home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


ПАРИЖ

От Царского Села до станции Белоостров на финской границе добрались за семь часов, хотя путь был недальний, — просто Федор избегал большаков и кружил по проселочным дорогам. Так на прощание посоветовал ему царь. К удивлению Евгении Петровны, границу они пересекли без особых сложностей. Им начали было задавать вопросы, но бабушка вмиг превратилась в дряхлую, выжившую из ума старуху, а Зоя выглядела в эти минуты совсем девочкой. Выручила Сава: пограничники отвлеклись на потешную собачонку и открыли шлагбаум. Лошади рванули. Беглецы вздохнули с облегчением. Федор, запрягая двух пристяжных из царских конюшен, предусмотрительно не взял ничего из сбруи и упряжи — то и другое было украшено двуглавыми орлами, которые неминуемо навлекли бы на них подозрения.

От Белоострова до Турку через всю Финляндию они ехали двое суток и добрались до места назначения глубокой ночью. Зое казалось, что она уже никогда не согреется: все тело ее онемело от долгого сидения. Бабушка тоже еле передвигала ноги и с трудом вылезла из саней. Даже Федор выглядел усталым. Переночевали в маленькой гостинице, а утром Федор по смехотворной цене, чуть не задаром, продал лошадей.

Потом поднялись на борт ледокола, отправлявшегося через залив в Стокгольм. Еще один нескончаемый день на борту… Путешественники почти все время молчали, каждый был погружен в свои мысли.

Во второй половине дня они прибыли в Стокгольм и как раз успели на вечерний поезд в Мальме, там пересели на паром и утром оказались наконец в Копенгагене. Друзья, чьи адреса дал им царь, были за границей. А еще через сутки на британском пароходе Евгения Петровна, Зоя и Федор отплыли во Францию.

Зоя была ошеломлена калейдоскопом новых впечатлений, омраченных, впрочем, жестокой морской болезнью. Бабушке даже показалось, что у нее жар, но она отнесла это на счет изнурительного путешествия, продолжавшегося уже шестые сутки — на лошадях, поездом, морем. Немудрено было измучиться, если даже могучий Федор выглядел лет на десять старше своих лет. К усталости примешивалась и глубокая печаль — ведь им пришлось покинуть отчизну. Они мало говорили, почти не спали и совсем не испытывали голода — слишком сильны были тягостные потрясения последних дней. Все было брошено — и прежний уклад, и тысячелетняя история, и дорогие им люди, живые и мертвые. Это было непереносимо, и Зоя даже мечтала, что они не доберутся до Франции, а лягут на дно, потопленные торпедой германской субмарины. Здесь, вдали от России, свирепствовала не революция, а мировая война. Однако Зоя подумала о том, что погибнуть в бою — много легче, чем взглянуть в лицо нарождающемуся миру, который она не знала и не хотела постигать. Она вспомнила, сколько раз они с Машей мечтали, как отправятся в Париж, как там будет весело и романтично, каких дивных платьев они там накупят!..

Действительность оказалась совсем иной. Они с бабушкой располагали очень скромной суммой денег, которую вручил им перед отъездом царь, да зашитыми в подкладку драгоценностями. Евгения Петровна собиралась немедленно продать их по приезде в Париж. А ведь был еще Федор, наотрез отказавшийся оставаться в России — его там ничто не держало, и он не представлял себе жизни без своих господ. Бросить его было бы беспримерной жестокостью, тем более что он обещал не быть им в тягость, а сейчас же подыскать себе работу. Так что было еще неизвестно, кто кого будет кормить в Париже… Федор тоже страдал от морской болезни, ибо впервые в жизни плыл на пароходе, и с мученическим лицом цеплялся за леер фальшборта.

— Что же мы будем делать, бабушка? — печально спросила Зоя, усевшись в тесной каюте напротив Евгении Петровны.

Сгинули как дым императорские яхты, дворцы, праздники и балы, исчез уютный отчий дом и тепло семейного очага. Исчезли окружавшие их люди, привычный образ жизни и даже уверенность в том, что Зоя и завтра будет есть досыта. У них не осталось ничего, кроме собственных жизней, а жить Зое не очень-то хотелось. О, если бы можно было перевести стрелку часов назад, вернуться в прежнюю Россию, в мир, которого больше не существовало! К Мари… К людям, которых больше не было на свете, — к отцу, матери, Николаю!.. Даже нельзя узнать, поправляется ли Маша…

— Прежде всего подыщем квартирку, — Ответила Евгения Петровна.

Она давно не бывала в Париже и вообще после смерти мужа почти не выходила из дому. Однако теперь она отвечала за жизнь Зои и ради внучки должна была собрать все свои силы, надежно устроить ей жизнь, а уж тогда… Господь продлит ее дни, чтобы она могла позаботиться о внучке. А та явно недомогала: сильно побледнела, отчего глаза стали казаться огромными, плохо выглядела. Коснувшись ее руки, графиня сразу поняла, что у девочки жар. Начался кашель, бабушка заподозрила воспаление легких. К утру кашель усилился, а по пути из Булони в Париж выяснилось, чем больна Зоя; на лице и руках, а потом и на всем теле появилась сыпь. Зоя заразилась корью! Бабушку это открытие не обрадовало: надо было как можно скорее доставить Зою в Париж, но дорога заняла десять часов. В Париже оказались около полуночи. Послав Федора за такси, всегда ожидавшими пассажиров у Северного вокзала, Евгения Петровна вывела Зою из вагона — та едва шла, почти повиснув на бабушке; лицо ее пылало, сделавшись почти такого же цвета, как волосы. Она надрывно кашляла и от жара с трудом осознавала происходящее.

— Я хочу домой, — хрипло пробормотала она, прижимая к груди собачку. Сава выросла за это время, прибавила в весе, и Зоя с трудом несла ее по перрону.

— Мы и едем домой, дитя мое. Сейчас Федор подгонит такси.

Но Зоя расплакалась совершенно по-детски: юная женщина исчезла, на Евгению Петровну глядел сквозь слезы больной измученный ребенок:

— Я хочу в Царское!..

— Потерпи, Зоенька, потерпи еще немного, скоро мы будем дома, — уговаривала ее бабушка.

Федор уже отчаянно махал им рукой, и Евгения Петровна мягко втолкнула Зою на сиденье таксомотора, а сама села возле. Федор с вещами поместился рядом с водителем — таким же пожилым и потрепанным, как и его автомобиль. Все молодые и здоровые были на фронте. Но куда же ехать? Они никого не известили о своем приезде и не забронировали номер по телеграфу.

— Alors?.. Onyva, mesdames? — улыбнулся шофер и, с удивлением заметив, что Зоя плачет, спросил:

— Elle est malade?[1].

Евгения Петровна поспешила заверить его, что ее внучка совершенно здорова, но страшно утомлена, как и она сама.

— Откуда вы, мадам? — любезно поинтересовался шофер, пока Евгения Петровна лихорадочно вспоминала название отеля, в котором останавливалась когда-то с мужем… Немудрено: ей было восемьдесят два года, и она была измучена дорогой. А Зою нужно было срочно уложить в постель и вызвать к ней доктора.

— Скажите, не знаете ли вы какой-нибудь отель — небольшой, чистый и не слишком дорогой? — не отвечая на вопрос, спросила она.

Пока шофер раздумывал, она с опаской придвинула поближе свою сумку, где лежал последний и самый ценный подарок императрицы — пасхальное яйцо, сделанное по ее заказу Карлом Фаберже три года назад.

Это было подлинное произведение искусства — розовая эмаль, отделанная бриллиантами. Евгения Петровна знала, что это ее последний ресурс: когда все кончится, придется жить на деньги, вырученные от продажи этого творения Фаберже.

— В какой части города, мадам?

— В приличном квартале, разумеется. — Потом можно будет перебраться в гостиницу получше, а сегодня ночью им нужны только крыша над головой и три кровати. Пока обойдемся без роскошеств, думала Евгения Петровна.

— Неподалеку от Елисейских Полей есть недурной отель, мадам. Ночной портье — мой родственник.

— Там не очень дорого? — резко спросила Евгения Петровна.

В ответ водитель неопределенно пожал плечами.

Его пассажиры были не слишком хорошо одеты, старуха — так и вовсе как крестьянка, и денег у них, по всей видимости, негусто. Однако она хорошо говорила по-французски. И девочка, наверно, тоже. Она плакала всю дорогу, плакала и кашляла. Будем надеяться, у нее не чахотка…

— Не очень.

— Хорошо. Везите нас туда, — властно приказала Евгения Петровна.

«Сразу видно — дама старого закала», — подумал водитель.

Отель, стоявший на улице Марбеф, в самом деле был невелик, но выглядел прилично, и в вестибюле было чисто. Комнат было всего десяток, но портье заверил, что два свободных номера найдутся. Евгению Петровну неприятно поразило, что ванной комнаты в номере не было — приходилось пользоваться общим туалетом на первом этаже, но даже и это в конечном счете не имело значения. Были кровати, было свежее постельное белье. Она раздела Зою, спрятала сумку под матрас. Федор внес в номер остальные вещи. Он согласился взять Саву к себе. Уложив Зою, графиня спустилась к портье и попросила послать за доктором.

— Вам нездоровится, мадам? — спросил он: Евгения Петровна была очень бледна и едва держалась на ногах.

— Больна моя внучка. — Она не стала говорить, чем именно, но доктор, появившийся часа через два, подтвердил диагноз: корь.

— И в тяжелой форме, мадам. Где, по-вашему, она могла заразиться?

Ответ «во дворце императора всероссийского, от его дочерей» прозвучал бы нелепо, и потому графиня ответила так:

— Мы приехали издалека и долго были в дороге. — Взглянув в ее печальные и мудрые глаза, доктор понял, что эти женщины прошли через многие испытания, но он и представить себе не мог, что пришлось им вынести за последние три недели, как мало осталось им от их былой жизни и как страшит их грядущее. — Мы из России, — продолжала она. — В Париж добирались через Финляндию, Швецию и Данию.

Доктор с изумлением посмотрел на нее и вдруг понял, кто перед ним. В последнее время в Париж по такому же маршруту уже попадали люди из России, бежавшие от революции. Ясно было, что с каждым месяцем их будет все больше — тех, кто сумеет вырваться.

Уцелевшая русская знать хлынет за границу, и ее большая часть осядет в Париже.

— Мне очень жаль, мадам…

— И мне тоже. — Графиня печально улыбнулась. — Значит, воспаления легких нет?

— Пока нет.

— Кузина, от которой она заразилась, заболела пневмонией.

— Посмотрим. Я сделаю все, что будет в моих силах, и завтра утром навещу ее.

Однако к утру состояние Зои ухудшилось: она вся горела и то бредила, то впадала в полное беспамятство. Доктор прописал ей какое-то лекарство, добавив, что на него вся надежда. Когда еще через сутки портье сообщил Евгении Петровне, что Америка объявила войну Германии, эта новость оставила ее совершенно равнодушной. Какое ей было дело до войны и какое все это имело значение по сравнению с тем, что происходило рядом?

…Евгения Петровна сидела в номере, послав Федора за лекарством и фруктами. Федор проявлял чудеса изворотливости, добывая в Париже, где еду и все прочее отпускали по карточкам, то, чего требовала от него графиня. Он был очень рад тому, что повстречал водителя такси, говорившего по-русски: как и Юсуповы, тот совсем недавно попал в Париж. Он был князем и петербуржцем и дружил с Константином — все это Евгения Петровна не дала рассказать Федору: ей некогда было его слушать, здоровье Зои все еще очень тревожило ее.

Прошло еще несколько дней, прежде чем Зоя очнулась, обвела взглядом незнакомую убогую комнатку, посмотрела на бабушку и только тогда вспомнила, что они в Париже.

— Сколько же времени я больна? — спросила она, пытаясь приподняться в постели. Она испытывала страшную слабость: разве что кашель не терзал ее, как прежде.

— Со дня нашего приезда, дитя мое, почти целую неделю. Ты заставила нас с Федором поволноваться.

Он обегал весь город, ища для тебя фруктов. Здесь — как в России: почти ничего нет.

Зоя кивнула, словно в ответ своим мыслям, и, глядя в окно, произнесла:

— Теперь я знаю, каково было Маше… Наверно, еще хуже, чем мне… Поправилась ли она?..

— Не надо об этом думать, — с мягким упреком сказала бабушка. — Конечно, поправилась: ведь прошло уже две недели, как мы покинули Россию.

— Да? — вздохнула Зоя. — А кажется — целая вечность…

Так казалось и Евгении Петровне, которая почти не спала с того дня, как они бежали из Царского Села, — она лишь изредка дремала на стуле, чтобы не беспокоить горевшую в лихорадке Зою и оказаться рядом, если внучка попросит чего-нибудь. Теперь она наконец могла дать себе роздых и лечь в ногах единственной в номере кровати.

— Завтра ты сможешь уже встать… А пока надо побольше есть, спать, набираться сил. — Она потрепала Зою по руке, а та слабо улыбнулась в ответ:

— Спасибо, бабушка. — И со слезами на глазах девушка прижалась щекой к этой когда-то изящной, а теперь изуродованной подагрическими шишками руке, сейчас же напомнившей ей детство.

— За что, глупенькая? За что ты меня благодаришь?

— За то, что привезли меня сюда, за ваше мужество, за то, что спасли нас. — Только в этот миг Зоя осознала, каких сверхъестественных усилий все это потребовало от Евгении Петровны. Ее мать, к примеру, не смогла бы сделать ничего подобного: вывозить, лечить, спасать пришлось бы ее самое.

— И здесь люди живут, Зоя. Вот увидишь, жизнь наладится, и тогда можно будет без душевной муки оглянуться на прошлое…

— Не могу в это поверить… Не могу представить себе время, когда воспоминания не будут так ранить.

— Время очень милосердно, друг мой, оно пожалеет и нас, обещаю тебе. Все будет хорошо.

Однако совсем не так, как было в России. Зоя отгоняла эти мысли, но, когда Евгения Петровна уснула, она слезла с кровати и достала из своего саквояжа фотографию, сделанную в Ливадии прошлым летом. На снимке она, Мария, Анастасия, Ольга и Татьяна дурачились на пляже, а Николай подстерег этот миг и запечатлел его. Как это было глупо — и как прекрасно!..

И великие княжны, застывшие в нелепых и смешных позах, казались такими красивыми, такими милыми!..

С ними она росла, их она любила — Татьяну, Анастасию, Ольгу. И, конечно, Машу…


Глава 7 | Зоя | Глава 9



Loading...