home   |   А-Я   |   A-Z   |   меню


Глава 10

За первые две недели своей жизни ребенок заметно изменился. Голубые глаза малыша, точь-в-точь как у Сары, смотрели на мир удивленно. Сара тоже оправилась настолько, что стала вставать, чтобы готовить еду для Франсуа и работников.

Она даже пыталась работать в огороде, благо никаких особенно тяжелых работ там не было. Ходить к водопаду она пока не решалась, но Франсуа видел, что время, когда их совместные прогулки возобновятся, уже не за горами. Силы возвращались к Саре не по дням, а по часам, и это было заметно. Правда, она все еще быстро утомлялась и использовала каждую свободную минутку, чтобы перевести дух, но это была именно минутка, потому что усидеть на месте ей было чрезвычайно трудно. Окрыленная счастьем, она буквально порхала по дому, и Франсуа не раз выговаривал ей за беспечное отношение к своему здоровью.

— Но ведь это был сущий пустяк. Просто хлоп — и готово — заявила она ему однажды, и Франсуа, притворяясь рассерженным, швырнул в нее пригоршню ежевики, которую они собирали.

— Ничего себе — пустяк! — воскликнул он. — Ты рожала двенадцать часов, и я видел, как ты мучилась. Ни один мужчина этого не выдержал бы.

Я как-то видел человека, который, впрягшись вместо лошади в груженый фургон, на спор протащил его на расстояние ста ярдов, но ему было гораздо легче, чем тебе. А ты говоришь — пустяк! Никакой это не пустяк… — продолжал сердиться он, впрочем, улыбаясь. Воспоминания об ужасной ночи уже потускнели в памяти обоих, и это было, пожалуй, к лучшему. Не зря индейцы считали, что женщина не должна помнить, как рожала первого ребенка, чтобы не бояться заводить других. Франсуа, впрочем, было достаточно и одного сына, и вовсе не потому, что он не любил детей и не хотел иметь еще — просто он боялся снова подвергать опасности жизнь и счастье Сары, ибо одни благополучные роды вовсе не означали, что следующие не закончатся катастрофой.

Казалось, ничто не может омрачить их безоблачного счастья. Увлекшись своими счастливыми хлопотами, они забыли обо всем остальном мире, но мир их не забыл. В конце сентября на ферму Сары пожаловал полковник Стокбридж. Он лично приехал в Шелбурн, чтобы просить Франсуа принять участие в новом походе в Огайо. По его сведениям, там появилась первая реальная возможность замирить воинственные индейские племена, и Франсуа как человек, пользующийся уважением в индейской среде, должен был отправиться туда, чтобы помочь избежать бессмысленного кровопролития.

Речь шла все о тех же мятежных племенах шауни, Майами и чикасо, которые, ведомые Голубым Камзолом и Маленькой Черепахой, продолжали сражаться с регулярными армейскими частями.

В Вашингтоне боялись новой индейской войны, поэтому успеху мирных переговоров, в которых должен был принять участие и Франсуа, придавалось огромное значение.

Франсуа лучше, чем кто бы то ни было, понимал, насколько прав полковник; в самом деле, обстановка в Огайо была такова, что другой возможности для переговоров могло и не представиться.

С другой стороны, он знал, как огорчится Сара, когда узнает, что он должен будет покинуть ее. Их сыну было всего три недели, и ей одной было тяжело справляться со всеми домашними заботами.

Франсуа не пришлось ничего ей объяснять. Сам факт появления полковника в их скромном жилище подсказал Саре, что случилось именно то, чего она так боялась. Франсуа, ее Франсуа снова понадобился кому-то в Огайо…

Как только Стокбридж уехал, Франсуа отправился искать Сару и нашел ее в огороде. Привязав ребенка за спину на индейский манер, она собирала бобы в маленькую берестяную корзинку, которую сделал для нее Франсуа. Младенец крепко спал — в последнее время он, казалось, просыпался только затем, чтобы поесть.

— Ты должен уехать, я правильно догадалась? — спросила Сара, прежде чем Франсуа успел открыть рот, и он молча кивнул в ответ.

— Ну что ж, — проговорила она, пряча от него лицо, ей не хотелось, чтобы он видел, как она страдает. Он пробыл с нею уже почти десять месяцев, и Сара успела привыкнуть к тому, что стоит только позвать, и Франсуа тут же спешил к ней па помощь.

Мысль о том, что он будет не с ней, а где-то далеко, пугала ее. С другой стороны, последняя попытка выбить отряды Голубого Камзола из Огайо не дала никаких результатов и только привела к новым потерям.

— Будь он проклят — этот Голубой Камзол! — воскликнула она, и Франсуа не сдержал улыбки — уж больно она была похожа на обиженного ребенка, которого укладывают спать раньше времени. Ему и самому было мучительно трудно покидать ее — такой она была счастливой и прекрасной, — но он знал, что должен быть в Огайо. «Слава богу, — промелькнуло у него в голове, — что Сара теперь не одна. Если со мной что-то случится, у нее есть наш малыш. Она будет заботиться о нем, радоваться ему».

Ребенка они назвали Александр Андрэ в честь деда Франсуа. Франсуа объяснил Саре, что их сын должен был стать восемнадцатым графом де Пеллерепом, но мальчику дали и индейское имя — Бегущий Пони.

— Когда тебе нужно ехать? — обреченно спросила Сара.

— Через пять дней. Сначала мне надо кое-что приготовить к поездке, — ответил Франсуа, имея в виду мушкет, порох и пули, теплую одежду и провиант. Для Сары его слова прозвучали как смертный приговор. Только пять дней им суждено быть вместе, а потом он уедет и, возможно, никогда не вернется.

И вот настал день расставания. Все пять прошедших дней Франсуа прилагал огромные усилия, чтобы казаться спокойным, но ему это не совсем удалось, хотя обычно он умел владеть собой. Стоило ему на минуту забыться, и на его лице проступало выражение мучительной боли и грусти, и Сара не могла этого не заметить.

Всю ночь накануне его отъезда они не сомкнули глаз, и Сара крепко прижимала Франсуа к себе, словно надеясь таким способом удержать его. Несколько раз они занимались любовью, не в силах отказать себе в этом, быть может, последнем удовольствии, хотя, по индейским поверьям, с этим следовало повременить до тех пор, пока не пройдет сорок дней после родов. Сару это, во всяком случае, не заботило — она знала только одно: Франсуа уезжает, и она хотела насытиться им, пока еще он был рядом.

Когда он ускакал, Сара еще долго стояла у дверей и плакала, думая о том, что может случиться с ним в далеком Огайо. Ее одолевали недобрые предчувствия, и она страстно молилась, чтобы Голубого Камзола и Маленькую Черепаху поразила кара небесная до того, как Франсуа доберется до театра военных действий.

Ее дурное предчувствие оправдалось только частично, не коснувшись, по счастью, Франсуа.

Должно быть, господь все же услышал ее молитвы.

Отряд, вместе с которым он двигался в Огайо, непредвиденно задержался в пути и не успел вовремя прибыть в лагерь генерала Сент-Клера, который был полностью разгромлен индейцами через три недели после отъезда Франсуа из Шелбурна.

Такого сокрушительного поражения армия еще не знала. Генерал Сент-Клер, допустивший несколько крупных тактических промахов, потерял около тысячи человек убитыми и ранеными и был с позором смещен. Индейцы, воодушевленные успехом, продолжали наступать, и повсюду кипели яростные и кровопролитные схватки. В таких условиях ни о каких мирных переговорах не могло быть и речи, и Сара, долгое время не получавшая никаких известий, буквально не находила себе места от беспокойства. Только в канун Дня Благодарения полковник Стокбридж прислал к ней индейца с запиской, в которой извещал, что Франсуа цел и невредим и что он находится на пути из Огайо домой. За достоверность этих сведений полковник ручался, и Сара почувствовала, что у нее немного отлегло от сердца.

Когда Франсуа вернулся, Сара занималась тем, что коптила мясо на зиму. Едва заслышав топот копыт, она выбежала ему навстречу, и Франсуа, соскочив с лошади, заключил ее в свои объятия. Он выглядел усталым и похудевшим; кроме того, под ним была другая лошадь — что случилось с вороным, Сара спросить не осмелилась, — однако, главное, Франсуа был жив и даже не ранен. Рассказывая ей о том, что он видел в Огайо, Франсуа старался избегать самых страшных и кровавых сцен.

По его словам, выходило, что он всегда оказывался довольно далеко от того места, где разыгрывалась какая-нибудь драма, но Сару было нелегко ввести в заблуждение. Она сразу догадалась, что положение было гораздо серьезнее, чем пытался представить ей Франсуа. Усмирить индейцев при помощи военной силы оказалось невозможно, и армия терпела поражение за поражением. Ситуация осложнялась еще и тем, что англичане нарушили Парижское соглашение и выстроили новый форт на реке Моми, и Франсуа предвидел, что это приведет к еще большему кровопролитию.

Как повлиять на ситуацию, он не знал и, откровенно говоря, не хотел об этом думать. Франсуа считал, что лично он исчерпал свои возможности и вряд ли мог принести какую-либо ощутимую пользу. Он вернулся домой вовсе не для того, чтобы думать о политике. Франсуа так соскучился по Саре, что все остальные заботы отодвинулись для него на второй план. Теперь у него были другие важные дела: любить жену, воспитывать сына и заниматься хозяйством.

Перед Рождеством Сара сообщила ему новость.

Она снова была в положении. Ребенок должен был родиться в июле, и Франсуа сразу вспомнил о своих планах относительно постройки нового дома. Сделав несколько набросков и чертежей шале, он начал объезжать лагеря лесорубов, покупая лучший лес.

В Шелбурне Франсуа нанял лучших мастеров и договорился, что они приступят к работе, как только растает снег.

Маленькому Александру к тому времени уже исполнились четыре месяца, и Сара была счастлива как никогда. Франсуа обожал сына — он играл с ним и часто брал его с собой на прогулки, особенно если отправлялся куда-то верхом. Много времени он проводил в Шелбурне, объясняя строителям, что и как им нужно будет сделать, а по вечерам писал длинные письма производителям мебели в Делавэре, Коннектикуте и Бостоне, прилагая к ним собственные эскизы того, что он хотел получить. Франсуа так серьезно относился ко всему, что было так или иначе связано с их новым жилищем, что Сара, которая поначалу была более или менее равнодушна к его затее, тоже невольно увлеклась ею и принялась составлять списки всяких мелочей, которые были необходимы ей на кухне и в детской.

Они были целиком поглощены своим новым проектом, и поэтому, когда в Шелбурне появился какой-то человек, который разыскивал Сару, это явилось для них полной неожиданностью. На ферму он приехал, когда Сара возвращалась с Франсуа и малышом с конной прогулки. Она вздрогнула, еще издали заметив у порога их дома незнакомую фигуру.

Этот человек чем-то напомнил ей мистера Джонстона, нотариуса, и, как вскоре выяснилось, интуиция ее не обманула. Себастьян Мосли, как отрекомендовался прибывший, оказался юристом, совладельцем нотариальной конторы «Джонстон и Мосли». По его словам, мистер Уокер Джонстон все еще находился под впечатлением нападения диких индейцев во время своего посещения миссис Фергюссон в прошлый раз. Сара поняла, как маленький мистер Джонстон объяснил своему партнеру свое поспешное бегство. Впрочем, гораздо больше ее интересовало, зачем мистер Мосли приехал к ней сейчас. Этот человек показался ей гораздо более неприятным типом, чем его партнер, и Сара все время ждала, что он вот-вот достанет из кармана какую-нибудь мерзкую бумажонку, которую она должна будет подписать.

Однако никаких бумаг мистер Мосли с собой не привез. Оказалось, что он приехал, чтобы известить Сару о том, что ее муж скончался.

Сделав это сообщение, господин Мосли покосился на Франсуа, который стоял тут же с ребенком на руках. На лице Сары не дрогнул ни один мускул.

Кроме Франсуа, у нее не было другого мужа; Эдвард уже давно перестал для нее существовать.

— Так в чем же дело? — спросила она холодно. — Неужели вы проделали весь путь из Бостона только для того, чтобы сообщить мне эту, гм-м… печальную новость?

У нее, правда, было подозрение, что юрист отправился в дорогу, спасаясь от эпидемии оспы, которая свирепствовала в Бостоне на протяжении уже нескольких недель. В эти дни все разумные люди стремились под тем или иным предлогом покинуть город, однако она ошиблась, дело оказалось совсем в другом.

Мистеру Мосли было известно, что погибший в результате несчастного случая на охоте граф Бальфор намеревался лишить свою супругу, Сару Бальфор, урожденную Фергюссон, всех прав на наследство, передав свое движимое и недвижимое имущество и титул одному из своих незаконнорожденных сыновей. В этом месте мистер Мосли запнулся и покраснел. Граф даже подготовил завещание, но подписать его не успел.

Налицо, таким образом, была довольно сложная ситуация. С одной стороны, имелся собственноручно подписанный Сарой документ, в котором она отказывалась от всех имущественных и прочих претензий к графу Бальфору. С другой стороны, наследодатель умер, не оставив завещания, и Сара была его единственной законной наследницей, поскольку общих детей у них не было, а своих незаконнорожденных отпрысков — у графа их было четырнадцать, но юрист предпочел не упоминать об этом — он так и не удосужился признать официально. В связи с этим юрист хотел знать, не желает ли Сара оспорить документ, который она подписала некоторое время назад. В этом случае, деликатно заметил он, мисс Фергюссон могла бы поручить представлять свои интересы фирме «Джонстон и Мосли».

Но для Сары вопрос решался предельно просто. Она была не особенно богата, но ей вполне хватало того, что у нее было. От Эдварда ей не нужно было ничего — ни земель, ни денег, ни права ставить перед своей фамилией слово «графиня».

— Я полагаю, что следует передать наследство графа жене его сводного брата и четырем его дочерям, — сказала она без малейших колебаний. — Как я понимаю, кроме меня, только они имеют право на наследство графа Бальфора.

— Так-то оно так… — юрист, явно расстроившись, покачал головой. — Но не хотели бы вы обдумать все более обстоятельно, прежде чем принимать такое ответственное решение?

Господин Мосли втайне надеялся, что если Сара решит заявить свои права на наследство, то у них с Джонстоном будет работа, за которую они сумеют получить неплохое вознаграждение. Английские партнеры их фирмы, с которыми они совместно вели некоторые дела, сообщали, что наследство графа Бальфорского оценивается в огромную сумму.

— Нет необходимости говорить об этом, мой ответ окончательный, — решительно произнесла Сара.

Юрист был весьма разочарован и не стал задерживаться. Отказавшись от любезного предложения пообедать, он отправился в обратный путь, даже не дав своей лошади как следует отдохнуть, и Сара и Франсуа, стоя на крыльце своего дома, некоторое время смотрели ему вслед. Сара думала об Эдварде и о его странной смерти, но не чувствовала ни сожаления, ни радости — ничего. Все, что было связано у нее с этим человеком, было похоронено еще раньше, его судьба давно уже не трогала ее. Единственное облегчение, которое она испытала, было связано с тем, что теперь с прошлым покончено навсегда.

Но для Франсуа это было началом новой, ничем не омраченной жизни. Теперь он мог жениться на Cape — он подумал об этом сразу, как только услышал о смерти Эдварда. И когда они остались одни, он повернулся к ней и спросил:

— Вы выйдете за меня замуж, мисс Сара Фергюссон?

И Сара, не колеблясь ни секунды, ответила ему «да», Они обвенчались первого апреля в крошечной бревенчатой церкви в Шелбурне. Церемония была очень скромной — присутствовали только двое юношей-ирландцев, которые продолжали работать у Сары, да маленький Александр. Следующий их ребенок должен был появиться месяца через три, однако, кроме священника, это, похоже, никого не смущало.

Когда в следующий раз — уже все вместе — они отправились в гарнизон, Франсуа представил Сару полковнику по всем правилам светского общества.

— Мистер Стокбридж, позвольте представить вам графиню де Пеллерен, — сказал он и поклонился, улыбаясь с самым невинным видом. — Впрочем, вы, кажется, уже встречались…

Полковник удивился, но только в первый момент.

— Я правильно понял? — спросил он с доброй улыбкой. — Означает ли это, что ты и Сара…

Не договорив, полковник шагнул вперед и раскинул объятия. Он давно уже догадался о чувствах, связывавших этих двоих, и искренне беспокоился о Саре и Франсуа. Его жена, напротив, полагала, что Сара ведет себя вовсе не так, как подобает настоящей леди. Прослышав о том, что Сара родила, она даже перестала писать ей, хотя в каждом письме мужу Амелия заклинала его сделать все, чтобы вернуть Сару на стезю добродетели. Остальные дамы, крайне шокированные, тоже старались по возможности не замечать Сару, но теперь положение резко изменилось. Все вдруг захотели с ней знаться, и Сару наперебой приглашали в гости.

Но ей не хотелось ни с кем встречаться. За те несколько дней, что они провели в гарнизоне, Сара и Франсуа побывали лишь на двух приемах, устроенных в их честь полковником, да еще навестили Ребекку, ожидавшую уже пятого ребенка.

Между тем Франсуа торопился домой — ему хотелось самому следить за строительством их нового дома. Когда установилась теплая погода, он по целым дням стал пропадать па стройке, наблюдая за рабочими и индейцами и обучая их приемам строительства, которые использовались в его родной Франции. Нередко Франсуа можно было видеть с бревном на плече, с теслом или с топором, а когда он по вечерам возвращался в их старый дом, от него сладко пахло потом, стружкой и смолой.

Через пару недель контуры будущего дома стали проступать уже более или менее отчетливо, и каждый, кто видел его, говорил, что это будет самый красивый дом во всей Новой Англии, однако Франсуа не разделял этих восторгов. Он постоянно что-то переделывал, подгонял, усовершенствовал, и Сара, которая успела полюбить их новый дом, старалась разделить его заботы. Дом действительно получался очень красивым, и ей не терпелось увидеть это маленькое чудо в готовом виде.

Франсуа обещал ей, что к августу дом уже будет готов, а в октябре, после внутренней отделки, задолго до первых снегопадов, они уже смогут переехать. А уж если возникнет необходимость усовершенствовать что-то внутри, то у них оставалась целая зима, чтобы привести все в порядок и обставить свое гнездышко сообразно со своими вкусами.

Саре так хотелось приблизить этот момент, что она тоже начала работать на стройке, и Франсуа так и не удалось ее остановить, как он ни старался. Тогда он нашел ей несколько дел, которые были бы по силам женщине в ее положении, но Сара с удовольствием бралась за работу и более трудную. Ее беременность протекала совершенно нормально, не доставляя ей никаких неудобств, к тому же теперь у Сары не было того панического страха перед исходом, который снедал ее в прошлый раз.

Она регулярно принимала индейские снадобья, гуляла в лесу, а ела так жадно и много, что Франсуа шутил, что в ней, наверное, сидит еще по крайней мере две Сары. Словом, все шло совершенно нормально, а кроме того, у нее был маленький Александр — живое свидетельство того, что чудеса все-таки случаются.

Но вот настало первое июля, а Сара по-прежнему не замечала никаких признаков того, что долгожданное событие произойдет в самое ближайшее время. Родов она ожидала с понятным нетерпением, и затяжка начинала ее тревожить. Саре казалось, что она беременна вот уже целую вечность, но, когда она сказала об этом Франсуа, он рассмеялся и посоветовал ей не спешить, добавив, что «большая работа скоро не делается».

Этот шутливый ответ странным образом успокоил Сару, но сам Франсуа продолжал нервничать, хотя он и скрывал от нее свое волнение. Пожалуй, он волновался даже больше, чем сама Сара, и это было понятно: Франсуа очень хорошо помнил свое отчаяние и чувство совершенной беспомощности, охватившее его в прошлый раз, когда он ничем не мог помочь Саре. Да и спасение маленького Александра было скорее чудом, и теперь Франсуа даже боялся повторения той ситуации. Впрочем, он тешил себя надеждой, что в этот раз роды должны пройти быстрее и легче.

Сара, по-видимому, считала так же, и, когда Франсуа предложил ей воспользоваться услугами врача, она снова ответила отказом. Гарнизонный фельдшер слишком много пил и не внушал ей доверия, да он и не мог торчать на ферме денно и нощно, ожидая, пока Сара начнет рожать.

— Нет, дорогой, нам это ни к чему, — сказала Сара, не подозревая, какие тем самым волнения она готовит Франсуа. — С тобой я ничего не боюсь.

Я уверена, что все будет хорошо.

В первую неделю июля Сара была весела, подвижна и почти не уставала, и это обстоятельство убедило обоих, что ребенок еще не готов к тому, чтобы появиться на свет. В прошлый раз накануне родов Сара чувствовала себя беспричинно вялой и апатичной, но сейчас она не испытывала ничего подобного, кроме разве легкого неудобства, которое доставлял ей большой живот. Она то и дело порывалась взяться за какое-нибудь дело, и Франсуа приходилось силой останавливать ее.

— В твоем состоянии уже нельзя ездить верхом, — говорил он ей, видя, что она собирается отправиться на прогулку или съездить в Шелбурн за какими-нибудь мелочами для нового дома. — Это опасно. Ты можешь родить прямо в дороге.

Но Сара только смеялась в ответ. Приближение родов она всегда чувствовала заранее. Сара просто не представляла себе, как это можно — просто взять и родить.

— Не дождетесь, сэр! Я знаю, что прилично, а что нет, — заявила она, однако ее шутливый тон не мог успокоить Франсуа.

— Смотри же! — сказал он, грозя ей пальцем. — Не то мне придется отшлепать твое сиятельство.

Уж я не посмотрю, что ты графиня!

На этом все закончилось, и Сара продолжала делать все так, как считала нужным.

И Франсуа хорошо понимал, что Сара старалась ради их нового дома, который на глазах превращался в настоящее чудо, удивительным образом появившееся посреди леса. Все соседи только и говорили об их доме, и хотя некоторым шале де Пеллеренов казалось слишком уж изысканным, не нашлось человека, который не отдал бы ему должное. Большинство же жителей Шелбурна тщеславно полагали, что шале даже станет новой достопримечательностью их мест.

Как-то вечером — после того, как Сара приготовила ужин и прибралась в кухне, а Франсуа закончил планировку гостиной в их новом доме, — она предложила ему прогуляться к водопаду.

— Мы не были там уже целую неделю, — сказала она, целуя его. — Мы как раз успеем вернуться засветло.

— Я устал, — мягко возразил Франсуа. — Кроме того, в моем положении опасно делать такие концы пешком. Как тебе известно, я жду ребенка и не могу…

— Это я жду ребенка! — возразила Сара, смеясь. — Я, а не ты. И я хочу прогуляться. Разве тебе неизвестно, что беременным женщинам положено во всем потакать? Кроме того, ты же сам слышал, что говорили женщины племени сенека: если я буду много ходить пешком, то у нашего малыша будут сильные ноги.

— Зато мои уставшие ноги будут гудеть, как колокола, — проворчал Франсуа, делая вид, что сердится. — Я уже немолодой человек, и мне необходим покой.

Франсуа только что исполнился сорок один год, однако выглядел он ненамного старше Сары, которой было двадцать семь. Тем не менее, стараясь рассмешить Сару, он поплелся за ней, притворно охая и хватаясь за поясницу. Сара же шла нарочито бодрым шагом, то и дело отпуская шуточки в его адрес и посмеиваясь. Минут через пять, однако, Сара резко замедлила шаги, а потом и вовсе остановилась. Поначалу Франсуа решил, что ей в башмак попал камешек, и, лишь нагнав ее и увидев ее побелевшее лицо, он понял, в чем дело. Видимо, у Сары начались схватки, и самым разумным в этой ситуации было вернуться на ферму, благо они не успели отойти далеко. Он уже открыл рот, чтобы предложить ей это, как вдруг Сара упала как подкошенная, и Франсуа поспешно опустился рядом с ней на колени.

— Что с тобой, Сара? Что случилось? — в испуге шептал он, но Сара не слышала его. Еще ни разу в жизни она не испытывала такой страшной боли;

Лицо ее покрылось крупными каплями пота, а каждый вдох давался с огромным трудом.

Франсуа не на шутку встревожился. Страх пронзил его своим острым копьем. Он не мог позвать никого на помощь, не мог даже добежать до фермы, чтобы послать кого-то из работников в Шелбурн, — он не мог оставить Сару одну ни на минуту. Они оказались в ловушке.

— Франсуа… Я не могу пошевелиться, — прерывисто проговорила Сара, и в ее глазах появилось испуганное выражение. Боль немилосердно терзала ее, но Сара сумела сообразить, что это вовсе не начало, а исход. Почувствовав, как ребенок в ее чреве начал свое движение, она схватила Франсуа за рукав и прошептала в панике:

— Боже, Франс! Я сейчас рожу!

— Нет, любимая, нет! — вырвалось у него. Не может быть, чтобы это случилось так быстро и просто, подумал он, памятуя о двенадцати часах страданий, выпавших на ее долю в прошлый раз. — Потерпи, милая, пожалуйста!

Он хотел поднять ее на руки, чтобы нести обратно на ферму, но Сара не позволила.

— Нет! — закричала она, корчась от невыносимой боли.

— Но, Сара, не можешь же ты рожать здесь, в лесу! — растерянно лепетал Франсуа, чувствуя себя совершенно беспомощным. — Ты же сама говорила, это не может случиться так быстро. Кстати, как ты чувствовала себя утром?.. — спросил он, внезапно что-то заподозрив.

— Не знаю, — простонала Сара, и в глазах у нее показались слезы. — У меня с самого утра ломило поясницу и болел живот, но я думала, что это оттого, что я слишком часто брала Александра на руки…

Александр был уже довольно тяжелым ребенком, но по-прежнему любил, чтобы его носили на руках.

— О боже! — ахнул Франсуа. — Так у тебя это продолжается с самого утра? Почему ты ничего мне не сказала?!

Ее лицо, искаженное мукой, на мгновение сделалось виноватым, и Франсуа удержался от дальнейших упреков. Тем не менее он еще не отказался от своего намерения донести ее до дома на руках.

Он не хотел, чтобы она рожала вот так, в лесу, на траве, но только он собрался подхватить Сару на руки, как она вся напряглась. Теперь уже Франсуа мог только помогать ей, поддерживая ее плечи и голову.

Сражаясь с приступами боли, Сара лишь хрипло стонала, изо всех сил напрягая мускулы. Лицо ее, еще недавно совсем бледное, стало багровым, пот градом катился по лбу и щекам, заливал глаза, а у Франсуа не было даже платка, чтобы вытереть пот. Он уже хотел разорвать свою рубашку, когда Сара вдруг издала пронзительный вопль, и он невольно вздрогнул, мгновенно припомнив, что означает этот крик. Выпустив плечи Сары, он поднял ей юбки и разрезал ножом свободные панталоны.

Сара вскрикнула еще раз, и ребенок — крошечная девочка — очутился прямо в подставленных ладонях Франсуа. Она была живая, здоровая и ужасно горластая — Франсуа понял это уже через несколько секунд.

— Сара… — сказал он, глядя на свою жену, которая лежала на траве с блаженной улыбкой на лице. — Когда-нибудь ты убьешь меня, Сара! Я слишком слаб, чтобы выносить все это!

Франсуа действительно чувствовал себя старым, усталым и разбитым, но он знал, что это только временно, минутная слабость, следствие пережитого волнения и что чудо, которому он только что стал свидетелем и которое имело к нему самое непосредственное отношение, стоит того, чтобы тревожиться и волноваться.

Наклонившись к Саре, он поцеловал ее, а она прошептала ему слова любви и благодарности. — Потом он перевязал и обрезал пуповину своим охотничьим ножом и, передав девочку Саре, сел на землю рядом с ней.

— На этот раз, как видишь, все прошло гораздо легче, — промолвила Сара, и Франсуа согласно кивнул. Он все еще был под впечатлением пережитого и никак не мог прийти в себя. Больше всего его удивляло выражение безмятежного, спокойного счастья, которое сменило гримасу боли на лице Сары.

— Как ты могла не почувствовать, что вот-вот родишь? — спросил он, стараясь унять дрожь в руках.

— Не знаю… — Сара смутилась. — Должно быть, я просто была вся в своих заботах.

С этими словами она расстегнула рубашку и приложила дочь к груди. Та быстро нашла сосок своим крошечным ротиком и, почмокав немного, затихла.

— Вот и доверяй после этого женщинам! — воскликнул Франсуа, воздев руки в комическом отчаянии. — Если у нас когда-нибудь будет еще один ребенок, я прикую тебя цепями к кровати, иначе ты снова родишь где-нибудь в лесу или на огороде.

Но, сказав это, он снова поцеловал ее, и Сара благодарно прильнула головой к его теплому плечу.

Они были в лесу дотемна — Саре надо было хоть немного восстановить силы; и только когда на небе зажглись первые звезды, а воздух стал прохладным, Франсуа сказал Саре:

— Позвольте отнести вас домой, мадам графиня. Или вы желаете почивать здесь, в этом райском уголке? Я лишь ваш покорный слуга, но я должен предупредить вас, что по утрам в этих местах выпадает холодная роса. Вы можете простудиться.

Да и ваше дитя нуждается в заботе.

— Пусть месье граф отнесет меня в наш замок, — величественно ответила Сара, и Франсуа бережно поднял ее на руки, стараясь не причинить ей боли.

Сара прижимала к себе дочь, закутанную в его замшевую верхнюю рубаху, и Франсуа нес обеих до самой фермы.

Когда Патрик и Джон увидели ребенка, который, пригревшись, спал на руках у Сары, их лица вытянулись, и Франсуа, не удержавшись, с самым серьезным видом объяснил им, что они нашли девочку в лесу. Поначалу это объяснение привело обоих юношей в еще большее замешательство, но в конце концов Патрик и Джон, выросшие на родительских фермах, разобрались, что к чему.

— Неужели все это произошло в лесу, по пути к водопаду? — спросил один.

— И так быстро? — недоверчиво добавил второй.

— Точно так! — уверил их Франсуа, любуясь ребенком. — Леди Сара даже не замедлила шага. Она у нас здорово научилась рожать!

— Надо будет рассказать матери, — удивленно проговорил Патрик. — У моей ма это продолжается часами, а когда ребенок рождается, па бывает уже так пьян, что засыпает, и ма сердится на него, что он не может увидеть малютку.

— Твой отец — просто счастливец, — отозвался Франсуа, внося свою жену в дом. Он старался не шуметь, поскольку работники уже уложили спать маленького Александра, и он даже не подозревал о том, что у него появилась сестричка.

— Как мы ее назовем? — спросила Сара, когда Франсуа уложил ее на кровать. Она выглядела совершенно измученной и даже отказалась от ужина, хотя Франсуа предложил ей разогреть то, что она приготовила накануне их безрассудной вылазки.

— Я хотел бы назвать дочь Евгенией, — признался он. — Но на английском это имя звучит не очень-то благозвучно.

— А как насчет Франсуаз? — спросила Сара, устраиваясь на мягкой перине. У нее слегка кружилась голова, но она отнесла это за счет обильной кровопотери.

— Не слишком оригинально, — заметил Франсуа, весьма, впрочем, довольный и тронутый ее выбором. — Но я хочу, чтобы и твое имя запечатлелось в нашей девочке.

В конце концов малышка получила имя Франсуаз Евгения Сара де Пеллерен; ее крестили в маленькой шелбурнской церкви в середине августа.

Заодно был окрещен по всем правилам и маленький Александр Андрэ.

К этому времени их новый дом был уже почти готов, и, хотя Сара не отходила от детей, она внимательно следила за тем, как продвигаются дела.

В октябре они уже переехали в новый дом, а старый по настоянию Сары разобрали.


В дневнике этому знаменательному событию было посвящено несколько страниц, и Чарли прочел их с улыбкой. Сара довольно подробно описывала, каким было их шале, и он понял, что за двести лет здесь почти ничего не изменилось. Дом, который построил для своей любимой Франсуа де Пеллерен, был сработан на совесть. Пусть он пережил своих хозяев, но не пережил их великой любви, зримым, осязаемым воплощением которой он являлся.

Чарли начал даже завидовать Саре и Франсуа, когда телефонный звонок отвлек его от размышлений. Сначала он не хотел брать трубку, но потом подумал, что это, должно быть, Франческа, которой не терпится поделиться с ним впечатлениями.

— Привет, Франческа, — сказал он, поднося к уху свой радиотелефон. — Ну как тебе, понравилось?

Но это была Кэрол, и Чарли на мгновение растерялся. Он не ожидал услышать ее.

— Франческа? И кто же эта женщина? — требовательно спросила Кэрол.

— Знакомая. Зачем ты звонишь? — Чарли чуть было не начал оправдываться. Кэрол застигла его врасплох, к тому же он понимал, что раз она сама позвонила ему, значит, случилось нечто серьезное.

О своем решении выйти замуж за Саймона она уже сообщила ему, а что касалось их развода, то решающее заседание суда должно было состояться только в конце мая.

— Зачем ты звонишь? — повторил он, все еще чувствуя неловкость. Это было глупо, но еще большим дураком Чарли почувствовал себя, когда подумал, способна ли вообще Кэрол ревновать его?

Или это время безвозвратно прошло?

— Я хочу тебе кое-что сказать… — проговорила Кэрол, и Чарли внезапно понял, что она чувствует еще большее смущение, чем он. На мгновение ему показалось, что он уже попадал в подобную ситуацию и знает, чем это закончится, но это ощущение исчезло так же быстро, как и появилось.

— По-моему, мы уже обо всем поговорили, — сказал он, имея в виду ее последний звонок. — И все, слава богу, уже решено. Так в чем же дело?

Его голос прозвучал почти раздраженно, и Кэрол неожиданно поняла, что Чарли вовсе не рад ее звонку, как было прежде. И все же желание поступить с ним порядочно все еще было сильно в ней, хотя Саймон прямо сказал, что она совершает глупость. По его мнению, Кэрол больше не обязана была отчитываться перед своим бывшим мужем, однако сама она придерживалась иной точки зрения. Кэрол хотела, чтобы они с Чарли оставались друзьями, а у друзей не должно быть друг от друга секретов.

— Ты уже говорила, что выходишь замуж, — нетерпеливо напомнил Чарли. — Припоминаешь?

— Я не забыла. Просто я должна сказать тебе кое-что еще…

Кэрол явно не собиралась отказываться от своего намерения выйти замуж за Саймона, и Чарли терялся в догадках, что такого важного она может ему сообщить. Но, какой бы ни была ее новость, он вовсе не был уверен, что хочет ее знать. Интимные подробности жизни Кэрол и Саймона его никак не касались.

— Ты что, заболела? — предположил он наугад.

— Не совсем, — загадочно ответила она, и Чарли неожиданно забеспокоился. Что, если с пей случилось что-нибудь ужасное? — спросил он себя, уверенный, что Саймон не сумеет позаботиться о Кэрол так, как смог бы он.

— Я беременна, — сообщила Кэрол, и Чарли успел только нащупать позади себя стул, прежде чем у него подогнулись колени. Он был так потрясен, что не мог вымолвить ни слова, а Кэрол продолжала виноватым тоном:

— Я стала такая некрасивая, капризная и противная… Понимаешь, я подумала, что ты не чужой человек и должен знать… А ты как считаешь?

А Чарли не знал, благодарен ли он ей за такое известие или он ненавидит Кэрол. Наверное, в том, что он испытывал сейчас, и любви, и ненависти было поровну, но сильнее всего была жгучая обида.

— А с чего это ты решила забеременеть от Саймона? — спросил он убитым голосом. — Почему не от меня? Ведь мы с тобой прожили почти десять лет, но ты не хотела, никогда не хотела детей.

И вдруг ты выходишь замуж за шестидесятилетнего старика — и трах! — он делает тебе ребенка, а ты вроде даже рада этому. Не знаю, может, я и не могу иметь детей, но ведь мы даже ни разу не пробовали по-настоящему!

Кэрол рассмеялась.

— Не скромничай, — сказала она, вспоминая аборт, который она сделала от него задолго до того, как они оформили свои отношения. — Дело не в тебе, а во мне. Мне уже сорок, и я боюсь, что другого шанса у меня может не быть. Кроме того…

Я не знаю, как объяснить это тебе, но на этот раз я, кажется, сама хочу ребенка. Может быть, если бы я забеременела от тебя, я, возможно, тоже этого хотела бы, но… Ведь этого не случилось, не так ли, Чарли?

Но все было совсем не так просто, и Кэрол знала это. В последние годы их совместной жизни она, очевидно, уже чувствовала, что Чарли — не тот человек, который ей нужен. Когда-то им было очень хорошо вместе, но юность ушла, а Чарли остался; он стал для нее живым напоминанием о прошедших счастливых годах, но и только. Саймон в этом отношении был совсем другим. На него Кэрол при всем желании не могла смотреть как на друга давней юности, каким ей порой представлялся Чарли. Саймон был мужчиной — мудрым, сильным, надежным, чем-то напоминавшим Кэрол отца.

Именно за такого человека ей и хотелось выйти замуж и иметь от него ребенка.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я звоню вовсе не затем, чтобы сделать тебе больно, — сказала Кэрол.

— Надеюсь, — машинально откликнулся Чарли, который никак не мог переварить услышанное. — Я вот думаю… Если бы ты забеременела от меня, то мы, наверное, все еще были бы женаты…

То же самое не раз приходило в голову и Кэрол.

— Наверное, — честно призналась она. — А может быть, и нет. Я иногда думаю, что все, что с нами случилось… или не случилось, — все это неспроста, все имеет свой смысл. Это случилось, потому что не могло не случиться.

— И теперь ты счастлива? — спросил Чарли, неожиданно подумав о Саре и Франсуа и их детях.

Быть может, где-то ждала его другая Сара — женщина, которая была назначена ему судьбой с самого начала, женщина, с которой он мог бы быть счастлив… Впрочем, все это было слишком похоже на сказку, чтобы Чарли мог действительно верить в это.

— Да, мне кажется, я счастлива, — честно ответила Кэрол. — Вот если б только меня немного поменьше тошнило… Чувствуешь себя совершенной развалиной. Единственное, что меня утешает, это мысли о ребенке.

Ее слова неожиданно тронули Чарли. Он почувствовал, что ребенок действительно много для нее значит — во всяком случае, когда Кэрол говорила о своей беременности, голос ее звучал так, словно принадлежал другому человеку, а не той Кэрол, которую он когда-то знал.

— Будь осторожна и береги себя, — сказал он искренне. — Кстати, что думает по этому поводу Саймон? Закупает вагоны пеленок? Что ж, для него это шанс почувствовать себя лет на тридцать моложе…

Говорить этого, конечно, не следовало, но Чарли не сумел удержаться. Он отчаянно завидовал Саймону. Он не только увел у него жену, но и сделал ей ребенка, чего сам Чарли так и не добился. Относиться к этому спокойно было выше его сил.

— Он готов прыгать до потолка — это его собственные слова, — с гордостью ответила Кэрол. — Теперь ты знаешь все мои новости из первых рук. Ну ладно, Чарли, пойду спать. Рада, что у тебя все в порядке. Ведь я не ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — согласился Чарли, хотя он никак не мог понять, почему это Кэрол так интересуется его делами. И потом, от кого это он мог узнать ее новости? Конечно, слухи как в Лондоне, так и в Нью-Йорке распространялись порой просто с космической скоростью, но ведь он-то, слава богу, находился далеко от обоих этих городов!

— От кого это я могу узнать про тебя здесь, в Шелбурн-Фоллс? — спросил он. — Если бы ты не позвонила, я бы так ничего и не узнал, пока не вернулся в Лондон.

— А ты собираешься в Лондон? — сразу насторожилась Кэрол. — Когда?

— Я еще не знаю… — неуверенно ответил Чарли.

Он действительно не знал. Новость, которую сообщила ему Кэрол, подействовала на него ошеломляюще, и он никак не мог прийти в себя.

— Будь осторожна, Кэрол, — снова сказал он. — Я позвоню тебе па днях.

Но он не был уверен, что исполнит свое обещание. Ему больше не о чем было просить Кэрол, не о чем умолять и не на что надеяться. Ее мужем станет другой мужчина, и она собиралась родить ребенка. Ему же предстояло устраивать свою жизнь самому. Жизнь без Кэрол… Теперь Чарли понимал это отчетливо. Когда он положил трубку, то некоторое время сидел неподвижно.

Чарли не сомневался, что это Сара помогла ему прозреть и набраться мужества. Чтение ее дневника незаметно, исподволь изменило его, сделало сильнее и решительнее, а главное — подарило ему надежду на новую жизнь.

Он все еще размышлял об этом, когда снова раздался телефонный звонок, и Чарли схватил трубку.

— Ну что еще, Кэрол? — спросил он нетерпеливо. — Ну что еще? Ты забыла сказать, что у тебя будет двойня? Или тройня?

Его голос прозвучал вовсе не так беззаботно, как ему хотелось, но это оказалась вовсе не Кэрол.

— Это я, Франческа, — сказала Франческа. — Я не вовремя?

Ее голос звучал настороженно, и Чарли аж зубами заскрипел от неловкости и досады.

— Извини, — сказал он. — Я думал, это звонит моя бывшая жена. Я только что с ней разговаривал. Кстати, я ждал твоего звонка и поэтому ей сказал: «Привет, Франческа!» А может, это и к лучшему. Она хотела сообщить мне еще одну потрясающую новость…

Чарли неожиданно поймал себя на том, что рассказывает о звонке Кэрол совершенно спокойно, даже с какой-то эмоциональной отстраненностью, словно о ком-то постороннем. Совсем не так реагировал он на предыдущий звонок своей бывшей жены. Быть может, он действительно начал выздоравливать?

— Она решила оставить своего приятеля? — поинтересовалась Франческа.

— Наоборот. Она позвонила, чтобы сказать: у нее будет от Саймона ребенок. Когда они будут сочетаться браком, Кэрол будет примерно на шестом месяце. Очень современно…

— И что ты обо всем этом думаешь? — осторожно поинтересовалась Франческа, по-видимому, ожидавшая от Чарли истерики или нервного срыва вроде того, что привел его к дверям библиотеки всего пару недель назад.

— Думаю, что в таком положении ей будет очень трудно найти свадебное платье по размеру, — отрезал Чарли. — Так что ей лучше поторопиться. Возможно, я просто ханжа, но мне не нравится, когда невеста с пузом. Кэрол следовало либо подождать с ребенком, либо поспешить с разводом… Последнее, впрочем, от нее не зависит.

Чарли чуть-чуть дразнил Франческу, которая никак не могла понять, что с ним происходит.

В какой-то момент она подумала, что с ним действительно случилась истерика, потом ей показалось, что он абсолютно спокоен, и это напугало ее еще больше. Впрочем, Чарли и сам не знал, что с ним творится.

— Я серьезно, Чарли, — выговорила она наконец. — Как ты себя чувствуешь? Может быть…

Может, тебе нужна моя помощь?

— Как я себя чувствую? — повторил Чарли. — Трудно сказать… Пожалуй, я огорчен и разочарован. Я жалею, что в свое время мы с Кэрол не завели ребенка, но если говорить честно, то мы оба не очень-то этого хотели. Я не хотел ребенка от нее, а она — от меня. Должно быть, это и было самым главным признаком того, что между нами не все благополучно, а мы этого не заметили… — Он вздохнул. — Но теперь все это в прошлом. Может быть, это прозвучит странно, но я чувствую себя свободным. Какие бы чувства я ни питал когда-то к Кэрол, все это в прошлом, и вернуть уже ничего нельзя. Я это понял. Она никогда не вернется ко мне. Она больше не принадлежит мне, и хотя мне до сих пор больно об этом думать, я чувствую, что раны затягиваются. Теперь, когда я прочел дневник Сары, мне захотелось иметь собственного ребенка… А может, в этом виновата твоя дочь. Словом, каковы бы ни были причины, я уверен, что действительно этого хочу. И знаешь еще что? — Он умолк, и Франческа затаила дыхание. Она чувствовала, что Чарли говорит искренне.

— Что? — мягко спросила она.

— Мне очень не хватает тебя! — решился Чарли. — Когда позвонила Кэрол, мне очень хотелось, чтобы это была ты. Ну а теперь что скажешь о дневнике Сары?

— Я как раз хотела тебе рассказать!.. Я проплакала над ним всю ночь. Это же ужасно — то, что с ней делал Эдвард. А все эти дети, которые умерли!.. Неужели одному человеку под силу вынести такое?! Во всяком случае — не мне.

— Я же говорил тебе, что Сара была очень мужественной и сильной женщиной, — с гордостью сказал Чарли. — Но дело не в этом. Самое главное, Франческа, это то, что теперь мы оба знаем: даже самое страшное можно преодолеть. Нам с тобой многое пришлось пережить, но теперь я уверен — мы справимся. Кстати, ты до какого места дочитала? — спросил он, вспоминая начало истории Сары.

Чарли даже завидовал Франческе, которая только-только открывала для себя эту удивительную и мудрую женщину, однако он надеялся когда-нибудь перечитать дневники Сары еще раз.

— Я сейчас читаю про то, как она плывет на корабле.

— Отлично.

Чарли и Франческа понимали друг друга с полу слова, словно они оба принадлежали к одному тайному обществу, и в другое время Чарли обязательно порадовался бы этому, но сейчас его занимала другая мысль. Она пришла ему в голову чуть ли не в тот момент, когда он впервые увидел Франческу, но только теперь он мог надеяться, что из его затеи что-нибудь выйдет.

— Как ты посмотришь, если я приглашу тебя на свидание? На настоящее свидание, Франческа. Мы закажем столик на двоих в каком-нибудь ресторане и пригласим кого-нибудь посидеть с Моник.

А можно сделать еще лучше: я отвезу ее к Глэдис — Моник там понравится.

— Я не возражаю. — Франческа ответила слишком поспешно. Ей тоже хотелось сделать что-нибудь приятное Чарли в благодарность за его доверие, за то, что он дал ей прочесть дневник Сары. — Когда?

— В субботу сможешь? Если, конечно, ты не занята. — Его голос звучал удивленно и радостно — очевидно, он все-таки не надеялся, что Франческа согласится.

— Хорошо, в субботу, — согласилась она.

— Я заеду за тобой в восемь, — пообещал Чарли. — А ты постарайся прочесть побольше — я захвачу для тебя следующую тетрадь.

Они попрощались, и Чарли первым повесил трубку. Сегодняшний день был очень длинным и не самым легким: Сара родила второго ребенка, Кэрол собиралась родить первого, а он назначил свидание Франческе. И при мысли об этом Чарли захотелось пройтись колесом и запеть во все горло.


Глава 9 | Наваждение | Глава 11



Loading...