понятно?

— Боюсь, что закончена не моя карьера, а кое-что другое, — храбро ответила она, хотя по лицу ее давно текли слезы. Но Дуг не собирался уступать, и Глэдис ясно видела — почему. У него в отличие от нее было все: работа, карьера, дети и жена, которая обо всем заботилась. И только у нее не было ничего.

— Ты что же это, угрожаешь мне? — спросил Дуг зловеще. — Не знаю, от кого ты набралась таких идей — от своего проныры-агента, от этой шлюхи Мэйбл или от Дженни с ее феминизмом, — мне на это глубоко наплевать. От того, что ты будешь их слушать, хуже будет только тебе. Наш брак, Глэдис, будет существовать только до тех пор, пока все будет по-прежнему. Если же нет — значит, нет. Надеюсь, я ясно излагаю?

— Наш брак — это не сделка, и я — не клиент, с которым можно разорвать договор, если условия тебе не подходят! — выпалила Глэдис. — Я — живой человек, Дуглас. Ты запер меня в четырех стенах и лишил всего, чем живут нормальные люди. Я просто сойду с ума, если в моей жизни и дальше не будет ничего, кроме этого проклятого автопула, школы, готовки, стирки и прочего…

Она громко всхлипнула, но Дуга это ни капельки не тронуло. В эти минуты он явно не испытывал ничего, кроме раздражения.

— Значит, тебе скучно? Но ведь раньше ты никогда не жаловалась на скуку. Что с тобой случилось? Скорее всего маловато дел по дому.

— Я выросла, Дуг. — Глэдис горько улыбнулась сквозь слезы. — Дети больше не нуждаются во мне, как раньше; у тебя своя жизнь, а у меня… У меня ничего. Мне скучно, пусто, одиноко. Я хотела бы заняться чем-нибудь для души. Четырнадцать лет я сознательно отказывала себе во всем, что мне было интересно. Я имею полное право работать. Я вовсе не собираюсь бросить тебя и детей ради карьеры, меня устроил бы любой компромисс. Ведь я фактически превратилась в домашнюю прислугу, а я этого не хочу… больше не хочу. Разве я прошу так много?

Дуг пожал плечами.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказал он. — Это просто бред какой-то…

— Нет, это не бред! — в отчаянии воскликнула Глэдис. — Но я не поручусь, что действительно не сойду с ума, если ты не выслушаешь меня!

— Я тебя выслушал. Дичь какая-то!.. Ты на себя посмотри — ну какая из тебя журналистка?!

Они редко ссорились, но сейчас Дуг был просто вне себя. Глэдис поняла, что все бесполезно. Он не отступит.

— Но почему ты против того, чтобы я хотя бы попробовала? — сделала она последнюю попытку. — Я могла бы выполнить одно-два небольших задания, никуда надолго не уезжая. Очень может быть, что этого хватило бы мне еще на несколько лет. Я бы успокоилась и не возвращалась к этому вопросу до тех пор, пока дети не станут совсем взрослыми!

— Блажь надо искоренять сразу! — отрезал Дуг. — Я прекрасно знаю, что ты не успокоишься, пока не попадешь в какую-нибудь богом забытую дыру, где надо будет ежеминутно уворачиваться от пуль и сутками сидеть на дереве, чтобы сфотографировать какого-нибудь головореза, по которому давно веревка плачет! Ты утверждаешь, что у тебя есть какие-то права, но ведь и у твоих детей есть право иметь нормальную мать, а не могилу, к которой раз в год полагается приносить цветочки. Или ты настолько эгоистка, что не думаешь о своих детях? Каково им будет, если тебя ухлопают в какой-нибудь Корее?

— Эгоизма во мне не больше, чем в тебе. Что касается детей, то им нужна мать, которой они могли бы гордиться. А не тупая, утратившая всякое уважение к себе домработница, которая может похвастаться только количеством вынесенных горшков да блестящим знанием таблицы умножения, которую она учила с каждым из детей по очереди? Мне одиноко, тоскливо, скучно, наконец. Я должна найти себе занятие по душе!

— Тогда тебе придется заодно найти себе и нового мужа.

— Ты это серьезно? — Глэдис посмотрела на него, гадая, действительно ли Дуг способен зайти так далеко, или он сказал это просто в пылу ссоры. На мгновение ей показалось, что Дуг серьезен, как никогда, но взгляд ее, казалось, несколько отрезвил его.

— Не знаю, может быть, — ответил он неохотно. — Мне нужно подумать, Глэдис. Если ты настаиваешь на своих бредовых идеях, что ж… Возможно, нам и в самом деле пора задуматься о том, как быть дальше.

— Но я не могу поверить, что ты готов пожертвовать нашей семьей только потому, что тебе не хочется мне уступить. Я поступала, как ты хотел, на протяжении всех семнадцати лет!

— И прекрасно. Так должно продолжаться и впредь. Ты совершенно не думаешь о детях!

— Я думаю о детях! Но я имею право иметь свои собственные желания. В конце концов, мне надоело постоянно жертвовать своими интересами. С меня довольно, Дуг!

Ничего подобного она никогда ему не говорила. Но больше терпеть это было невозможно. Его менторский тон просто выводил ее из себя. Хуже того, слушая его, она окончательно убедилась, что Дуг ее не любит. Да и как он мог любить ее после того, как она нарушила условия их договора, после того, как пренебрегла интересами его и детей ради своей глупой прихоти? Нет, ему совершенно не за что было любить ее — капризную сумасбродку и безответственную эгоистку.

Но, понимая все это, Глэдис не удержалась, чтобы не сделать еще одну, последнюю попытку.

— Послушай, Дуг, — сказала она, стараясь не замечать его покрасневшего лица и сердито сдвинутых бровей, — ведь фотография — это не просто работа! Это — искусство. Через фотографию я выражаю свои мысли и чувства, и только так я могу заявить миру: «Я есть. Я существую». Мне это просто необходимо, чтобы чувствовать себя полноценным человеком. Пойми, Дуг, это действительно важно, и не только для меня…

Но она уже видела, что для него это совершенно неважно. Дуг просто не понимал того, что она пыталась ему объяснить. Не понимал и не хотел понять.

— Об этом, — холодно сказал он, — тебе следовало подумать семнадцать лет назад, когда ты выходила за меня замуж. Подумать и сделать выбор раз и навсегда. Я тебя ни к чему не принуждал — ты сама решила, что я для тебя важнее твоей Пулитцеровской премии. Тогда ты считала, что поступила правильно, и если теперь ты думаешь по-другому… Словом, придется это как-то решать.

— Нам нужно решить только одно: имею я право на свою личную жизнь или нет, — с горячностью возразила Глэдис.

— Ты ведешь себя, словно коза, сорвавшаяся с привязи, — перебил ее Дуг. — Все, что ты мне тут наговорила, — это полная чушь. И если ты будешь упорствовать, ты навредишь не только себе или мне, но в первую очередь — детям. Это же элементарно, Глэдис, неужели ты не понимаешь?

— Мне очень жаль, но это ты не понимаешь!.. — ответила она и, негромко всхлипнув, быстро вышла из гостиной. Дуг не сделал ни малейшей попытки ее остановить. Теперь обратного пути нет. Кончено. Он ее совсем не любит.

Она удалилась в спальню и сидела там, вытирая слезы насквозь промокшим платком. Вошел Дуг. Не глядя на нее, он принялся бросать свои вещи в сумку.

— Что ты делаешь? — спросила Глэдис, судорожно всхлипнув.

— Возвращаюсь в Уэстпорт, — сухо ответил он. — И в следующие выходные я скорее всего не приеду. У меня нет никакого желания проводить по шесть часов за баранкой, чтобы в свои законные выходные выслушивать всякие глупости по поводу твоей так называемой «карьеры». Нам нужно отдохнуть друг от друга, Глэдис.

Она вздохнула.

— Откуда ты так хорошо знаешь, что будет хорошо для нас, для меня, для детей? — спросила она. — Почему из нас двоих именно ты всегда устанавливаешь все правила?

— Потому что так должно быть и всегда будет. А если тебе не нравится, ты можешь уйти и поискать себе другого мужа.

— Как у тебя все просто получается… — покачала головой Глэдис.

— А это и есть просто. Проще некуда. — Он повесил сумку себе на плечо и посмотрел на Глэдис. Она с горечью подумала о том, как быстро рассыпался по кирпичику их семнадцатилетний брак, казавшийся ей таким прочным. Но, как видно, Дуг давно решил, что в их семье все должно быть так, как он сказал. Так — или никак. С ее точки зрения, это было несправедливо, но Дуглас даже не собирался обсуждать это с ней.

— Попрощайся с детьми от моего имени, — глухо произнес он. — Скажи им, что я приеду через две недели. Надеюсь, за это время ты успеешь одуматься.

Но Глэдис в этом сомневалась. Дело было не в ее упрямстве или нежелании идти на компромисс. За последние несколько недель она поняла наконец, чего хочет, и уже не могла от этого отказаться.

— Почему ты не хочешь меня выслушать? — в последний раз спросила она, хотя и знала, что все без толку. — Все движется, и нам всем необходимо меняться, приспосабливаться к новым идеям, к новым обстоятельствам.

— Нам не нужны никакие новые идеи, — отрезал Дуг. — И еще меньше они нужны нашим детям. Им нужно только одно: нормальная мать, которая думает не о себе, а о них. И то же самое нужно от тебя мне.

— Почему бы тебе не нанять гувернантку? — бросила Глэдис. — Ее, по крайней мере, ты можешь уволить, как только она перестанет тебя устраивать.

— Возможно, так и придется поступить, если ты вздумаешь пойти по стопам своего отца. Глэдис вспыхнула:

— Я не настолько глупа, чтобы работать в районах вооруженных конфликтов. Мне только хотелось сделать несколько действительно приличных репортажей…

— Хватит об этом, — холодно прервал ее Дуг. — К концу лета, когда мы вернемся в Уэст-порт, ты должна выбросить из головы все эти бредовые идеи насчет фотожурналистики, Пулитцеровской премии и прочего. Когда ты выходила за меня замуж, ты говорила, что готова ухаживать за нашими детьми, и это я имею право от тебя потребовать.

Из глаз Глэдис снова брызнули слезы. Какой же он бесчувственный! Она и не подозревала, что Дуг может вести себя так! Его безразличие к ее переживаниям было просто поразительным. Пока она играла по его правилам, все было в порядке, но стоило ей высказать какое-то желание, которое пришлось ему не по нраву, и Дуг уперся, как осел! И это было не просто упрямство — это была самая настоящая жестокость, порожденная эгоизмом и ограниченностью.

Дуг тем временем шагнул к двери спальни и, обернувшись в последний раз, сказал почти с угрозой:

— Я не шучу, Глэдис! Приди в себя, иначе ты пожалеешь!

И она уже жалела. Она не сказала Дугу ни слова, но долго стояла у окна, глядя, как он садится в машину, едет по улице. Все еще не верилось, что это происходит именно с ними, но от жестокой действительности никуда не укрыться.

Она все еще плакала, когда вернулся Сэм.

— А где папа? — спросил он.

— Уехал, — коротко ответила Глэдис, украдкой вытирая глаза.

— Но он забыл попрощаться со мной! — возмутился Сэм.

— Тебя не было, а у папы срочная встреча с клиентом, — солгала Глэдис. Сэм неожиданно успокоился.

— Ну ладно, — сказал он. — Тогда я пойду к Джону.

— Возвращайся к ужину, — с улыбкой сказала Глэдис. Ее глаза были все еще влажны, но Сэм этого не заметил.

В следующую минуту он уже исчез. Глэдис услышала, как хлопнула входная дверь, и подумала о том, как же она все-таки любит их всех — и Сэма, и Джесс, и Джейсона, и Эйми. Раньше ей казалось, что эта любовь — главная гарантия того, что все они будут счастливы, но теперь она вовсе не была в этом уверена.

Все изменилось, и возврата к прошлому не было.


Глава 7 | Горький мед | Глава 9



Loading...