home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 18

Продолжалась зима, все хуже становилась погода, и люди на улицах казались голодными и оборванными, и все больше русских эмигрантов стекалось в Париж. Ювелиры давали теперь за предлагаемые ими драгоценности сущие гроши. В декабре Евгения Петровна продала свои серьги и была поражена мизерностью вырученной суммы. Теперь они жили целиком на Зоино жалованье, а его едва хватало на еду и оплату квартиры. От князя Марковского помощи ждать не приходилось: у него было множество собственных бед — сломался автомобиль, и князь совсем истаял, экономя на чем только можно. Тем не менее он по-прежнему любил порассуждать о добром старом времени и знал наперечет всех, кто появился в Париже за последнее время.

Оказавшись в столь стесненных обстоятельствах, перед лицом голода и холода, Евгения Петровна благодарила судьбу за то, что та послала ей жильца: он и сам получал нищенское жалованье, из которого платил графине за комнату, но при этом еще ухитрялся приносить то хлеба, то дров, то книг — причем русских, купленных, очевидно, у совсем разорившихся эмигрантов, готовых за полкраюхи расстаться с чем угодно. Антуан всячески старался порадовать обеих женщин: услышав однажды, как Зоя мимоходом обмолвилась, что очень любит шоколад, он время от времени дарил ей маленькие плитки.

Время шло, Зоя, благодарная ему за эти заботы, уже не была с ним так неприязненно-строга. Особенно трогало ее то, как относился жилец к Евгении Петровне. Ее стал мучить ревматизм: колени болели так, что подняться или спуститься по лестнице было для нее настоящей мукой. Зоя, вернувшись однажды с репетиции, увидела, как Антуан, сам волоча больную ногу, помогает бабушке взойти по ступенькам, почти таща ее на себе. Он никогда ни на что не жаловался и только думал: чем бы помочь своим хозяйкам, что бы еще для них сделать?

Евгения Петровна по-настоящему привязалась к нему и отлично знала, как он относится к ее внучке, не раз в беседах с нею затрагивая эту тему. Однако Зоя уверяла, что ничего не замечает.

— Надо очень сильно постараться, дитя мое, чтобы не заметить, как он влюблен в тебя, — сказала бабушка однажды.

Но Зою гораздо больше беспокоили не сами эти слова, а сухой, мучительный кашель, который сопровождал их: Евгения Петровна уже несколько недель была простужена, и Зоя очень боялась, как бы и у нее не началась испанка, сведшая в могилу Федора, или не развилась чахотка, свирепствовавшая в ту зиму в Париже. Ее собственное здоровье тоже оставляло желать лучшего: она слишком много и тяжело работала, слишком плохо питалась, а потому сильно похудела и выглядела старше своих лет.

— Как себя чувствует сегодня ваша бабушка? — осторожно осведомился Антуан, когда они были на кухне одни. Это ежевечернее приготовление ужина стало для них своеобразным ритуалом: теперь они стряпали не по очереди, а вместе; а если Зоя была занята в театре, жилец готовил еду сам и сам кормил Евгению Петровну. Скорее всего и продукты тоже были куплены на его жалкие учительские гроши. Как и очень многие в Париже, Антуан еле-еле сводил концы с концами. — Она была утром очень бледна.

Зоя пыталась из двух вялых морковок приготовить ужин на троих, а жилец глядел на нее с беспокойством. Ей до смерти надоела тушеная морковь, которую они ели чуть ли не каждый день, но делать было нечего: какие-никакие, а витамины, и потом гарнир этот делал сомнительной свежести мясо более съедобным.

— Меня очень тревожит ее кашель, Антуан, — ответила Зоя. — Мне кажется, он усилился. Как по-вашему?

Печально кивнув, он положил в кастрюльку, где варилась морковь, еще два ломтика мяса. Сегодня не было даже хлеба, и счастье еще, что никто особенно не хотел есть.

— Завтра же отведу ее к доктору.

Однако за визит надо будет платить, а у них не оставалось уже ничего, кроме отцовского портсигара и трех серебряных коробочек, но Зоя взяла с бабушки слово, что они не будут продавать последнюю память о близких.

— Я знаю одного доктора: он недорого берет. Живет неподалеку, на рю Годо-де-Моруа… — сказал Антуан.

Этот врач, делавший аборты всем окрестным проституткам, несколько раз консультировал Антуана по поводу его покалеченной ноги, и тот мог убедиться, что человек он и отзывчивый, и знающий… С наступлением холодов нога болела нестерпимо, и Зоя замечала, что Антуан хромает сильнее, чем прежде. Однако, несмотря на это, он выглядел счастливей, нежели в тот день, когда она увидела его впервые: он радовался, что обрел подобие домашнего очага, что ему есть куда прийти из своего коллежа, есть о ком заботиться.

Зое и в голову не могло прийти, что она придает смысл его существованию, а по ночам он, чутко прислушиваясь к ровному дыханию, доносящемуся из соседней комнаты, думает о ней.

— Ну как ваши уроки? — спросила Зоя, снимая кастрюльку с плиты.

Она мало-помалу привыкла к жильцу, глядела на него без прежней суровости и даже иногда обменивалась с ним безобидными шутками, живо напоминавшими ей пикировку с Николаем. Да, Антуан был некрасив, но очень умен и начитан и обладал отличным чувством юмора, которое было особенно кстати во время бомбежек и в такие унылые, холодные вечера, как сегодня. Умение относиться к житейским трудностям легко и весело заменяло им и вкусную еду, и тепло, и прочие маленькие радости.

— Все хорошо, но я уже с нетерпением жду каникул: хоть смогу почитать в свое удовольствие. Кстати, не хотите ли как-нибудь сходить в театр? Будет желание — скажите: у меня есть знакомые в «Опера комик», нас пропустят бесплатно.

Его слова неизвестно почему напомнили Зое о Клейтоне и о безмятежных летних днях. Он давно не писал ей — наверно, генерал Першинг, готовивший генеральное наступление, не давал своим штабным ни минутки роздыха. Кампания готовилась в обстановке секретности, но Зоя знала о ней. Бог знает, когда они теперь увидятся… Да и увидятся ли вообще?

Что ж, ей не привыкать к утратам: она уже потеряла всех, кого любила… Трудно даже представить, что можно любить — и не потерять… Усилием воли она отвлеклась от этих печальных дум — Антуан ждал ответа.

— Я бы лучше сходила в какой-нибудь музей. — Антуан, хоть и не обладал тем блеском, что ее русские друзья, был образован, и с ним было очень интересно и приятно проводить время.

— Ну вот, кончатся занятия, я вас свожу. Как морковка?

— Такая же гадость, как всегда, — засмеявшись, сказала Зоя.

— Очевидно, надо положить побольше специй.

— Очевидно, надо хоть изредка есть нормальные фрукты и овощи. Честное слово, при виде этой старой, вялой моркови я готова заплакать. А когда вспоминаю, как мы питались в России, у меня начинается истерика. Знаете, этой ночью мне даже приснилось что-то вкусное.

Антуан не сказал ей, что ему-то снилась она, он просто кивнул и стал помогать ей накрывать на стол.

— А как ваша нога? — Зоя знала, что он не любит, когда говорят о его увечье, но ей случалось кипятить ему воду для грелки, унимавшей боль.

— В сырую погоду мозжит… Старость — не радость, Зоя. Мы с Евгенией Петровной отлично это усвоили. — Он улыбнулся и стал наблюдать, как она раскладывает тушеную морковь с мясом по трем выщербленным мискам. Зоя всякий раз при этом вспоминала великолепный фарфор, на котором ели у них во дворце на Фонтанке, и вправду готова была расплакаться. Как же много исчезло из их жизни навсегда! А тогда все принималось как должное… Лучше об этом не думать…

Антуан постучал в дверь их с бабушкой комнаты, приглашая Евгению Петровну ужинать, но через минуту вернулся на кухню один и не без тревоги сказал:

— Говорит, ей не хочется есть. Давайте-ка я сегодня же приведу к ней доктора.

Зоя задумалась: вечерний визит обойдется еще дороже.

— Может быть, она просто устала? Посмотрим. Сейчас поем и принесу ей чаю. Она лежит?

— Нет, сидит и вяжет.

Евгения Петровна уже несколько месяцев вязала что-то нескончаемое, по ее словам — свитер для Зои.

Усевшись за кухонный стол напротив друг друга, они принялись за еду, по безмолвному уговору не трогая бабушкину порцию, хотя добавка была бы для обоих нелишней, — а вдруг Евгения Петровна все же решит поужинать?

— Как прошла сегодня репетиция?

Как всегда, его некрасивое лицо выражало непритворный интерес ко всем ее делам: внимательный взгляд, в котором было что-то мальчишеское, не отрывался от ее лица. У Антуана были мягкие, начинающие редеть белокурые волосы, разделенные аккуратным пробором, и — Зоя давно уже это заметила — изящные руки. В последнее время они перестали дрожать, и вообще Антуан выглядел, несмотря на боли в ноге, не таким изможденным и нервным.

— Все в порядке. Я жду не дождусь, когда вернется Сергей Павлович, мне так не хватает его и моих прежних партнеров — эти сами не понимают, что делают, — сказала Зоя, подумав про себя, что по крайней мере они не голодают, а это не так уж мало в Париже зимой семнадцатого года.

— Сегодня в кафе я слышал, что месяц назад у вас в России произошел государственный переворот. Четверо пацифистов спорили между собой о Ленине, Троцком и большевиках с таким ожесточением, что чуть не подрались. — Антуан хмыкнул. — Хороши пацифисты. Мне очень понравились их аргументы. — Как и многие другие в то время, Антуан относился к большевикам враждебно, а идеи пацифизма разделял.

— Как-то скажется перемена власти на судьбе Романовых? — тихо произнесла Зоя. — Я давно уже не получаю писем из Тобольска.

Молчание Маши вселяло в нее тревогу, но, может быть, доктор Боткин просто не сумел переправить ее письма за границу. Надо терпеливо ждать и не воображать себе всякие ужасы. В это время все терпели, все ждали, когда настанут «лучшие времена», и Зоя тоже надеялась, что они доживут до них. Ходили слухи, что германская армия собирается штурмовать Париж.

В это трудно было поверить — ведь англо-американский экспедиционный корпус контролировал всю Францию, — но Зоя, вспоминая то, что происходило в России девять месяцев назад, понимала, что теперь все возможно.

Поднявшись, она взяла бабушкину тарелку и отнесла ее в комнату, однако уже через минуту вернулась на кухню, тихо сказав Антуану:

— Она заснула. Я решила ее не будить — пусть спит.

Укрыла ее потеплей… — Пригодилось одно из тех одеял, что летом подарил им Клейтон. — Не забудьте завтра перед уходом сказать мне, как имя этого врача.

— Хотите, я пойду с вами? — спросил Антуан.

Но Зоя только покачала головой — она по-прежнему ни от кого не хотела зависеть, даже от их робкого жильца, который наверняка не злоупотребил бы этим.

Перемыв и расставив посуду, она пошла в гостиную и села у огня, стараясь согреться. Антуан смотрел на нее: пламя отбрасывало золотистые блики на ее волосы, играло в зеленых глазах. Незаметно для самого себя он оказался рядом, его манило и притягивало тепло, но еще больше — эта необыкновенная девушка, и ему хотелось быть рядом с нею.

— Какие у вас удивительные волосы, — восторженно вырвалось у него. Зоя с удивлением повернула к нему голову, и Антуан вспыхнул.

— У вас еще удивительней, — поддразнивая, ответила Зоя, которой на миг почудилось, что она ведет шутливую перебранку с Николаем, но сейчас же опомнилась:

— Ой, простите меня, я не хотела вас обидеть, я думала о брате и ответила вам, как ему.

— Какой он был? — спросил жилец, и по его мягкому голосу невозможно было догадаться, что сердце его разрывается от неутоленного желания.

— Чудный… Задумчивый, веселый, смешной, смелый… И очень, очень красивый… Волосы темные — как у отца, а глаза зеленые… — Зоя рассмеялась:

— У него была слабость к балеринам. Но меня бы он не похвалил. — Она взглянула на Антуана с печальной улыбкой. — Он был бы в ярости, узнав, что я танцую на сцене… — И она замолчала, погрузившись в размышления и напрочь забыв про Антуана, глядевшего на нее неотрывно.

— Я уверен, он бы вас понял. Каждый старается выжить и делает не то, что хочет, тем более что выбор у вас был невелик… Наверно, вы с ним были очень близки, да?

— Очень, — сказала Зоя и без видимой связи добавила:

— Когда Николая убили, мама помешалась с горя. — Вспомнив, как лежал, обливаясь кровью, Николай на мраморном полу их дворца, как бабушка разрывала полотно нижней юбки, чтобы перевязать его раны, Зоя не совладала с собой — глаза ее наполнились слезами. Думать об этом было невыносимо, и, по счастью, подошедшая в это время Сава, лизнув ей руку, вернула хозяйку к действительности.

Какое-то время они сидели молча, рядом, погруженные каждый в свои мысли, пока Антуан не отважился спросить:

— Скажите мне, мадемуазель Зоя, как вы намерены строить свою жизнь? Думали ли вы об этом? Что вы собираетесь делать дальше?

— Танцевать, наверно… — Зоя была явно удивлена этими вопросами.

— А потом? — Он не хотел упускать такой редкой возможности поговорить с нею с глазу на глаз.

— Раньше мне хотелось выйти замуж, иметь много детей…

— А теперь больше не хочется?

— Теперь я редко об этом думаю. Балерины нечасто выходят замуж. Танцуют, танцуют — до тех пор, пока есть силы, а потом уходят на пенсию или в репетиторы…

Большинство крупных танцовщиков не обзаводилось семьей, и Зоя и себя не могла представить чьей бы то ни было женой. Клейтон был ее другом, князь Марковский не подходил ей по возрасту, о партнерах по сцене и речи не было. Об Антуане тоже. А больше вокруг никого и не было. Кроме того, надо было заботиться о бабушке.

— Из вас вышла бы прекрасная жена, — сказал Антуан так значительно, что Зоя рассмеялась.

— А Николай сказал бы, что вы с ума сошли: я отвратительно готовлю, я ненавижу шить и не умею вязать. Короче говоря, я — никакая хозяйка, хоть сейчас это и неважно.

— Дело не в том, чтобы уметь стряпать или шить.

— А все остальное, — она выделила эти слова, — выйдет у меня езде хуже. — Зоя засмеялась и залилась краской. Покраснел и Антуан: его вообще очень легко было смутить.

— Что вы такое говорите?

— Ну, виновата. — Но вид у нее был совсем не виноватый, когда она, отвернувшись от жильца, принялась гладить Саву: собачка тоже похудела; ей теперь со стола мало что перепадало.

— Но, может быть, настанет день, и кто-то заставит вас отказаться от сцены, — произнес Антуан, не понимая, что Зоя танцует столько же по любви, сколько и из необходимости: выбора у нее нет, ничего другого она делать не умеет, а надо жить…

— Пойду уложу бабушку, иначе она завтра криком будет кричать от боли в коленях. — Зоя поднялась и направилась в спальню.

Евгения Петровна уже успела проснуться и переодеться в ночную рубашку. На вопрос Зои, не проголодалась ли она, старушка с улыбкой покачала головой.

— Нет, дитя мое. Я слишком устала. Оставим на завтра. Не выбрасывать же! — Действительно, в голодающем Париже это было бы преступлением. — А ты что делала, пока я спала?

— Мы разговаривали.

— Он хороший человек, — сказала Евгения Петровна, глядя на внучку, сделавшую вид, что не заметила особой интонации, с которой были произнесены эти слова.

— Тут неподалеку, на Годо-де-Моруа принимает знающий доктор. Давайте покажемся ему, а? Завтра утром, до репетиции.

— Доктор мне не нужен. — Заплетя косичку, графиня с трудом улеглась. В комнате было холодно, ужасно болели колени.

— Мне не нравится ваш кашель.

— Для такой старой перечницы и это — благо. Доказывает по крайней мере, что я еще жива.

— Не говорите так.

После смерти Федора графиня впервые вслух упомянула о том, к чему постоянно возвращалась мыслями. Потеря верного слуги мучила ее так же сильно, как и то, что она знала: денег у них почти не оставалось и взять их было негде.

Зоя тоже надела ночную рубашку, выключила свет и легла, крепко прижавшись к бабушке и согревая ее в эту студеную декабрьскую ночь теплом своего тела.


Глава 17 | Зоя | Глава 19



Loading...