home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

Мей Ли исполнилось два месяца, когда у ворот приюта остановился тот самый автомобиль, который минувшей осенью привез сюда со станции Одри и Чарльза. Из него вышли две монахини в суконных синих рясах и белых крахмальных наголовниках, закутанные в теплые черные плащи. Телеграмма, возвещавшая об их ожидаемом приезде, пришла еще месяц назад, но срок прибытия не указывался. Когда же они наконец появились, выяснилось, что их ни о чем не предупредили, и они были очень удивлены, застав во главе приюта не кого-то из сестер, а молодую американку Одри. Одри тоже чувствовала себя неловко, показывая и объясняя им, как устроена жизнь в приюте. По отношению к шестнадцати оставшимся в живых ребятишкам она испытывала «собственнические» чувства: это были ее дети, особенно младшие, кроме них была еще Синь Ю, которая после всего случившегося во всем полагалась на Одри, и Мей Ли, улыбавшаяся всякий раз, когда та звала ее по имени. Такой ухоженный, приветливый ребенок, с хорошим аппетитом и любимый всеми остальными детьми.

Синь Ю лишилась всех, кого любила: родителей, братьев, сестер и вот теперь — Одри, которая стала для нее своего рода ангелом — хранителем.

— С тобой здесь останется Мей Ли, дорогая.

Но Синь Ю сердито затрясла головой. Ей уже исполнилось двенадцать лет, она заметно выросла и развилась за те месяцы, что Одри провела в приюте.

— Мей Ли — плохое… совсем плохое!

— Как ты можешь говорить такие вещи?

— Она не китаянка и не Божье дитя. Она японское дитя.

Лин Вей потому и умерла, что родила японского младенца.

— Кто тебе сказал?

Одри была потрясена ее рассуждениями. Откуда Синь Ю это взяла? Казалось бы, рядом нет никого, кто мог бы внушить ей подобные мысли. Но Синь Ю просто указала на свои глаза.

— Я вижу. Мей Ли — японка. И я помню того японского парня, который нравился Лин Вей… — Она сокрушалась при мысли о сестринском позоре. — Лин Вей меня обманула, Это не Божье дитя.

— Все дети — Божьи дети. Твоя сестра тебя очень любила, Синь Ю.

Больно думать, что малышка, которую Одри так полюбила, будет отвергнута своим народом. Не прерывая сборов в дорогу, Одри все чаще и чаще задумывалась. А после обеда сходила на почту и отправила две телеграммы. Одну — Чарльзу, с известием о том, что она наконец свободна и скоро вернется домой. И почти такую же — деду, она лишь обещала позднее уточнить дату приезда.

Каково же было ее удивление, когда два дня спустя с почты примчался мальчишка с ответной телеграммой в кулаке. С замиранием сердца развернула Одри тонкую бумажку. Неужели что-то с дедом? Она прочитала текст и, пряча вдруг навернувшиеся слезы, повернулась спиной к столпившимся у крыльца обитателям приюта. Монахини тактично увели детей, а потом одна из них возвратилась и спросила у Одри:

— Вы получили дурные вести, мадемуазель?

Одри покачала головой и улыбнулась сквозь слезы.

— Нет-нет… просто я… я боялась, что случилась беда с моим дедушкой, но телеграмма не о нем… Это совсем, совсем про другое, она меня удивила и… — она снова сглотнула слезы, — и растрогала.

Телеграмма была от Чарльза:

"Слава Богу. Поезжай через Лондон. Есть серьезное дело.

Прошу тебя быть моей женой. Люблю. Чарльз".

Здесь было сказано все, о чем Одри могла только мечтать.

И тем не менее принять его предложение для нее было невозможно. Во всяком случае, сейчас. В письмах от деда она читала между строк, что он тоскует, что он слаб и уже теряет надежду когда-нибудь свидеться с ней. И именно это она попыталась объяснить Чарльзу во взволнованной ответной телеграмме, которую отправила ему на следующее утро:

"Любимый, рада бы ехать через Лондон, но не могу. Я очень нужна дедушке, и как можно скорее. Спешу вернуться в Сан-Франциско. Простишь ли меня? Из дому сразу же позвоню. Обсудим твое предложение. По-моему, оно замечательное.

А может быть, ты приедешь в Сан-Франциско? От всего сердца — Одри".

Получилось, на ее собственный взгляд, как-то не слишком убедительно. Поймет ли Чарльз, не обидится ли? Однако другого решения она принять не могла. И это был не единственный выбор, который ей предстояло сделать, были и другие, не менее — если не более — мучительные.

В памяти у нее неотступно звучали слова генерала Чанга, сказанные о новорожденной девочке: «Возьмите ее с собой, мадемуазель…» Но как это осуществить? Кроме того, Одри подумывала и о том, чтобы увезти с собой Синь Ю, однако, когда она об этом заговорила, Синь Ю страшно испугалась. Девочка знала только Харбин и его окрестности и ни за что не хотела уезжать из Китая, расставаться со своими соплеменниками. Как и другие дети, она была очень привязана к приюту. Им жилось здесь неплохо. Единственное, чего не хватало, это матери с отцом, но мать и отца не смогла бы заменить и Одри, как бы самоотверженно она ни заботилась о сиротах все эти долгие месяцы. Святые сестры заверили ее, что за все ее добрые дела ей уготовано место на небесах.

Одри по телеграфу заказала номер в отеле «Шанхай» и зарезервировала каюту на лайнере «Президент Кулидж», отплывающем из Иокогамы. Теперь надо было собираться не теряя времени. Через две недели после прибытия бельгийских монахинь все сборы были закончены. Оставалось провести в приюте с детьми последнюю ночь.

Был устроен прощальный ужин, дети хором пели ей песни.

.Они уже успели полюбить и привязаться к младшей из монахинь, более настороженно относились к старшей, которая была к ним более строга. А Одри малыши просто обожали. Завтра на вокзале предстояло слезное прощание, потому что все дети собирались во что бы то ни стало поехать проводить ее.

Перед сном Одри рассказала монахиням о генерале Чанге, чтобы они не пугались, если он появится опять. И впервые поставила корзинку с двухмесячной Мей Ли в спальню к остальным детям. Если она проснется ночью, ее услышит одна из монахинь и сможет подойти и накормить ее любимым козьим молочком. А для Одри настало время отлучения от ребенка. Всю ночь она боролась с собой, заставляя себя не бежать на младенческий плач. Она знала, что Мей Ли зовет ее. Два месяца Одри дни и ночи напролет держала малютку на руках, была ей заботливой матерью, и вот теперь должна с ней расстаться. Одри лежала без сна, и сердце ее разрывалось. Она словно воочию видела перед собой черные шелковистые волосики, черненькие глазки и радостную беззубую улыбку, всякий раз появлявшуюся на нежном младенческом личике при ее приближении. На рассвете Одри, собравшись с духом, вошла на цыпочках в детскую спальню, чтобы в последний раз взглянуть на Мей Ли. Но малышка в корзине проснулась и вопросительно смотрела на нее во все глаза. Это было уже выше ее сил! Обливаясь слезами, Одри выхватила девочку из корзины и крепко прижала к груди. Она думала про славную, добрую Лин Вей, отдавшую жизнь за это крохотное существо, которое Одри было сейчас дороже всех на свете. Она не слышала, как открылась дверь и вошла монахиня.

Увидев заливающуюся слезами Одри, она приблизилась и ласково обняла ее за плечи.

— Возьмите ее с собой, мадемуазель, возьмите… вы не сможете ее оставить.

— Да. Не смогу, — мучительно переживая, повторила Одри, обернувшись, посмотрела в глаза старшей монахини. Они были влажными.

— Нельзя покидать ту, которая тебе так дорога. Да и ей здесь жизни не будет. Подрастет, и все станут от нее шарахаться. Ведь она наполовину японка. Она — ваша, и только ваша, и это единственное, что имеет значение.

— А в Сан-Франциско? — Одри спросила больше себя самое, чем святую сестру. В памяти у нее неотступно звучали слова генерала Чанга: «Возьмите ее с собой, когда будете уезжать… Возьмите ее с собой…» — Как к ней там будут относиться?

— Там с ней будете вы и не дадите ее в обиду.

А дедушка? Аннабел?.. А Харкорт… А как ее воспримет Чарльз?.. Сумеет ли понять? Но все отступало на задний план перед ее любовью к этому маленькому существу. Правы и генерал, и монахиня. Одри не может оставить девочку. Просто не может, и все. Прижимая к груди малютку, она спросила:

— Что я должна для этого сделать? Как мне ее увезти?

Святая сестра улыбнулась, тоже смахивая слезы. Вот уж воистину необыкновенная женщина эта мадемуазель Одри.

— Мы упакуем вещички и положим дитя в корзинку, у вас будет запас козьего молока на дорогу и ваша любовь.

— А разве не понадобятся никакие бумаги? Паспорт на ребенка?

Монахиня объяснила:

— Мы дадим вам справку, что она сирота из приюта, вы предъявите ее, когда будете выезжать из Шанхая. Вас не задержат, малютка никому тут не нужна. И у себя на родине, если она будет под вашим покровительством и вы обязуетесь удочерить ее, вы не встретите препятствий. Через Иокогаму вам возвращаться будет гораздо проще, не то что через Европу, где Пришлось бы пересечь много границ.

Действительно, как все просто. Одри вдруг воодушевилась, заспешила, принялась быстро укладывать вещи для девочки. Час спустя они все прибыли на железнодорожную станцию. Одри со слезами на глазах перецеловала всех приютских ребятишек, напоследок поцеловалась и с Синь Ю. Поезд тронулся, а Одри стояла у окна с малюткой на руках, и ее еще долго душили рыдания.

Она знала, что никогда не вернется в эти места, во всяком случае, едва ли, но здесь оставались эти дети, о которых она заботилась на протяжении восьми месяцев и которые были ей так дороги, память о Лин Вей… и о генерале Чанге… Начиная долгий путь домой, Одри думала о тех, кого оставила, и о тех, к кому возвращалась. На руках у нее мирно спала Мей Ли.


Глава 17 | Жажда странствий | Глава 19



Loading...